Улёжчивость

Мне стукнуло восемь лет, и папа с утра ушёл в пункт выдачи маркетплейса. Вернулся он с таким загадочным свёртком, замотанным в полиэтиленовый пакет. Пакет был светло-серый снаружи и чёрный внутри, блестящий и скользкий, будто его смазали маслом. Открыть такой аккуратно вообще невозможно, хоть тресни. Их там специально запаивают, чтобы даже силач не справился.

Мама как увидела этот пакет, сразу нахмурилась и сказала:

— Всё, я удаляюсь. Когда начинается это дикое вскрытие, моё чувство гармонии сворачивается в клубок и закатывается под диван. Позовёте, когда зверство закончится, - и ушла на кухню.

Папа подмигнул мне, вцепился в край пакета и как рванёт! Раздался треск: «ТР-Р-Р-Щ!» — будто раздирали само небо. Серый полиэтилен треснул, и из чёрного нутра выпала коробка. На ней был нарисован автомат с барабаном и надпись: «Гроза пиратов. Стреляет пульками-присосками!».

Я замер. Честное слово, у меня даже дух захватило. А папа уже терзал второй такой же пакет — и оттуда посыпалась коробочка с зелёными пластмассовыми солдатиками. Они стояли в упаковке навытяжку, и вид у них был такой, будто они заранее догадывались о том, что их сейчас ждёт.

— Павлик! — сказал папа торжественно. — С днём рождения! Но сначала я покажу тебе, как обращаться с оружием. А то вы, молодёжь, даже пульку правильно в барабан вставить не умеете. Ковёр — наш полигон!

И он лёг. Прямо в пальто и в ботинках. Растянулся на ковре, как леопард в засаде, пристроил щеку к прикладу и дал очередь. «Тра-та-та-та!» — затрещал автомат, выплёвывая жёлтые резиновые пульки. Каждая заканчивалась присоской, и папа их слюнявил (мама этого, конечно, не видела), чтобы они лучше прилипали.

Первая же пулька со смачным «чпок» приземлилась прямо на лоб пластмассовому генералу. Солдатики начали падать одна за другой. Вторая пулька влепилась в стекло серванта, третья повисла на люстре и качалась там, как новогодняя игрушка.

— Лежать, Павлик! Прикрывай левый фланг! — скомандовал папа.

Я лёг рядом. Первые минуты это было просто счастье. Мы отстреливались от дивана и брали в плен подушку. Мне ужасно хотелось самому пострелять. Я же именинник в конце концов!

— Пап, дай мне автомат! Я тоже хочу! — попросил я.

Но папа даже не обернулся. Он выслеживал вражеского главнокомандующего.

— Некогда! — бросил он в пылу боя. — Давай патроны, Павлик! Живо подавай патроны!

Я вздохнул и стал подавать ему из коробочки жёлтые пульки с присосками. Одну за одной, одну за одной. А папа всё стрелял и стрелял. Уже прошло, наверное, полчаса, а может, и целый час. У меня затекла левая нога и очень захотелось пить. Солдатики уже все лежали вповалку, будто после настоящей битвы. Люстра стала похожа на дикобраза, а папа всё не унимался. Его глаза горели, щека покраснела от приклада, и он без конца повторял:

— Противник не пройдёт! Держать круговую оборону!

Я перекатился на спину, полежал немного, глядя в потолок, а потом встал и поплёлся на кухню. Там было тихо, пахло компотом, и мама слушала свой скучный джаз. Он тянулся и тянулся, как жвачка. К маме явно вернулась её гармония.

— Мам, — сказал я тихо. — Ты только не волнуйся, но у папы, кажется, приступ улёжчивости.

Мама опустила поварёшку и убавила джаз.
— Прости, чего у него?

— Улёжчивость, — повторил я. — Ты мне всё время говоришь: «Тебе не хватает усидчивости уроки учить». Усидчивость — от слова «сидеть». А папа лежит, как приклеенный, и остановиться не может. Значит, у него такая… улёжчивость.

Мама вдруг прыснула в кулак, потом засмеялась в голос, и даже компот весело булькнул в кастрюле, словно тоже смеялся. Она выключила свой джаз совсем, взяла меня за руку, и мы пошли в комнату.

Зрелище было историческое. Вся мебель стояла в жёлтых кляксах-присосках. Из-за перевёрнутого кресла торчали папины ботинки и слышалось напряжённое:

— Тю-тю-тю… Заходим с тыла…

— Вставай, генералиссимус, — сказала мама строго. — Ужин стынет. И верни люстре человеческий вид.

Папа вынырнул из-за кресла — лохматый, красный и донельзя довольный. Отряхнул с пиджака невидимую пыль и глубоко, по-генеральски, вздохнул:

— Никакая это не улёжчивость. Это тактическая выучка. Но суп я бы сейчас съел. Тактические действия требуют калорий.

За ужином было весело, как никогда. А потом мы с папой отправились отлеплять присоски. Папа залез на табуретку и снимал пульки с люстры, а я отковыривал их от серванта. Каждая отлипала с неохотным, смешным «чвак», и мы оба хихикали.

В комнате висел мягкий вечерний свет. Мы помолчали. Папа потянулся к шкафу, стянул очередную жёлтую нашлёпку и вдруг сказал негромко, словно сам себе:

— А знаешь, Пашка… я мальчишкой о таком автомате мечтал. Чтобы пульки липли куда попало. У нас в детстве таких не было.

Он улыбнулся — не мне, а куда-то в пространство, — и в этой улыбке была не взрослая, а самая настоящая мальчишечья радость, которая проспала сорок лет и вдруг проснулась. Я смотрел на него, на жёлтую присоску в его пальцах, на смешной круглый след от неё на полировке, и вдруг почувствовал, как внутри разливается теплота — тихая и спокойная, будто кто-то зажёг в груди маленький ночник. Я только сейчас понял: он подарил этот бой не только мне. Он подарил его себе — и от этого подарок стал только дороже.

Мы отодрали последнюю пульку. На люстре ещё долго красовалась одна — «снайперская метка», как сказал папа. Мама решила её пока не трогать. А я подумал, что улёжчивость — это совсем даже неплохая штука. Особенно когда она оставляет после себя не только пульки на люстре, но и тёплое, щемящее чувство, будто у тебя с папой есть теперь общая тайна. И если ради этого нужно иногда падать на ковёр и притворяться раненным в правый фланг, то я согласен. Хоть каждый день.