Остров белых лилий. IIч. Путь Одана. 1-4 гл

1 глава. Хозяйка юга.


За пятнадцать лет на пустовавших прежде южных землях выросли и расцвели три города: Меридия, Колада и Пина. Именно между ними в основном и протекала жизнь семьи Геллионов.

Пина, расположенная неподалёку от Омны, была основана Аномой, которая больше не могла оставаться равнодушной к бедственному положению жителей западной окраины. Будни Пины, как и само её строительство, выдались нелёгкими: городу ежедневно приходилось защищаться от нападений ордынских банд, состоявших из мужчин, изгнанных из Каламарии. Они то и дело нападали на Омну, а затем и на Пину. Тем не менее город отстроился и превратился в своего рода лазарет, где женщины запада могли безопасно рожать, получать помощь лекарей и знахарей. Цикл за циклом, небезопасная Омна пустела; юные ордынцы больше не стремились в Каламарию — они предпочитали отправиться в Меридию. Пина стала символом восстановления и исцеления, местом, где каждый мог найти помощь и защиту.

Колада возникла в тот момент, когда жители юга и востока осознали, как много могут предложить друг другу. Шумный город-рынок, наполненный торговыми палатками, во многом походил на шатры орды, только сделанные не из шкур животных, а из плотной яркой ткани. Город стал местом встречи культур, идей и товаров, создавая уникальную атмосферу, полную жизни и энергии. Колада быстро завоевала репутацию торгового центра, где каждый мог найти что-то на свой вкус — от редкостей до экзотических деликатесов.

Меридия стала плодом пятнадцати лет тяжёлой работы восточных зодчих и мастеров. В центре города возвышалась четырёхметровая башня с винтовой лестницей, ведущей на маленькую площадку. Там, на высокой металлической подставке, в хрустальной вазе покоились те самые кристаллы, которые Мин зарядил энергией идола. Башня находилась в просторном внутреннем дворе белого мраморного двухэтажного дворца хозяйки юга. С трёх сторон дворец был обрамлён садами и фонтанами, а центральная его часть выходила на площадь. За садами следовали здания гильдий. Пока их было всего три: гильдия ведающих, гильдия видящих и гильдия торговли. Со временем их станет больше — намного больше.
* * *

Хотя Авалору удалось скрыть от всех судьбу Аномы, отметка тёмных времён, появившаяся на небе, осталась. Башня стала символом надежды для жителей Меридии, и не случайно её воздвигли в самом сердце города. По ночам хозяйка юга часто поднималась наверх и, расположившись на меховой подстилке, подолгу всматривалась в звёздное небо, пытаясь разгадать причину грядущего кризиса. Но, несмотря на все старания, ответ ускользал от неё.

В семнадцать лет Лодия вошла во дворец и стала полноправной владычицей юга. Она была высока, стройна, с длинными светлыми волосами, ярко-голубыми глазами, в которых редко мелькала улыбка. Привлекательная, даже красивая, она казалась окружающим вечно недовольной или суровой — её серьёзное, сосредоточенное лицо невольно настораживало. Но это была лишь оболочка: внутри девушка оставалась всё той же заботливой и чуткой.

Её редкий дар — голос, способный подчинять себе волю людей, — требовал постоянного контроля. Стоило ей заговорить особым, чуть певучим тоном, и даже самые строптивые подданные, вопреки собственным желаниям, повиновались. Поэтому всё ближайшее окружение скрывало лица, оставляя открытыми лишь глаза, — так было проще устоять перед невольным влиянием.

Однажды, во время прогулки по саду, Лодия заметила на ветке первую вишню. Обрадованная, она воскликнула: «Посмотри, какая чудесная ягодка!» — и, сама не желая того, вложила в голос ту самую властную ноту. Служанка, сопровождавшая её, замерла, а затем весь день простояла под деревом, не сводя глаз с вишни, пока растерянная хозяйка не приказала ей вернуться к обычным делам. С тех пор владычица юга научилась тщательно следить за каждым словом, но память об этом случае осталась с ней навсегда.

В столь юном возрасте она уже понимала, какую ответственность несёт за свои способности и за всех, кто пришёл и поселился на этих землях. И она сделает всё, чтобы уберечь их. Хотя звёзды предрекали ещё десятилетия процветания, юг уже был готов к надвигающейся опасности. Кровь Лодии, соприкоснувшись с кристаллами, могла создать гигантский непробиваемый купол над всей территорией. Это была крайняя мера: въехать или выехать за пределы южных границ после этого станет невозможным на долгие годы.


* * *

Единственный, кто мог рассмешить Лодию и заставить забыть о «тёмной метке» будущего, был брат Одан. Они часто выбирались на побережье, скидывали обувь и бродили по влажному песку, пока волны лизали ступни. Одан дурачился, корчил рожи, разыгрывал сценки из жизни придворных, и сестра, вопреки своей вечной серьёзности, смеялась — звонко, по-детски, откидывая назад светлые волосы. В такие мгновения она казалась не владычицей, а просто девчонкой, которой на миг позволили забыть о грузе власти.

В один из таких вечеров, когда солнце уже скрылось за горизонтом, оставляя на воде лишь багровую дорожку, они сидели на большом камне, глядя на звёзды. Лодия, по обыкновению, вглядывалась в небо, пытаясь прочесть в нём ответы. Одан лениво кидал камешки в воду, не нарушая тишины, пока сестра не заговорила первой:
— Почему я не могу понять причину этой нависшей угрозы? — голос её звучал глухо, с надрывом. — Стоит поднять глаза к небу, и эта метка давит на меня словно каменная плита.
Одан перестал швырять камни, повернулся к ней.
— Я единственный в семье, кто не умеет читать звёзды, — сказал он негромко. — Но причина мне ясна. Это смерть матери, Лодия.
Она вздрогнула, но не отвела глаз.
— Я не знаю, когда это случится, — продолжал он, — но отец… он не переживёт. Он бессмертный, но если она уйдёт… грянет беда.
— Тогда скажи ему, — тихо попросила Лодия, впервые в голосе её прозвучала мольба. — К тебе он прислушается.

Одан резко обернулся, и в его глазах она увидела не боль, а глухую, давно выжженную решимость.
— Нет. И не проси. — Он отвернулся, снова уставившись на воду. — Если бы отец мог что-то изменить, он бы уже сделал это. Вспомни всё наше детство: они с матерью не вылезали из своих склянок, днём и ночью варили эликсиры, рылись в травах, ставили опыты. Ради чего? Ради эликсира бессмертия. Ради неё. Если бы он знал, как её спасти, он бы не стал ждать ни дня. А раз не знает… значит, никто не знает.
Лодия молчала, только пальцы её, сжатые в кулаки, побелели.

На несколько мгновений повисла тишина, нарушаемая лишь мерным плеском волн. Первой очнулась Лодия. Она подняла голову и прищурилась, всматриваясь в темнеющую гладь залива.
— Одан, — позвала она тихо. — Посмотри туда.
Брат проследил за её взглядом. Метрах в тридцати от берега из воды показалась голова — юноша с бледным, почти светящимся в сумерках лицом и длинными тёмными волосами, прилипшими к щекам. На мгновение он замер, глядя на них, а затем бесшумно скользнул обратно в глубину, оставив на воде лишь расходящиеся круги.
— Русалка, — протянул Одан, не выказывая особого удивления. — Или русал. Они часто появляются у берегов.
— Я видела его пару недель назад, — тихо сказала Лодия, поднимаясь с камня. — Он следил за мной.
— И что с того? Они безобидны.
— Не знаю, — повторила девушка, и в голосе её вновь послышалась глухая усталость. — Но сейчас я хочу вернуться во дворец. Пойдём.
Одан тоже поднялся, но медлил, глядя на потемневшую воду.


2 глава. Ава.

Подношения идолу, которого некогда создал видящий запада, разошлись по орде и попали в разные руки. Одно из них — увесистые бусы из чароита, добытого в озере Лав, — ордынец Марик выменял на столичном рынке. Северянин Бодум отдал за украшение для своей дочери целую кибитку с лошадью. Оба мужчины покинули торжище с полной уверенностью, что совершили лучшую сделку в жизни.

Двадцатипятилетняя Ава была истинной северянкой: высокая, светловолосая, с глубокими голубыми глазами и спокойным, рассудительным нравом, свойственным её народу. Больше всего на свете дочь Бодума мечтала стать матерью. Она сменила нескольких возлюбленных, но ни один не смог подарить ей долгожданного ребёнка. Услышав о бусах из чароита, которым приписывали силу плодородия, Ава выпросила у отца приобрести их. Бодум, желавший сделать дочери приятное, не смог отказать и вскоре вернулся с желанной находкой.
Как только бусы оказались у неё, северянка стала носить их не снимая и терпеливо ждать своего возлюбленного, который должен был прибыть через один цикл. Но чем дольше она их носила, тем сильнее её тянуло к озеру Лав. «Возможно, это летний зной гонит мои мысли к источнику прохлады», — думала девушка, хотя где;то в глубине души чувствовала: зов исходит не от зноя.
Однажды вечером, поддавшись необъяснимому влечению, Ава села на лошадь и помчалась на окраину столицы. Приехав к озеру, она привязала коня к иве, растущей на берегу, и, оставив на себе только те самые бусы, вошла в тёплые воды. Гладкая поверхность обволакивала её тело мягким бархатом; вскоре женщина расслабилась, наслаждаясь вечерней прохладой и наблюдая, как звёзды отражаются на зеркальной глади.
Внезапно маленькие мерцающие огоньки — отражения звёзд — стали сбегаться к Аве и беспрепятственно проникать сквозь кожу внутрь. Она растерянно вскинула голову к небу, но там светила оставались на своих местах. Когда все сверкающие искры оказались в ней, её кожа засияла, засверкала, заиграла переливами света. Белые волосы обрели стальной отлив, а глаза стали невероятно голубыми и холодными, словно лёд. В новом облике Ава вышла из озера, оделась и направилась домой.
Наутро она с ужасом обнаружила перемены. Теперь она походила не на человека, а на ожившую статую из драгоценного металла. Укрывшись с ног до головы в плащ, дочь Бодума покинула дом и отправилась на поиски Валора.

* * *

Валор был одним из трёх двойников Авалора. Его пятилетний срок подходил к концу; через несколько недель ему предстояло раствориться в лёгком дуновении ветра. Ава застала его как раз в минуту глубоких и грустных размышлений об этом.
— Уважаемый Валор, приветствую вас, — задыхаясь, произнесла девушка, входя в шатёр, который клон подготавливал к приезду Авалора и Одана.
— Вот что я вам скажу, Ава. Миром правит сценарий, — начал он, не оборачиваясь. Голос его звучал тяжело и мрачно.
— И кто же его пишет? — растерянно спросила она.
— Сила с наибольшим потенциалом. Всё происходит по написанному. Каждому она назначает свою роль… даже мне. Маленькую, можно сказать, эпизодическую, — медленно проговорил Валор, продолжая двигать мебель и расставлять посуду.
— Видимо, важный гость едет, раз вы сами всё устраиваете, — заметила Ава, словно позабыв, с чем пришла.
— Этот шатёр станет временным пристанищем для Одана. Он хочет войти в замок только после коронации.
— Должно быть, я не вовремя, — замешкалась северянка.
— Напротив. Я же говорю: у каждого своя роль. Поздравляю, вы получили свою, — отозвался Валор с неожиданной живостью, почти со смехом.
— Какую роль? Живой статуи? — с иронией спросила Ава.
— Роль живой звезды, — многозначительно произнёс он.
— Разве мы не получаем своё предназначение при рождении?
— Не всегда. Вы получили своё вчера. А ведь до вас это ожерелье было у многих женщин. Каждая из них могла войти в озеро Лав, но они сделали свой выбор — не вошли.
— Вы можете это исправить? — Ава протянула Валору руку, переливающуюся перламутровым блеском; глаза её наполнились слезами.
— Боюсь, здесь нужен сам Авалор. Ступайте домой, отдохните.
Ава поклонилась, плотнее запахнула плащ и бесшумно вышла из шатра.
* * *

Авалор и Одан явились в столицу через несколько недель. Несмотря на все старания, Аве так и не удалось встретиться с защитником острова — знать обступила отца и сына плотным кольцом, никого не подпуская. Бодум был влиятельным мастером, но даже ему не удавалось добиться аудиенции для дочери.
Девушка рассталась с возлюбленным, не объясняя причин — просто сказала, что всё кончено, и закрыла за ним дверь. Тот, ошеломлённый, ещё несколько дней приходил к её дому, но она не выходила, не отвечала на зов, лишь изредка её силуэт мелькал за наглухо задёрнутыми шторами. Соседи знали её весёлой и общительной, но теперь Ава словно исчезла. Она перестала выходить из дома, окна её комнаты были плотно завешены, а двери не открывались даже старым знакомым. Люди замечали, что с ней что-то произошло, перешёптывались, строили догадки, но подойти ближе не решались. Временами её видели в плотном плаще, спешащей куда-то, но она ни с кем не заговаривала и не поднимала глаз. Даже отец, заглядывая к дочери, подолгу молчал, не зная, что сказать: её преображение пугало его, хотя он и делал вид, что ничего не замечает.
Ава почти не ела, не спала, часами сидела перед зеркалом, вглядываясь в собственное отражение, пытаясь привыкнуть к тому, кем стала. Её кожа мерцала даже при свете дня, волосы отливали холодным металлом, а взгляд, прежде мягкий и спокойный, теперь казался чужим — глубоким, пронзительным.

Будущий король даже не подозревал о существовании Авы до одиннадцатого дня третьего летнего цикла. Он сидел в мягком резном кресле с кубком вина в обществе вождя запада и знатных ордынцев, наслаждаясь дикими танцами черноволосых красавиц. Аник устроил это зрелище с единственной целью — сделать одну из ордынок королевой или хотя бы матерью королевского первенца, пусть даже бастарда.
Девушки двигались под глухой, тяжёлый ритм барабанов. Пляска была почти агрессивной — каждое движение выставляло напоказ изгиб тела, игру мускулов под смуглой кожей, призывный блеск глаз из-под полуопущенных ресниц. Пальцы скользили по бёдрам, поднимались к груди, спускались к животу, заставляя ткань корсета натягиваться ещё туже. Кружения сменялись низкими поклонами, открывая взглядам ложбинки между грудей, а затем резким выпрямлением и взмахом волос, будто стряхивающих невидимые оковы.
В этих телодвижениях была лишь дикая, первобытная свобода. Тело становилось оружием, взгляд — призывом, а сам танец — языком, на котором они говорили с будущим королём, не произнося ни слова. Одан сжимал кубок, не замечая, что вино давно выплеснулось на пальцы, а Аник, сидящий рядом, довольно улыбался, наблюдая за его реакцией.
В то время как гости веселились, Ава мучилась от бессонницы и беспричинной злости. Её преследовала мысль, что прямо сейчас кто;то посягает на то, что принадлежит ей. Но что именно — она не понимала. Словно под гипнозом, дочь Бодума встала, оделась и побрела, сама не зная куда. Ноги привели её к королевскому шатру, откуда доносились ритмичная музыка и смех.

Она смело вошла внутрь и скинула с себя накидку, чем сразу привлекла внимание Одана и его гостей. Холодная, блестящая, излучающая свет далёких звёзд королева прошла к креслу будущего правителя и села на подлокотник — так, что ни у кого не осталось сомнений в её праве на это. Одан попытался прочитать её так же, как читал других, но в этой «книге» было написано только одно: перед ним его королева.
Разгорячённый вином и танцами, он взял её за руку и увёл за ширму, к своему ложу, не обращая внимания на остальных. Одежды упали на землю. На Аве остались только бусы из чароита. Глаза её загорелись холодным огнём. Пальцы северянки осторожно коснулись его широкой груди и скользнули вниз по телу. Сердце Одана бешено забилось, когда она встала на цыпочки и стала грациозно ходить вокруг него, плавно обвивая руками его тело, лаская плечи, спину, грудь, покрывая поцелуями шею, оставляя на коже влажные, жгучие следы. Юноша замер — душа его трепетала от восторга, каждое прикосновение Авы обжигало, словно лёд.
Когда желание Одана стало осязаемым, девушка нежно обхватила его твёрдый, мощный стержень и повела к постели. Ава ничего не знала о секретах любви восточного племени и о манских наездницах, но сейчас ей хотелось именно этого — властвовать, чувствовать его дрожь, видеть, как он теряет голову от наслаждения. Она оседлала будущего короля, направив его жезл в свои влажные врата страсти, и медленно, со сладостной мукой опустилась на него, принимая в себя до основания.
Из-за ширмы всё ещё доносились удары барабанов. Ава задвигалась в такт им — плавно, чувственно. Её бёдра кружились, спина выгибалась, из груди вырывались всё более громкие, срывающиеся стоны, а он помогал ей, ускоряя темп, теряя себя в этой бешеной скачке.
Гостей с запада это нисколько не смутило. Напротив, страсть, бушевавшая за ширмой, подхлестнула и их желание. Все присутствующие разделись и предались любовным утехам прямо там, где ещё недавно танцевали. Шатёр наполнился томными стонами Авы и прерывистым дыханием ордынцев.
Танцовщицы не проронили ни звука. Громко вздыхать у женщин орды считалось непристойным. Впрочем, для большинства из них это правило не было обременительным — они редко испытывали истинное наслаждение, а значит, у них попросту не было причин издавать какие;либо звуки.

3 глава. Валор.


Авалор вошёл в шатёр и замер на пороге. Приготовленное для него жилище встретило его тяжёлой тишиной.
На низкой кушетке лежал его двойник — Валор. Он тяжело дышал, и даже мягкий свет масляных светильников не мог скрыть прозрачности кожи и неестественной хрупкости тела. Авалор сразу всё понял: время Валора истекало. Совсем скоро его не станет.
Он глубоко вдохнул, пытаясь справиться с комом в горле, подошёл ближе, придвинул пуф и сел. Осторожно взял руку двойника — свою собственную руку, только уже начавшую терять живое тепло.
— Создатель мой… — голос Валора звучал спокойно, но в нём сквозила глубокая усталость. — Я рад, что в последние часы ты рядом.
Авалор сжал его пальцы.
— Как только ты появился… я сразу понял — ты особенный. Другой. Не такой, как все предыдущие. Я не хотел этого момента. Боялся его больше всего на свете.
Валор смотрел в потолок шатра, словно искал там ответы.
— Я так и не выполнил свою миссию… Не нашёл растение для эликсира бессмертия.
— Если бы мы смогли его создать, — тихо ответил Авалор, — я бы первым отдал его тебе.
— Я не выполнил миссию, — повторил Валор, и по его щеке скатилась одинокая слеза. — Я так старался… Хотел быть полезным. Хотел оправдать твоё доверие.
— Десятки моих копий, — перебил Авалор, крепче сжимая его руку, — и я сам… никто не смог этого сделать. Никто. А ты за пять лет нашёл ключевой ингредиент для эликсира вечной молодости, помог построить Хортус, наладил торговлю в столице. Ты сделал для этого острова больше, чем многие за целую жизнь. Ты подарил мне надежду.
Валор медленно повернул голову. В его глазах, уже затягивающихся мутной дымкой, мелькнуло что-то детское и беспомощное.
— От меня… совсем ничего не останется?
Авалор сглотнул. Ему хотелось солгать, но он не смог.
— Останется, — сказал он хрипло. — Моя любовь к тебе. И твоё имя. Может… этого окажется достаточно, чтобы душа твоя отправилась дальше — в долгий путь перерождений.
Валор слабо улыбнулся. В этой улыбке не было страха — только тихая, светлая надежда.
— Если у меня получится… я вернусь к тебе однажды, — прошептал он. — Стану бабочкой с изумрудными крыльями. Я так люблю бабочек… Они свободны. Живут недолго, но так красиво.
— Я тоже очень люблю бабочек, — Авалор наклонился и почти коснулся лбом лба своего творения. — Очень…
Он не успел договорить.
Тело Валора начало таять — медленно, беззвучно, словно утренний туман под первыми лучами солнца. Кожа, черты лица, пальцы — всё растворялось в воздухе, не оставляя ни боли, ни следа. Через несколько мгновений на кушетке осталась лишь бесформенная груда одежды.
Авалор долго сидел неподвижно, глядя на пустой плащ. В шатре воцарилась тяжёлая, давящая тишина, будто само время на мгновение остановило свой бег.






4 глава. Одан


С десяти лет Одан сопровождал отца в путешествиях по всем уголкам будущих владений. Они ездили на север, где ветер пах мятой и пресной водой, на восток, где воздух дрожал от зноя и пряных трав, и на запад, где степь уходила за горизонт ровным, выжженным полотном. Заезжали в строящуюся столицу Хортус, где уже высились первые каменные стены, и в растущие города юга, где из земли только начинали прорастать белые мраморные кварталы.

Дороги были долгими, пыль въедалась в одежду, копыта лошадей оставляли глубокие следы в раскисшей после дождя земле. Но Одан любил эти скитания. Ему нравилось просыпаться под чужим небом, чувствовать, как меняется запах травы от стоянки к стоянке, смотреть, как отец разводит огонь, не пользуясь ни трутом, ни кресалом — одним лишь усилием воли.

Ночные привалы превращались в уроки. Авалор расстилал на земле свой походный плащ, они усаживались вдвоём и, глядя на звёздное небо, подолгу обсуждали всё, что случилось за день. Не просто события — отец учил его видеть глубже. Читать людей Одан умел от рождения, как дышать или слышать. Авалор лишь помогал оттачивать этот дар, направлял, учил различать не отдельные лица, а целые народы. «Посмотри на западных воинов, — говорил он, указывая на шатры орды. — Что их держит вместе? Не кровь. Идея силы. Место, где каждый день начинается с поединка. Они едины не любовью, а готовностью умереть за право называться сильнейшими». И Одан всматривался в суровые лица, в то, как они держали оружие, как переглядывались, и понимал: орда — это не просто племя. Это закон, высеченный мечом.

«А восток?» — спрашивал он.

— Восток держится на слове и ремесле, — отвечал Авалор. — Их объединяет не стена и не войско, а торговая площадь и общая память о земле, откуда они пришли. Они не будут драться насмерть за клочок степи, но не простят того, кто посмеет надругаться над их обычаями. Так Одан учился распознавать скрытые противоречия, которые могли через годы вылиться в войну.

Шаг за шагом наследник постигал не ложь и страх в глазах одного человека, а глубинную суть целого народа. Он видел, как в северных поселениях люди держатся вместе, потому что иначе не выжить среди скалистых предгорий, где одиночка легко может сгинуть в ущелье или пасть от когтей хищника. Как насмешники востока, щедрые на слово, смыкают ряды, когда речь заходит о священном. Как орда, готовая разорвать друг друга за право встать выше, замирает единым кулаком, если враг ступает на её землю.

За годы таких странствий мальчик не просто изучил географию своего будущего королевства — он пропустил его через себя. Он запоминал не только названия рек и перевалов, но и то, как звучат голоса в восточных домах, как пахнет хлеб на севере, как ордынцы сжимают зубы, когда вынуждены уступать. Он подолгу сидел у чужих костров, слушал песни, которые не пели в присутствии знати, и просьбы, которые не осмеливались произносить вслух. Учился особому стилю общения каждого племени — не только словам, но и молчанию, которое иногда говорило больше.

Отец никогда не давал готовых ответов. Он лишь направлял мысль, ставил вопрос и позволял сыну самому искать решение. Это воспитало в юноше привычку вникать в суть, а не довольствоваться видимостью. К пятнадцати годам он уже знал, что управлять островом — значит не только сидеть на троне, но и помнить, в какую сторону дует ветер с северных озёр, почему восточные рыбаки выходят в море до рассвета и что заставляет ордынца, готового убить, вдруг опустить меч.

  * * *

Когда Одану исполнилось двадцать пять, три племени — запад, восток и север — вручили ему корону. Его гербом, символом королевской власти и отражением его собственной сути, стала белая лилия на тёмно-синем поле. Белая лилия — это Одан, первый цветок на тёмно-синем полотне истории, но далеко не последний: каждый следующий король добавит к гербу новую лилию, и со временем их станет столько, сколько продлится династия.

Улицы и улочки Хортуса заполнили тёмно-синие полотнища с белым цветком. Они трепетали на ветру, словно тысячи знамён, возвещавших начало новой эпохи. Весёлая столичная толпа встречала первого короля с искренним ликованием — воздух звенел от криков, смеха и музыки, а над головами взлетали разноцветные лоскуты, которые люди бросали в знак приветствия.

Громоздкий каменный замок, долгожданное воплощение многолетних трудов, наконец распахнул ворота перед своим хозяином. Вместе с Оданом в его стены вошла королева Ава — и при её появлении толпа замерла на мгновение, а затем разразилась единым, всеобщим вздохом восхищения. Она больше не пряталась. Её кожа переливалась мягким серебристым светом, волосы отливали холодным металлом, а глаза сияли ярче любых драгоценных камней. Она походила на ожившую статую, выточенную из самого чистого серебра, — прекрасную, неприступную и одновременно живую, тёплую, с лёгкой улыбкой на губах. Люди шептались, показывали пальцами, но в их голосах не было страха — только восторг. Королева приняла себя такой, какая есть, и больше не прятала своего дара. Она шла рядом с мужем, и казалось, что сам воздух вокруг неё светился.

Замок возвышался над столицей неприступной серой скалой, а вокруг ещё кипела стройка, подходившая к концу. Пространство у крепостных стен пестрело хаотично расставленными шатрами рабочих и мастеров. Чуть дальше виднелись первые резиденции восточной, северной и западной знати, возникшие словно из ниоткуда: одни — лёгкие, с резными балконами, другие — основательные, из тёмного камня, третьи — просторные, с высокими крышами. На окраинах один за другим появлялись крестьянские дома, на рынке шумела толпа, и Хортус бурлил той особенной жизнью, которая бывает только в начале больших свершений, когда каждый камень, каждая балка, каждое сказанное слово ещё дышит надеждой.