Книжный фасад. Литературный коллаж Боба Макара

Прогулка по стене вместо читального зала

Фасад книжного магазина в университетском районе Дубны — это не просто стена. Это развёрнутый книжный шкаф, где корешки заменены персонажами, а суперобложка нарисована акрилом по фактурному грунту. Боб Макар, художник-визионер, не иллюстрирует классику в привычном смысле — он вступает с ней в диалог. Иногда почтительный, иногда хулиганский, иногда неожиданно глубокий.

Прохожий, идущий слева направо, совершает путешествие по литературе. Не хронологическое и не жанровое, а ассоциативное — как работает память, когда мы бродим по библиотеке, цепляясь взглядом за знакомые имена. Пушкин соседствует с Линдгрен, Чехов — с былиной. И в этом соседстве — не эклектичный хаос, а единый принцип: все книги говорят об одном. О желании, о власти, о свободе, о любви, которую не замечают, и о силе, которая снимает разбойника с дерева.

Руслан и Людмила: русалка на ветвях как вход в сон

Композиция начинается с Пушкина. С самого узнаваемого, самого сюрреалистического образа из пролога к «Руслану и Людмиле»: «Русалка на ветвях сидит». У Боба Макара, как и юного Пушкина, русалка не тонет, не мучается, не заманивает. Она сидит на ветвях — как птица, как странный плод, как существо, застрявшее между стихиями. Вода и воздух, рыбий хвост и дерево — это уже не иллюстрация, а визуальный парадокс, подчёркнутый мультипликационной манерой художника.

Рядом — дружина, выходящая из моря, спокойного и домашнего, как пруд в Дубне возле ТЦ "Маяк". Богатырь с косичками на белой бороде, воины, как строй баллистических ракет, — вся эта сцена задаёт тон: мы попали в мир, где чудеса происходят без объяснений, как в сказке, но с привкусом взрослой иронии. Пушкин здесь — не хрестоматийный классик с бронзовым памятником, а источник живых, почти галлюцинаторных картинок. Боб Макар это чувствует и передаёт зрителю.

Фрекен Бок и Карлсон: выбивалка как инструмент психоанализа

Следующий сюжет — неожиданный. Среди русской классики и былин вдруг — шведская детская литература. Фрекен Бок гоняет Карлсона выбивалкой для ковров. Комичный эпизод, который помнит каждый, кто в детстве читал Линдгрен. Но почему он здесь?

У Боба Макара юмор никогда не бывает просто юмором. Он выполняет роль разрядки. После мистического Пушкина — смех. После чуда — быт. И одновременно — снижение пафоса. Карлсон, этот «мужчина в самом расцвете сил», убегающий от домомучительницы, — такая же вечная фигура, как русалка или Черномор. Только из другой вселенной. Советской (или общечеловеческой?) детской вселенной, где пропеллер заменяет крылья, а банка варенья — философский камень.

Боб Макар, наследник советской мультипликации, не мог пройти мимо Карлсона. И он помещает его на ту же стену, что и пушкинских персонажей, уравнивая их в правах. Для художника, чьи «застывшие мультфильмы» рождаются из той же культурной почвы, что и «Малыш и Карлсон» (1968), это жест самоидентификации: я из той Атлантиды, где сказка и классика живут рядом.

Дама с собачкой: Чехов под мультяшным соусом

А вот это — смелый ход. Чехов, мастер полутонов и невысказанного, превращается у Боба Макара в яркую, почти карикатурную сцену. Но именно в этой провокации — ключ к прочтению.

В чеховском рассказе Гуров и Анна Сергеевна — люди, задыхающиеся в провинциальной скуке, в браках без любви, в условностях. Их связь — не столько страсть, сколько тоска по чему-то настоящему. У Боба Макара дама вдруг становится откровенно, подчёркнуто чувственной. Почему? Потому что художник показывает то, что в тексте спрятано: невысказанное желание, которое героиня носит в себе под маской «скучной дамы». Гуров же проходит мимо, изображённый чёрным силуэтом — тенью. Он не видит её. Или видит, но не узнаёт.

Это очень точный психологический рисунок. В мультяшной, условной манере Боб Макар передаёт чеховскую тему невстречи. Двое могли бы стать друг для друга всем, но проходят мимо. Силуэт Гурова — чёрный, безликий, потому что он ещё не стал для себя настоящим. Он пока — функция, а не человек. Картина оказывается глубже, чем кажется на первый взгляд. И в этом — мастерство художника-визионера: он видит то, что между строк.

Золотая рыбка: синее море и любовь старика к старухе

Следующая сцена — возвращение к Пушкину. «Сказка о золотой рыбке» в насыщенных синих тонах. Море, глубина, волшебство. Но Боб Макар, как всегда, добавляет философский подтекст.

В традиционном (школьном) прочтении старик — безвольный, старуха — властная и жадная, "олицетворяющая правящий класс". Но Боб Макар, возможно, видит иначе. Рыбка исполняет желания не старухи — она исполняет желания старика, который просит за жену. Старик любит старуху. Даже когда она превращается в столбовую дворянку и царицу, он продолжает её любить. И в этой любви — не слабость, а странная, почти абсурдная сила. Синева картины — не только цвет моря, но и цвет верности, тоски, бесконечного терпения.

Боб Макар не иллюстрирует сказку буквально. Он предлагает взгляд: а что, если это история не о жадности, а о любви, которая не знает границ, даже когда объект любви этого не заслуживает? Вот что значит «переосмысление классики» в его исполнении.

Эта модная концепция-интерпретация Пушкина - между прочим, весьма глубокая и оправданная, если вспомнить Пушкина с его тяготением к идеалу народной любви, к "апофеозу русской женщины", как назвал пушкинскую Татьяну Достоевский.

Только старик и постаревшая Татьяна поменялись местами.

Невольно вспоминается другой пример литературной синевы - "Погода" Визбора.

Известна такая история. Владимир Высоцкий, будучи в завязке ехал с друзьями-актерами на гастроли театра. Куда-то на Юг. 

Вся компания - Хмельницкий, Смехов, Золотухин и др. ехали в одной машине. Высоцкий ехал один на своём мерседесе и вез спиртное. Когда компания хотела выпить, Высоцкому сигналили, он останавливался и условием "открытия закромов" всегда было одн и тоже требование. Актеры должны были, не сбившись, спеть "Погоду" Визбора. Высоцкий, конечно, иронизировал над довольно рыхлым текстом песни, но в "Погоде" есть строфа, ради которой воздерживающийся от алкоголя гений вновь и вновь заказывал друзьям песню Визбора:

За туманом, за дождём, за много-много километров
Есть один аэродром, где много всякой синевы.
там стоит мой человек и щурится от теплых ветров
и не знает, что пока задержан вылет из Москвы.


Илья Муромец и Соловей-Разбойник: эпическая точка

Завершает композицию былинный сюжет. Илья Муромец снимает Соловья-Разбойника с дерева. Это возвращение к русскому эпосу, к корням, к той почве, из которой выросла вся литература — от летописей до Пушкина и Чехова. Динамичная сцена, сила и справедливость. Богатырь не рубит врага в капусту, а аккуратно снимает — почти как спелый плод, как ту самую русалку с ветвей.

Эта сцена — рифма к началу. Там была русалка на ветвях — существо загадочное, женское, опасное. Здесь — Соловей-Разбойник на дереве — чудовище, но тоже почти сказочное. Илья — воплощение спокойной, уверенной силы, которая не нуждается в крике. Он делает дело — и идёт дальше. Композиция закольцовывается.

Застывший мультфильм о чтении

Это граффити — как всегда у Боба Макара, застывший мультфильм. Персонажи замерли в своих позах, но мы без труда дорисовываем движение. Фрекен Бок занесла выбивалку, Илья тянет руку к Соловью, Гуров уже прошёл мимо и никогда не обернётся.

И над всем этим — синее небо, облака, реальная дверь книжного магазина, куда можно войти и купить томик Пушкина, Чехова или Линдгрен. А можно не покупать. Достаточно стоять на улице и смотреть на стену. Потому что Боб Макар уже прочитал всё за нас и нарисовал самое главное. Остальное — в книгах. Или в головах.

«Сами по себе лица придумываются», — говорит художник. Вот и эти лица — русалки, дамы, Карлсона, Ильи — придумались сами. Пришли откуда-то из советской Атлантиды, из детства, из ночных чтений под одеялом с фонариком. И остались на стене, чтобы мы, проходя мимо, вдруг вспомнили: а ведь мы это читали. И это было хорошо.

А мы лишний раз убедились, что Боб Макар — редкий случай, когда стрит-арт не кричит, а разговаривает.