По делам да воздастся. Глава 2

1942 год, осень, Сумская область Украины...

      Партизанское соединение Сидора Ковпака, после рейда на
Брянщину, расположилось на короткий отдых в Спадщанском лесу,
что возле города Путивля. Это были родные края командира, да и
большинства партизан. Пока немцы не обнаружили “народных
мстителей”, они приводили себя в порядок: мылись, брились,
штопались. Чистили оружие: винтовки, пулемёты, автоматы, пушку
“сорокопятку”.
      Не менее важное – подготовили возле болота на обширной
поляне, обрамлённый низкорослым молодым, подросшим после
пожара, ельничком, аэродром, с заготовкой трёх костров по
периметру: ждали с “Большой Земли” “подарки” и радиста.
Последнее было особенно важно, поскольку связь с Москвой
делала соединение зримой частью большого партизанского
движения на всех оккупированных территориях страны; включало
их в единые планы по проведению военно-диверсионных операций
на Сумщине.
      
      Штаб Сидора Артемьевича располагался в одной из землянок,
вырытой ещё год назад, когда только создавался партизанский
отряд путивлян. Проведя короткое совещание, штаб целиком
отправился на аэродром: время прибытия самолёта неумолимо
приближалось.
      Костры уже горели, и командиры с напряжённым вниманием
вглядывались в ночную темень и прислушивались к звукам,
доносящимся с востока. Наконец, послышался  ровный гул и
неприхотливый У-2, бабочкой впорхнул из темноты и, подпрыгивая
на неровностях, уже с глохнущим двигателем, легко прокатился
по поляне и замер с теряющим обороты винтом.
      С радостными лицами, на которых играли отблески костров,
партизаны устремились к самолёту. Встреча с прибывшими,
разгрузка груза и погрузка двоих раненых, проходила в
ускоренном темпе.
      Сидор Артемьевич крепко обнял лётчика, по ходу спрашивая,
как прошёл полёт. Затем обернулся к радисту и был несколько
поражён – это была девушка и довольно миловидная, скорее –
красивая!
      Пожимая руку, спросил имя.
      - Настя я... – сгоняя напряжение с лица, устало
улыбнувшись, ответила девушка: – Хорошенко... Короткая
стрижка, пилотка и капюшон брезентового плаща – гармонично
смотрелись вместе с миловидным лицом, что подспудно отметил
командир.
      
                ***
Парней, отправлявшихся на войну, среди которых был и
Панас с Ванькой Дедовым, провожали, как и было принято, всем
селом! Гармошка, даже танцы и – слёзы.
На фоне наступившего лета, с его расцветшей природой,
жарким солнцем и короткими дождями, людские слёзы, горестные
лица, прощальные объятия и наставления - смотрелись
неестественно.

      С горячей напутственной речью, перед неровным строем
новобранцев, выступил парторг колхоза. Сначала голос у него
срывался в волнении, а потом окреп:
- На святое дело идёте, хлопцы, - Родину защищать от
фашистского зверя! Не подведите, не посрамите предков наших,
защищавших страну, в своё время, и от татарвы, и других,
желающих сменить нашу народную власть Советов! А победа будет
за нами, как сказал наш вождь, товарищ Сталин! Будьте достойны
слов и веры его! – потом парторг чуть замялся и закончил тише:
- В общем, возвращайтесь домой живыми...
Разноголосые крики из толпы колхозников, поддерживающие
парторга, утонули в звуках местного оркестра – двух гармошек и
барабана, лихо изобразивших марш “Прощание славянки”.

      После официальной части, Панас, попрощавшись с родными,
всё оглядывался, всматриваясь в сторону разъезда, ожидая
приезда Насти. В последнем письме она обещала приехать, но,
похоже, что-то помешало. Да и небо загрустило налегающими на
солнце серыми тучами, предвещая дождь, что только усилило
печаль парня...

Тогда, в мае, после танцев, они, взявшись за руки, ушли
на окраину села, и просидели под вербой на берегу речки, на
поваленном дереве, всю ночь. Всё вокруг: природа с её
невероятными ароматами цветов, трав, воды; мигающие звёзды в
вышине; напоённый мёдом воздух и далёкая песня - 
воспринималось как сказка, как то, что воспето веками, но
приходит к каждому в своём, неповторимом облике...

      Тут впервые Панас и обнял девушку, и робко поцеловал. Те
счастливые минуты сохранились внутри парня горячим, сладким
комком воспоминаний, наполняя всё его существо невероятным
чувством любви.
      Расставаясь, когда сквозь утренний туман солнце уже
наполняло светом и теплом прохладные поля, сады и посадки;
когда нарастало пение птиц – договорились писать друг другу и
обязательно встретиться вновь.
      Осыпая Настю трогательными поцелуями, Панас пытался
надышаться ею, раствориться в ней и навсегда запомнить этот
чарующий миг.
      
                ***
Как и мечтал, попал в танковые войска. А Ивана не взяли в
танкисты из-за роста и отправили в артиллеристы.
      Время в “учебке” пролетело быстро – все рвались на фронт,
который только приближался и пока не катился назад. Но
повоевать парню пришлось не долго: в одном из боёв под
Можайском, его танк  подбили. Вместе с напарником, он успел
выбраться из горящей машины. Но взрыв боекомплекта мощно
отбросил Панаса куда-то и погрузил во тьму...
А дальше был плен, полевой концлагерь, попытка побега,
которая закончилась тем, что его, вместе с большой группой
таких же непокорных, отправили в один из лагерей смерти –
Бухенвальд.

      Пленных везли по железной дороге в теплушках, наглухо
закрытых, с нарами, на которых и располагались узники. Однако
нар на всех не хватала, поэтому некоторые просто лежали на
полу. Попадались и раненые. Их стоны бередили душу
дополнительно, отчего Панас даже пытался затыкать уши. К тому
же терпкий смрад от потных, немытых тел; гниющих ран, грязной
одежды – давил лёгкие и терзал нос. Вони добавляли и трупы
умерших тяжелораненых, которых не убирали – их складывали в
торце - дабы не нарушить учёт. Немцы к этому относились
строго!
      Окна были заколочены, поэтому определить – где ехали, что
творилось вокруг, можно было только по звукам снаружи, да по
крикам охраны.
      Кормили раз в день и то не всегда. Тогда эшелон
останавливался на какой-либо станции; со стуком сдвигалась
дверь и охранник забрасывал буханки плесневелого эрзац-хлеба,
а затем – ставил вёдра с водой, предварительно затребовав
пустые. Вот и всё кормление.

Панас лежал на нарах и ощущал себя в кошмарном сне,
ожидая, когда же он кончится. Подспудно-то понимал, что всё
только начинается – впереди лагерь смерти!

Сутки тягостно мелькали под стук колёс и казались
бесконечной удушающей цепью, накинутой на шею. Как-то, в
очередной раз, поезд стал тормозить, лязгнули вагоны и эшелон
остановился. Послышались топот сапог, крики и команды конвоя,
стуки открывающихся дверей – похоже, приехали...

Пленных встретил серый перрон с типичным немецким
вокзалом, оцепленный солдатами с рычащими, рвущими поводки,
овчарками. Тут же стояла колонна из тупоносых грузовиков с
высокими бортами.
Панас осмотрелся: вдали, за городом, виднелись вершины
гор. Они выглядели тёмно-зелёными из-за хвойных деревьев. На
них нанизалось небо, напичканное унылыми облаками.

      Подгоняемые эсэсовцами, узники грузились в кузова машин.
Мёртвых складывали в отдельные грузовики. Туда же забрасывали
и тех, кто уже не мог самостоятельно передвигаться.
Панас смотрел на все эти ужасы и леденел и душой, и
телом. Рассудок мутился. Однако, когда перед ним паренёк,
одетый как все в тряпьё, не смог с первого раза залезть в
кузов – Панас напрягся и незаметно от эсэсовцев, подтолкнул и
поддержал теряющего силы собрата по несчастью.
В кузове они оказались рядом, и паренёк, проясняя взор,
унимая дрожь в теле и голосе, сказал:
- Дякую, тебэ, хлопчэ. Врятував ты мэнэ...
- Нэма за що, - прошептал в ответ Панас и уточнил: - Ты с
Украины?
Тот кивнул в ответ:
- Зи Львивщины...
- А я слободской, с Белгородщины.

Так Панас познакомился с Василём Терещком. Как выяснилось
позднее, ярым поклонником идей украинского национализма, и
одного из его вождей - Андрея Мельника.

Тем временем, они, по дороге, которая шла в гору,
подъезжали к лагерю. Их встречала, в основном, знакомая
картина: в несколько рядов забор из колючей проволоки;
сторожевые вышки с торчащими дулами пулемётов и мелькающими
тенями охранников. Дорога упиралась в здание, со вторым этажом
над воротами, с часами вверху и немецкими флагами. Над
коваными воротами - надпись в железе: “Jedem das Seine” –
“Каждому своё”. Внутри лагеря виднелись ряды бараков,
деревянных и каменных, в таком количестве, что всё напоминало
городок с улочками.  Ещё бросилась в глаза, чуть далее,
высокая прямоугольная труба, очевидно, крематория, которая
дымила, разнося характерные, тошнотворные запахи.

Выгрузка, построение в колонну и вхождение внутрь –
проходили под окрики, удары прикладами и выстрелы в
измождённых, упавших от бессилия людей.

Затем было построение на площади – аппельплаце - и
знакомство с начальством, в частности, комендантом лагеря
Германом Пистером. Переводчик чётко разъяснил порядки лагеря,
где почти все нарушения, даже мелкие, сурово наказывались,
чаще – расстрелом на месте и отправкой тела в крематорий. Реже
– карцером с тем же конечным исходом.
      Далее узников постригли, обмыли в душе, провели
дезинфекцию в бассейне, наполненном грязно-коричневой
жидкостью. Выдали полосатую одежду с номерами на белом
квадрате и особыми цветными треугольниками. Они обозначали и
национальность, и принадлежность к определённой категории
узников, например: красные - политические, зелёные -
уголовники, красные перевёрнутые военнопленные, в виде звезды
Давида - евреи.
      
      Когда Панас зашёл в барак, испытал дополнительный шок –
нары были под потолок и разбиты на секции, в которых
помещалось по нескольку человек! Как говорится, людей набивали
сюда как сельдей в бочку. Присматривал за бараком старший, или
капо.
      Распорядок жизни был жёсткий: ранний подъём, поверка-
пересчёт узников на плаце, сбор умерших для крематория и
отправка выживших на работу.
      
      Панас попал к тем заключённым, которых возили на работу в
близлежащий военный завод по изготовлению стрелкового оружия.
      Очень скоро Панас понял, что выжить здесь, в принципе, не
возможно. Себя ощущал мертвецом, который ещё что-то
соображает, ходит по команде, при виде начальства резво
снимает шапку с поклоном; работает, то ли ест, то ли нет и в
конце дня падает на нары в забытьи...
      
      И в этой кромешноё безнадёге, однажды, после отбоя, его
кто-то тронул рукой и зашептал:
      - Панасэ, злизай на хвилинку, размова е...
      Панас протёр глаза – его теребил Василь!
      
      Одет он был как все узники, но выглядел не таким
измождённым и цвет треугольника был непривычный, какой-то
серый.
      Панас превозмогая усталость слез с нар и поплёлся за
Василём. Приход украинца, подспудно всеял какие-то смутные
надежды – ну, хотя бы быть не одиноким в этом аду.
      Они вышли из барака. Ночь с одноглазой луной, прячущейся
за редкими облаками, никак не подействовали на Панаса – он всё
здесь воспринимал с давящим смертельным страхом. Тем временем,
придерживаясь теней, крадучись, добрались до блока, который
находился в самом конце “улицы”. Здесь была пристройка,
очевидно для охранников. Василь постучал явно условным стуком,
отворилась дверь, и они вошли в помещение тускло освещаемое
лампочкой на потолке...