32

- Как нет?
- Матушка… - Анна задрожала, - кажется, я его не положила на место, вот и…
- Ты не положила на место драгоценное ожерелье? Ты его бросила, как безделушку? Бабушкин подарок?
- Матушка, я его обязательно найду.
- Ищи, - голос Дарьи Васильевны мог показаться спокойным. Но Анна знала, какая ярость скрывается за этим спокойствием. – И тебе же будет лучше, если ты его к вечеру найдёшь. Я попозже вернусь.
Дарья Васильевна вышла. Анна опустилась в кресло, закрыла лицо ладонями. Лучше бы ей к вечеру провалиться куда-нибудь подальше от всех.
Привычная горячая вина обожгла душу. Теперь она ещё и ожерелье не уберегла. Да что это с ней? Есть ли на свете более глупые люди? Вспомнился презрительно-холодный взгляд матери, и сердце подсказало новые характеристики для себя – есть ли на свете более мерзкие и гадкие? Как тут не согласиться с мнением матери, которое оно прочитала в её глазах? И Анна согласилась…
Но потом…
Сердце переполнилось горечью. Впиталось ею сполна, едва не замерло, уже навсегда, и отторгло вину, несогласное с ней.
Всё!!! Это уже слишком! И ожерелье – это её вещь, она вправе распоряжаться им по собственному разумению. Бабушка, подарив, пожелала, чтобы оно принесло ей счастье. Вот она и пыталась своё счастье найти.
Матушка…
Матушка не такой уж и друг, как твердит с детства.
«Я желаю тебе добра!» - вспомнились её обычные заключения после наставлений и распоряжений.
А какое добро она обрела?
Она потеряла своё дитя. И какое может быть теперь счастье?
По мнению матушки, жизнь с богатым деспотичным стариком – вот её удел.
«Ах, матушка… Вы не правы… Ваша забота стала невыносимой для меня. Отныне я сбрасываю её со своих плеч. Вы… не мой друг. Да, я натворила бед. Да, я виноватая. Да… я не буду ни в чём Вас упрекать. Вы сделали так, как посчитали правильным... Но позвольте же и мне стать хозяйкой своей жизни… Всё…».
Анна подошла к зеркалу, вгляделась в своё отражение. Ужаснулась. Это она? Когда она стала такой страшной?
Как же так? Каждый день она смотрела на себя и не видела?
Сегодня бал. Последний в этом сезоне. Сегодня она увидит Александра, и он обязательно ей что-нибудь скажет. Что-то… если не доброе, значит, ободряющее… Он мужчина. Он многое может.

Теперь у Александра был не только старый Гаврила, теперь у него было около двух десятков слуг. В деревенском поместье гораздо больше, но в городе для холостяка больше и не требовалось.
И одно из первых распоряжений молодого хозяина было весьма необычно. Но очень привлекательно.
- Плачу сто рублей золотом, - заявил он своим работникам. – А если выполните моё распоряжение на этой неделе, то сто пятьдесят.
Это было невероятно. Гаврила покачал седой головой, и вечером, когда стелил Александру постель, буркнул неодобрительно:
- Не доводись… лёгкому человеку… отцово богатство.
Яснее выразиться не посмел, хотя позволял себе многое, так как был с Александром с его малых лет.
- Ох, Гаврила, да я бы гораздо большее отдал за эту вещь.
Гаврила задумался, застыл со свечой в руке.
- Ну… коли так… тогда я тоже поспрашиваю знающих людей. Какое, говорите, ожерелье? Серебристое, с голубыми камушками? Может, и найдётся…
И в последующие дни несколько десятков господских слуг, наскоро выполнив свои домашние дела, спешили по своим знакомым, расспрашивали, выискивали. Нашли.
Нашёл всё тот же Гаврила.
- Барин, говорят, у Петьки, сына сапожника на Мясницкой, появилась интересная вещица. Он всё норовит продать её, да пока покупатель не находится. Больно много просит.
- Много просит, говоришь? Пойдём-ка на Мясницкую, купим…