Фамильный роддом

Посвящается женщинам, родившим хотя бы одного ребенка.
Мужчинам читать не стоит, это не для вас. Вы же не любите гинекологическую прозу, не так ли?

Наезжая в родной город, я все больше чувствую себя туристом: не узнаю знакомых улиц, забываю названия.
На прогулку отправляюсь не просто воздухом подышать, а чтобы осмотреть достопримечательности, до которых в юности руки не дошли, или, вернее, ноги. Так много не открытого еще старого и уже незнакомого нового...
Но именно это небольшое трехэтажное здание в самом центре города я никогда не забуду...
Прохожу мимо и вижу перед входом маленький памятник – гипсовый младенчик в капусте.
Останавливаюсь. Разглядываю сморщенное личико, в обрамлении листьев, симметрично выложенных, будто бы ребенок выглядывает не из качана капусты, а из розового бутона.
Это памятник деткам, родившимся в этом роддоме, то есть в какой-то степени мне. А еще моей дочери.
Ведь мы с ней появились на свет в одном и том же родильном доме, с разницей в двадцать лет.

...Моя молоденькая будущая мама, почувствовав, что «оно» начинается, попыталась разбудить мужа. Оба были студентами-политехниками и жили в общежитии.
Двадцатилетнего оболтуса, который вот-вот должен стать отцом, растолкать так и не удалось. Поэтому его супруга со слезами отправилась в роддом сама, благо что до него идти пешком было минут семь.
Говорят, проснувшийся отец даже не хватился ее, думая, что та сидит у подруг, в соседней комнате. Но девушки сами заглянули в комнату:
- А где Инка?
Тогда все принялись ее искать.
Кто-то догадался позвонить в роддом, не приходила ли такая-то, на что им ответили: она уже родила девочку, то есть меня.

...Странно, но спустя лет двадцать эта история почти повторилась: мой Шурик, вернувшись с занятий, заснул, как убитый, и до роддома мне пришлось добираться самой, при помощи мамы, тоже пешком. В провинции вообще все очень компактно, в пешей доступности.
Однако роддом, увы, оказался уже совсем не тот, что во времена молодости мамы.
Оттепель, уверенность в завтрашнем дне, песня «Спасибо, аист, спасибо, птица» - все осталось в прошлом.
Перестройка, несытое существование, разруха в клозетах и в головах не могли не сказаться в том числе и на роддоме. Здание обветшало, на фасаде штукатурка, некогда неаполитанского желтого цвета, кусками отвалилась от кирпичей.
А меня еще спрашивают, почему я родила только одного ребенка. Да потому что решила, что второй раз такого унижения, боли, страха и бытовых неудобств мне не пережить.
Роддом, прямо как театр, начинается с вешалки... Ох уж эти гардеробщицы, вахтерши, технички, каждая в образе нетрезвой Бабы-Яги. 
Мало того, что каждая гинекологиня почему-то «тыкает» пациентке и бесцеремонно лезет с ногами в ее интимную жизнь, с часто не обязательными расспросами. Почему-то травматологи, кардиологи и ревматологи обращаются к больным «на Вы», как к равным.
Но самое страшное – это нянечки в родильных домах. Как правило, они пьяницы, матерщинницы и хамки. На них постоянно жалуются, но эти неуязвимы: кто еще пойдет за такие копейки на тяжелую работу? Так что их терпят, от начальства до рожениц.
Мне с этой ситуацией предстояло познакомиться.

...Когда меня завели в пустую предродовую палату, переодетую в необъятную рубаху невообразимо сложного цвета, я от нечего делать подошла к окну, с видом на Университетскую рощу.
 Несмотря на свое состояние, я пришла в восхищение. За окном мирно светился чудесный синий октябрьский вечер. Слегка моросило. Высоченные вековые деревья, аккуратно роняющие золотые листья, выглядели величественно и интеллигентно, словно вобрав достоинство от профессуры, которая их сажала...
- Ах ты, б..ть! что расхаживаешь по палате, как по Ленинскому проспекту! – вдруг маленькую комнату заполнил хриплый ор.
Я возмущенно обернулась и увидела бабку со злым лицом, с бельем под мышкой и со шваброй наперевес.
- Не подходи, а то убью! – заорала я, загораживая руками живот, когда та с угрожающим видом двинулась ко мне.
- Ну и хрен с тобой, тогда стели сама, - старуха швырнула в меня, музыковедьму с консерваторским образованием, на минуточку, комплектом постельного белья и вылетела из палаты на своей швабре.
«Эффектное начало», - отметила я, застилая простыню, со следами неотстиранной крови, на узкую койку.
Ужасно хотелось есть, но до родов нельзя.
Заняться абсолютно нечем, разве что смотреть в окно, на разбегающихся под дождем девушек и парней, стайкоми, парочками или по одиночке.
На улице такая красота, но, увы, не для меня.
Мне было очень тоскливо, одиноко и страшно, как перед смертью. Почему-то мне казалось, что я не переживу этих родов. Все как-то рожают, но я, с детства чувствовавшая себя недотепой, благодаря стараниям моего папаши, категорически не верила, что справлюсь.
К ночи схватки участились. Меня начало беспокоить, что никто мной не интересуется, даже не заглядывает в палату. Из коридора доносился женский смех, видимо, где-то медсестры веселятся. А я тут лежу, всеми забытая...
Я вспомнила, о чем меня учили бывалые женщины: в роддоме пока не заорешь от боли, никто к тебе не подойдет. Надо кричать.
Что ж, придется покричать, поборов свою застенчивость, тем более что боль зашкаливает.
На мой крик в дверь просунулась башка в косынке, и та самая бабуля мне выдала классику:
- Как с мужиками спать, так вам приятно, а потом орете на весь роддом!
Но вот верь открылась еще шире, и ко мне ввалилась целая делегация – мужик в белом и несколько молодых медсестричек, в коротеньких белых халатиках, - видимо, те, что веселились.
Большой дядька подсел ко мне на койку и бесцеремонно положил ручищу на мой огромный живот. От него немного пахло алкоголем. Они что, тут всей медициной выпивают на работе?!
Девицы обступили кровать, и вторая рука врача вдруг игриво хлопнула одну из них по мягкому месте.
«Но вот, я тут умираю, а они...» - обиженно подумала я.
- Что кричим? – спросил врач.
- Больно... – пожаловалась я и зажмурилась.
Но вместо того, чтобы наорать на меня, дескать, с мужиками-то было небольно, доктор сочувственно посмотрел на меня, затем обернулся к медсестре и вопросительно глянул на нее.
- У меня мало осталось, - ответила та на немой вопрос.
- Давай-ка не будем экономить на женщинах, - неожиданно жестко ответил врач, и та побежала за лекарством, как миленькая.
Вот так бабник-пьяница! Единственный, кто меня здесь искренне пожалел!
После укола действительно стало небольно и спокойно. Я моментально провалилась в какой-то необыкновенный цветной, яркий сон. Что мне снилось, не могу вспомнить, но ощущение от сна осталось навсегда: я чувствовала себя легко, радостно, как в детстве, и все вокруг было необычаййно интересно и ярко...
Как вдруг в суровую действительность меня вернула новая схватка. Я испытала разочарование вместе с отчаянием: оказывается, счастье мне только снилось...
Теперь я понимаю наркоманов, которым хочется только одного – уколоться и забыться, и к черту эту реальность...
Ночью за мной пришли. В родовой меня кое-как затащили на специальную каталку.
Родами руководил тот же самый мужик,с засученными рукавами.
Вокруг суетились молодые медсестры, нервничали, кричали, чтобы я тужилась.
- Больно! – завопила я.
- Сейчас будет еще больнее, - спокойно произнес этот неправильный мужик, так не похожий на доброго Доктора Айболита, и положил ладонь мне на колено.
Если бы не моя стремная ситуация, я бы возмутилась, но вместо этого заорала еще громче.
- Я же говорил, - прокомментировал дядька.
Странно, но его неуместная ирония разрядила напряженную атмосферу.
Похоже, все шло так, как надо, и на звуковой кульминации из меня пулей вылетело нечто скользкое, прямо в руки акушерке, поджидавшей этого момента.
Я лежала обессиленная, опустошенная, не в силах поверить, что весь ужас кончился, и у меня больше не будет этого огромного тяжелого живота...
Как вдруг раздался тоненький крик, после звучного шлепка... Голосок был нежный, негромкий, как мяуканье кошки. Что это, кто это здесь?
Ох, я совсем забыла, так увязнув в саможалости по поводу своего неуклюжего болезненного состояния, что здесь должен появиться... Кстати, кто?
- Кто? – спросила я охрипшим голосом.
- Девочка. Такая хорошенькая! – объявила акушерка.
Ну вот, на свет не только появилась девочка, но и хорошенькая, говорят! Все у меня получилось!
Я приоткрыла глаза, ожидая увидеть хорошенького младенца, однако дитя выглядело не очень: мокрое, красное, цвета вареного мяса, из длинной пуповины, не отрезанной еще, капала кровь... Бр-р...
Я обратно закрыла глаза и почувствовала, что меня куда-то повезли прочь.
Каталку вывезли в коридор и бросили у двери, вместе со мной.
Но меня мучила одна мысль: во сколько ребенок появился на свет? Если сейчас не узнать, то потом эту информацию не восстановишь.
Из родовой вышел врач, уже в штатском, без халата, видимо, собравшийся домой.
- Извините, можно вас? – набравшись смелости, позвала я.
Доктор подошел и вопросительно посмотрел на меня.
- Сколько сейчас времени? Во сколько я родила?
Он посмотрел на часы:
- В час двадцать. В журнале все записано.
- Спасибо вам.
Он удалился. Больше я его никогда не видела. А увидела, не узнала бы. Я так и не разглядела его лица.
Все быстро разошлись. Я осталась совсем одна, на весь пустой коридор. Из одного конца в другой гулял противный ветер, а я была накрыта всего одной тонкой простынкой. Мне было холодно, мокро, - я лежала в луже собственной крови, - и я не могла ничего предпринять. И все-таки я была страшно счастлива.
Выходит, я справилась с родами, - подвиг не подвиг, но что-то героическое в этом было, - мучения наконец-то закончились, а самое главное,  теперь у меня есть дочка, говорят, хорошенькая. Я чувствовала себя так, будто выиграла приз.
Прошло много лет, и я могу сказать, что никогда больше я не была настолько счастлива.

...Как часто, мучаясь с большим животом и неповоротливым существованием, испытывая тревогу по поводу предстоящих родов, сравнимую разве что со смертью, я думала: когда ЭТО закончится, то я буду такая счастливая!
Увы, все неприятности только начались.
Стоило мне под утро забыться сном, невзирая на промозглый холод, как меня снова разбудил знакомый голос:
- Что разлеглась тут?! – заорала Баба Яга, будто бы я тут по своей воле, и у меня есть выбор.
Я открыла глаза. Увидев, что злая тетка приближается ко мне, совершенно беззащитной, и завопила в ответ что есть мочи:
- Не подходи ко мне, а то убью!
- Ах ты, б...ть такая, - пробормотала бабка. – Ну и лежи себе тут, - и швырнув мне на живот что-то тяжелое и холодное, улетела прочь.
Это был пузырь со льдом, чтобы остановить кровотечение. Ох, он не добавил мне уюта.
«Интересно, сколько мне тут еще лежать? – задалась я вопросом. – Есть тут кто живой, кроме этой Бабы Яги?»
Мне страшно хотелось в душ, чтобы смыть с себя липкую кровь, в которой я оказалась вымазана с головы до ног, и согреться под струями горячей воды. Я так ясно представила это себе приятное ощущение...
А еще хотелось есть.
- Вот, жри, - опять под ухом загудел противный голос, и рядом с моей головой оказалась тарелка с молочной лапшой.
Она пристроила ее прямо на каталку.
Еле повернувшись, я ухватила ложку и жадно начала поедать детсадовской суп.
Кажется, жизнь налаживалась.
Вскоре за мной пришла медсестра. Та помогла мне спуститься с высокой каталки (какая я стала неуклюжая, неловкая), затем выдала комплект одежды, того же самого глязно-коричневого цвета.
Похоже, кровь здесь не отстирывают, а просто заваривают в горячей воде, от чего все больничное белье выглядит ужасно.
- А можно сходить в душ? – сразу же попросилась я.
- А там воды нет, - спокойно так возразила медсестра.
- Как?! Нет горячей воды? – разочарованию моему не было предела.
- Никакой нет, ни горячей, ни холодной, - равнодушно ответила та. – Иди в свою палату.
- А где она?
- На третьем этаже, номер шесть. Только переоденься, ты вся в крови.
Еще и палата №6... Одно к одному.
Я стащила с себя рубаху, кое-как протерлась ею же и напялила так называемую свежую.
Я уже поняла, что больничная одежда здесь состоит из рубахи, халата, без пуговиц, с пояском, косынки - все цвета застарелой крови.
И это все? А это что за тряпица, плотно свернутая?
- Это прокладка, - пояснила медсестра.
- А трусы есть?
- Нет.
- А как тогда ей пользоваться? – удивилась я.
- Между ног просунь и держи.
- А как ходить? Она же выпадет, если трусов нет.
- А ты ногами зажми - и не выпадет. Все так ходят.
Мне здесь нравилось все меньше и меньше.
Я зажала эту тряпку и медленно, волоча ноги по полу, двинулась к лестнице, в поисках палаты №6.
Ходить с этой прокладкой еще как-то получалось, а вот по ступеньками взбираться вверх – это еще та задача. На третьем этаже по коридору я заметила несколько женщин, одетых, как я, и передвигающихся примерно такой же старушечьей походкой.
Видели бы сейчас нас наши мужья!
В палате №6, до которой я наконец доплелась, оказалось семь женщин разного возраста. И я стала восьмой.

...Спустя несколько десяткой лет, побывав в разных странах, полежав пару раз в иностранных госпиталях, я с уверенностью могу сказать, что условия, в которых каждая из нас пробыла неделю, приближались к пыточным.
Только что совершив не то чтобы подвиг, но точно нечто героическое, выполнив главное предназначение своей жизни, все мы вынуждены были носить не отстиранное от чужой крови ветхое тряпье, без права принести из дома чистую и удобную одежду, были лишены элементарных гигиенических условий, не имели возможности отдохнуть и набраться сил, поскольку лежали в переполненных  палатах, к тому же подверглись всяческим унижениям.
Например, вот как выглядел процесс мытья.
В палату каждое утро врывалась нянечка с ведром:
- Девки, готовьте свои п...ки!
Это значмло, что надо, откинув одеяло и задрав рубашку, раздвинуть ноги, и тогда медсестра тампоном на пинцете протирала причинные места от крови.
Эффективность такого подмывания была сомнительной, а удовольствия от него еще меньше. Блин, даже в концлагерях был душ с горячей водой.
Все женщины в палате были разных возрастов и судеб. Одна старородящая, несколько разбитных молодок, три многодетных мамочки. Кто-то замужем, кто-то без мужика, кто-то с любовником.
Атмосфера в палате была такой же, как во всех гинекологических больницах страны: разговоры сводились к взаимоотношению полов, во всех аспектах, от смакования секса до бесконечных физиологических подробностей родов или пошлых анекдотов. Женщины здесь почему-то не стеснялись публичить свои интимные подробности, чего в других местах обычно не позволяли себе, надеюсь.
Но параллельно больничной жизни в глубине моей души бережно хранилось ощущение от дорогого подарка, который мне только что достался от Бога.
Я с нетерпением ждала, когда мне принесут покормить мою девочку, с которой толком даже не дали познакомиться.
Когда, наконец, в палату въехала каталка с орущими свертками, мне протянули самого тихого ребенка. Моя дочка мирно спала. Крошечное личико было совсем не красное, как мне показалось ночью, а беленькое, чистенькое и действительно симпатичное. Ребенок был милый и трогательный, как котенок, и от него исходил чудесный аромат, который действовал на меня умиротворяюще.
Мне бы хотелось лежать рядом с ней бесконечно, однако наш союз разрывали, - как мне казалось, преждевременно.
Время от времени в палате появлялась педиаторша, с папкой в руке.
- Сейчас я расскажу вам о ваших детях. Итак, малыш Петушков...
У мальчика оказалась физиологическая желтушка. У малышки Светлаковой недоставало веса. И так далее.
 - Малышка Д. – объявила докторша и принялась листать какие-то анализы, после каждого приговаривая: - Хорошо... Хорошо... Хорошо...
Что именно было хорошо, я не узнала, поняла только одно: как ни странно, моя девочка оказалась самой здоровенькой и спокойной.
Все-таки я молодец, тайно возгордилась я собой.
Мне так хотелось, чтобы меня похвалили родные. Как-то повелось, что за мной закрепилась репутация неумехи. А я оказалась на высоте!
Увы, похвалить меня было некому. В нашем доме не было телефона, поэтому связь с родственниками была односторонней. Мне просто регулярно приносили от них передачи с едой.
Есть вообще не хотелось, но приходилось через силу уничтожать мамины продукты, чтобы не испортились. Времена стояли голодные, и выбросить пищу людям в голову не приходило, только не это.
В основном это были баночки с кабачковой и грибной икрой, с квашеной капустой, а еще перетертые ягоды.
Делиться было не с кем, у всех были те же самые проблемы – все воевали со скапливающейся едой, поскольку за запасы в тумбочках ругали матом. Вот мы и давились, каждая своим.
Еще одна проблема заключалась в том, что пустые баночки разных калибров уже не помещались в тумбочке. Еще перед больницей мама настрого велела мне всю стеклянную посуду обязательно вернуть, в целости и сохранности, поскольку все эти банки из года в год она использует для новых заготовок.
Легко сказать, но как их вернуть, когда мама не приходит в роддом, - она как раз занимается этими самыми заготовками (день год кормит), тем более что свидания запрещены.
Посетители могут только подойти к роддому и помаячить под окном. Поэтому с улицы постоянно кричали какие-то мужики, в надежде на то, что их супруга выглянет в окошко.
Через пару дней все в палате №6 наперечет знали, чей муж пришел.
- Татьяна, подойди, вон твой орет!
Татьяна подбегала к окошку, махала рукой, улыбалась, иногда в форточку выкрикивала, что ей принести, - вот и все общение.
- Это чей красавец вот уже четверть часа стоит и молчит?
«Точно Шурик», - я бросилась к окну, чувствуя себя виноватой, как всегда.
Мой молодой муж, такой шикарный в модной куртке, джинсах и белой шапочке, стоял с задранной головой и весьма недовольным видом. Он и так не хотел никакого ребенка, а тут еще и ждать приходится.
«Боже, как я выгляжу...», - подумала я, поправляя дурацкую грязную косынку и пытаясь выдавить улыбку.
Шурик не отреагировал в ответ. Перекрикиваться на весь проспект ему западло. На его до невозможности красивом лице было написано: зачем я здесь!
Я было хотела забраться на подоконник и попросить забрать банки, но Шурик, так и не улыбнувшись, махнул на прощанье и пошел прочь.
«Может, и хорошо, что не заикнулась про банки, а то бы еще обиделся», - подумала я.
Но как же их передать? Я промучилась над этим всю неделю.
Все решилось во время выписки.

Из приемного покоя я вышла в своем пальто, наконец-то сменив грязные обноски на собственную одежду, вдруг ставшую слишком просторной. В руках я держала... две сетки со стеклянными банками. За мной следовала медсестра, со свертком в руках.
Под дверью уже стояли Шурик с мамой.
- Ну, покажи хоть, - Шурик наконец-то проявил интерес к собственному ребенку.
Мама увидела в моих руках авоськи с банками и всплеснула руками, затем раздраженно вырвала их у меня, шипя ругательства в мой адрес.
- Ты с ума сошла!? Разве нельзя было отдать эти банки какой-нибудь нянечке?!
А разве не она просила меня обязательно вернуть их? Ну вот, снова я виновата...
Я приняла от медсестры в освободившиеся руки дочку, затем откинула с ее личика уголок пеленки. Шурик мельком заглянул, после чего взял ребенка у меня.
Всей компанией мы двинулись домой.
Выяснилось, что родители Шурика, которых попросили помочь с машиной, не подъехали. Они вообще не слишком приветствовали мой брак с их сыном.
Вот почему нам пришлось идти пешком.
Встречные прохожие понимающе смотрели на нашу пару с крошечным пакетиком, кое-кто улыбался. Знакомые на ходу поздравляли нас.
За нами следовала злющая мама, с тяжелыми банками. Я было предложила ей помочь, но она так на меня зыркнула... Ей всегда важно только одно, чтобы внешне все выглядело достойно.
Шурик, едва переступил порог дома, передал мне ребенка и снова ушел в музучилище, на капустник. Мама отправилась на кухню, солить помидоры и перцы, все еще сердясь на меня.
А я-то все ждала, когда меня поздравят с успешным завершением важного женского дела, посочувствуют всем моим страданиям и похвалят за отличную дочку, но, увы, так и не дождалась.
Я вдруг поняла, что мой ребенок нужен и дорог только мне. И в тот момент мне почему-то стало страшно...

...Про роддом я стараюсь не вспоминать. Эти окровавленные тряпки, маты пьяной технички, дурацкие банки, стремное подмывание, похабная болтовня и чувство полной беззащитности и безысходности решительно отбили у меня желание еще раз во все это ввязываться.
Но есть нечто, что навсегда осталось со мной и греет душу в самые тяжелые минуты: это цветные сны, ощущение целительного тепла тяжелой руки доктора на моем колене и маленькое фарфоровое личико моей дочки, с закрытыми глазками.

...Мы с мамой, гуляя по городу, поравнялись с роддомом. Теперь он обновленный, выкрашенный, отремонтированный, да еще и гипсовым младенцем в капусте.
А мы – наоборот, две пожилых дамы.
Мама указывает на третий этаж, на окна палаты №6:
- Вон там я лежала, когда родила Лелю, - и вдруг замечает мою насмешливую улыбку. – Ох, это ж тебя, тебя я родила! – и обнимает меня.
Обе хохочем.