Возвращение писателя. Глава 15. Триумф Веры

Когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая всё вокруг в золотистые тона, телега остановилась у ворот гатчинского дома. Дом встретил их сияющими окнами и распахнутой настежь дверью. На крыльце, скрестив руки на груди, стояла Вера, окруженная детьми. Все были нарядны. На Вере было роскошное малиновое платье, шитое золотом — образ хозяйки-распорядительницы был исполнен безупречно. Маленькая Катя, в накрахмаленном белом платьице, тоже шитом золотом, нетерпеливо подпрыгивала на месте, а Коля старался держаться с важностью, подобающей будущему кавалеру. Костюм Коли удивлял ещё больше. Ну, ладно, Вера и Катя, всё-таки, женщины. Все женщины наряды любят.  На Коле был голубой камзол с кружевами. Понятно, что это Вера так нарядила его. Но откуда? Что за маскарад? Неужто шито на заказ? И, для полноты картины – корзины с яблоками в руках Веры и Коли.  Борис был удивлён и растроган.  Всю жизнь он знал Веру как человека практичного. А тут… Такой парад, ну, совершенно не в её духе. Да! Вот так сюрприз! Эффект Вере произвести удалось.

— Ну, наконец-то! — провозгласила она вместо приветствия, как только Борис помог Елене выйти. — Я уж думала, вы решили заехать по пути в Париж.
Извозчик принялся за разгрузку. Решили не заносить узлы сразу в дом, а складывать их прямо на газон. Борис Андреевич помог Елене выйти из экипажа. Она стояла, оглушенная тишиной и запахом прелой хвои, не смея сделать и шага.
Катя подбежала к Елене, замерла в глубоком, хотя и не слишком ловком реверансе, и прошептала, глядя на неё снизу-вверх:
— Ваше Высочество, добро пожаловать в замок!
Елена Андреевна растерянно моргнула, переводя взгляд на Бориса. Иван Петрович, посмеиваясь, наклонился к её уху:
— Это всё Вера. Сказала Кате, что мы везем необыкновенно важную даму. Ну, а у ребенка воображение живое — раз важная, значит, принцесса. Не иначе.
Катя тем временем уже тянула Елену за край пальто, засыпая её вопросами:
— А где же ваши фрейлины? Неужели их похитили злые колдуны? И почему у вас такая простая карета, Ваше Высочество? Неужели на вас в лесу напали разбойники?
 Борис Андреевич, подыгрывая, важно ответил племяннице:
— Именно так, Катенька. Разбойников было целое полчище, но мы с Иваном Петровичем и Степаном отбились. Теперь они нас больше не догонят.
Иван подтвердил:
– Ух, как мы их лихо отделали! Я их – шпагой! А дядя Боря – из пистолета! А Степан – дубиной. Как даст разбойнику по башке – башка в живот проваливается. Извозчик – кнутом. Они так плакали, просили отпустить… Мы их отпустили.
При всём при этом Иван показывал жестами, как это было.
Дети заливались хохотом.
Елена Андреевна присела перед девочкой, и на её лице впервые за долгое время появилась тень настоящего, беззаботного веселья.
— Фрейлины остались во дворце, милая Катя. Я решила, что в Гатчине мне будет лучше одной.

Вера стояла на крыльце и улыбалась, потом подошла к Елене Андреевне, стремительно окинула её оценивающим взглядом и, удовлетворенно кивнув, взяла за руку.
— Я — Вера, кузина этого непутевого человека. Пойдемте скорее в дом, пока самовар не лопнул от возмущения. Борис, Степан, тащите чемоданы и не смейте наследить в прихожей — я только что велела натереть там полы воском!
Потом Вера, обняв Елену за плечи, повела по комнатам, и это был настоящий триумф.
 — Пойдемте, дорогая, я всё вам покажу. Мы очень старались. Уж, простите, Ваше Высочество, если что не так.



Вера язвила на каждом шагу, но за этой колкостью скрывалась огромная гордость за проделанную работу.
Когда они подошли к отведенной Елене комнату, та замерла на пороге. После темной конуры на Садовой это помещение, залитое светом поразило её. Стены были оклеены обоями нежного бежевого цвета, напоминавшего топленое молоко, а по ним бежал едва заметный узор из фиалок. На подоконнике в нарядных горшках цвели настоящие пармские фиалки, наполняя комнату тем самым пудровым ароматом, который Елена так любила.
— Вот ваша спальня. Окна на восток, чтобы солнце будило вас раньше, чем Борис начнет скрипеть своим пером.
— Вера сама выбирала шторы, — рассказывал Борис, стоя в дверях. — И кресло у окна — специально для чтения.
Елена Андреевна коснулась рукой мягкой ткани покрывала и вдруг быстро отвернулась, чтобы скрыть набежавшие слезы.
— Это... это слишком прекрасно, Борис Андреевич. Я не заслужила такой заботы.
– Катенька, ты слышишь? Наша гостья недовольна! Ах, простите великодушно, Ваше Высочество, — Вера шутливо поклонилась, лукаво блестя глазами. — Замок еще не вполне готов к вашему монаршему визиту. Изволите видеть, старинные гобелены застряли во Фландрии — ткачи не успевают к сроку. Шелка везут караваном прямо из Китая, так что окна пока пришлось занавесить скромным питерским ситцем. Ну а тронный гарнитур... трон, как и полагается, заказан самому Гамбсу, но мастера в столице нынче капризны, извольте подождать до зимы!
Катя от такого рапорта пришла в полнейший восторг, строго закивав головой:
— Да-да, матушка! И ковры из Персии тоже пускай поторопят! А то принцессе холодно ножками ступать.
Елена Андреевна не выдержала и искренне, звонко рассмеялась, утирая слезы кончиками пальцев. Напряжение и неловкость растаяли без следа.
— Ну, раз из Китая, — улыбнулась она, — тогда я готова подождать. Пожалуй, этот ситец напоминает мне о лучших днях.
— Вы заслужили покой и красоту, – сказал Иван, –…. Я понимаю, что Вы устали и Вам хотелось бы остаться здесь прямо сейчас и отдохнуть, но потерпите немного. Нас ещё ждёт ужин. Пошли дальше! …
– А здесь — гостиная, – говорила Вера, –   Самый главный конфуз вышел с придворным оркестром. Новый концертный рояль лично для Вашего Высочества выписан из самого Берлина, от фабрики «Бехштейн». Проверенный мастер уже упаковывает его в бархат, чтобы везти через три границы. Но поскольку пароход задержался из-за шторма в Балтийском море... — Вера заговорщицки понизила голос, — временно, сугубо временно, нашему капельмейстеру Борису пришлось починить вот этот старый инструмент. Видите этот рояль? Нам пришлось вызвать настройщика немца из города. Он ворчал три часа, утверждая, что инструмент «простужен». Я ответила ему, что если он его не вылечит, то сам отправится пешком до вокзала.
Елена Андреевна шла за ней, касаясь пальцами чистых скатертей и корешков книг, и в глазах её стояли слезы. Борис, шедший следом, поймал её растерянный взгляд и шепнул:
— Привыкайте! Она такая. У неё сердце из чистого золота, но обернуто оно в колючую проволоку.






Праздничный ужин накрыли в столовой, залитой закатным солнцем. Старые дубовые панели еще хранили запах свежего воска. Вера, несмотря на суету переезда, умудрилась организовать всё по высшему разряду.
— Прошу к столу, господа! — торжественно провозгласил Иван Петрович, отодвигая стул для Елены Андреевны. — В Гатчине аппетит просыпается зверский, так что церемонии отставим на потом.  — За новую хозяйку этого дома! — Иван Петрович поднял лафитник с ледяной домашней наливкой, настоянной на смородиновом листе. — Пусть здесь всегда поют только от радости, а единственными разбойниками, которые осмелятся вас беспокоить, будут вот эти двое! — он указал на Колю и Катю.


Ужин в прошел в атмосфере небывалого оживления. Меню было по-деревенски щедрым, но с претензией на столичный вкус. Главным украшением стола стал огромный судак по-польски, томленый в белом вине, щедро засыпанный крошеным яйцом и зеленью. Рядом дышала паром горка молодого картофеля с укропом, гордо возлежала запеченная утка, издавали ароматы домашние соленья, а в центре красовался страсбургский пирог (паштет в тесте), который Борис привез из города. Рядом стояли графин с домашней наливкой и запотевшая бутылка старого вина из запасов Бориса.
Иван Петрович без умолку шутил, рассказывая о том, как Степан «сражался» с печными дымоходами, а Коля с Катей наперебой пытались угостить «принцессу».
— За новую жизнь в старом доме! — провозгласил Борис, поднимая лафитник.
— Папа! — надулась Катя, обгладывая корочку пирога. — Разбойники не едят варенье, а я собираюсь угостить принцессу нашим крыжовенным, из Гатчинского сада!
— А я слышал, — вставил Степан, стоя у буфета и сдерживая улыбку, — что принцессам положено есть только розовые лепестки в сахаре. Как же мы теперь с судаком-то быть?
 Елена Андреевна, пробуя нежную рыбу, почувствовала, как тепло разливается по телу. После пустых щей Садовой улицы эта еда казалась божественной, но еще слаще была эта легкая, беззлобная перепалка.
— Борис Андреевич, — обратилась Вера, подкладывая брату еще картофеля. — Ты посмотри на Ивана! Он так усердно «проверял» крепость наливки, что боюсь, завтра нам придется нанимать еще одного инженера для починки забора.
— Верочка, инженер без дегустации — что скрипка без канифоли! — парировал Иван Петрович под общий хохот. — Я, может, только сейчас обрел ту самую точность глаза, которая нужна для окончательной проверки паркета!
Вино было терпким и теплым. Вера продолжала командовать, подкладывая Елене лучшие куски и одновременно поддразнивая брата его «писательской ленью», но общая атмосфера была наполнена искренним теплом.
Елена Андреевна впервые за долгое время ела с аппетитом. Она слушала перепалки кузенов, и на её лице заиграла та самая улыбка, которую Борис когда-то видел на театральных афишах — живая, светлая и величественная.

Борис Николаевич, глядя на разрумянившуюся Елену, на счастливую сестру и шумных племянников, понял: это был самый правильный поступок в его жизни.
— Знаешь, Борис, — Вера прищурилась, глядя на брата через край бокала, — кажется, из твоей затеи с «пьяным прудом» действительно вышло что-то путное. По крайней мере, в этом доме снова пахнет жизнью, а не пыльными рукописями.

Когда подали чай с тем самым «изумрудным» крыжовенным вареньем, прозрачным и густым, разговоры затихли, сменившись уютным позвякиванием ложечек о тонкий фарфор.
Вера, чуть подавшись вперед, коснулась руки Елены.
— Дорогая, я не хочу вас утомлять сегодня разговорами о заботах, но всё же не могу не поделиться... Я уже навела справки в Гатчине. Здесь столько почтенных семейств, чьи дочери просто мечтают о приличном учителе вокала! — Вера воодушевленно зашелестела чайной ложечкой. — Я говорила с супругой полковника из местного гарнизона и с директрисой женской гимназии. Они в восторге от мысли, что у нас в городе поселилась настоящая оперная дива. Частные уроки, музыкальные вечера... Вам не придется скучать, Елена Андреевна!
Елена Андреевна замерла с чашкой в руках. В её глазах мелькнула надежда, смешанная с робостью — возможность самой зарабатывать на жизнь в этом тихом месте казалась ей высшим благом.
— Вы полагаете, Вера Николаевна, я действительно могла бы преподавать?..
— Полагаю? Я в этом уверена! — воскликнула Вера. — Мы составим расписание так, чтобы у вас оставалось время и на прогулки, и на чтение.
И Вера стала подробно расписывать Елене, какая работа ей предстоит.
— Так, — решительно прервал её Борис Андреевич, заметив, как Елена невольно выпрямила спину, словно готовясь к новой битве за существование. — О делах — потом! Никаких расписаний и полковничьих дочек сегодня. Гатчина — это прежде всего покой. Давайте договоримся: неделю вы только дышите воздухом, гуляете в парке и привыкаете к тишине. А гимназии и уроки подождут.
— Борис прав, — подмигнул Иван Петрович, подкладывая себе еще пирога. — Сначала нужно как следует обжить это кресло у окна, а уж потом брать в руки дирижерскую палочку.
Елена благодарно кивнула, и напряжение, едва успев возникнуть, растаяло в теплом паре вечернего чая.

После десерта, когда за окнами совсем стемнело, Борис Андреевич тихо попросил:
— Елена Андреевна, если у вас остались силы... спойте нам. Гатчина еще не слышала вашего голоса.
Она не стала ломаться и пошла к роялю. В комнате воцарилась тишина. Было слышно, как бьется о стекло ночная бабочка. Даже дети затихли ненадолго. Сев за старый, но хорошо настроенный рояль в гостиной, Елена взяла несколько аккордов. Под её пальцами родилась знакомая, щемящая мелодия. Она выбрала романс Чайковского "Растворил я окно". Её голос, теперь уже не форсированный, как на большой сцене, звучал интимно и тепло, заполняя каждый уголок дома. Катя слушала, затаив дыхание, окончательно убедившись, что принцессы поют именно так. «Елена Андреевна
Когда прозвучали первые слова: "...растворил я окно, стало душно невмочь...",. Но когда голос её окреп и зазвучал в полную силу на фразе: "...заливается целую ночь напролёт, над душистою веткой сирени…", Борис увидел, как Елена прикрыла глаза. Она пела уже не для них, и даже не для себя — она пела самой этой осени, этому дому и новой свободе, которую обрела под его крышей».


Когда последние звуки затихли, наступила благостная тишина. Борис Андреевич поднялся. Ему нужно было возвращаться в Петербург — дела не ждали.
— Ну что же, — сказал он, галантно целуя руку Елене Андреевне. — Я оставляю вас в надежных руках Веры и Кати. Спите спокойно. Здесь нет чужих за дверями. Только сад и тишина.
Уже садясь в дрожки, он оглянулся на освещенные окна дома. Там, за занавесками с фиалками, начиналась новая жизнь, которую он сам, словно архитектор, выстроил из петербургских руин. И на душе у него было удивительно легко.

http://proza.ru/2026/03/09/1288

Уважаемые читатели! Повесть ещё в процессе написания. Вопрос к вам: не переусердствовал ли я с одеждой? Может стоит одеть Веру и детей попроще? Если меня убедят, я их переодену.