Глава 10

     Как и предположил Ранульф, то был «Нарцисс» и его первый лейтенант Филип д’Авранш. Накануне пришёл приказ из Адмиралтейства о разведке на Экрео. Первым делом капитан осведомился о лоцмане, и ему назвали Жана Тузеля. Человек, которого послали за ним, обнаружил, что тот уже ушёл на Экрео. Капитан велел поднять паруса, и вот теперь под искусным водительством Жана «Нарцисс» изворачивался и полз между зубами скал у входа в бухту, с каждой стороны громоздились рифы, киль едва не царапал зубчатый гранит. Наконец, был брошен якорь, и лодки отправились на исследование берегов.   Филипа отвёз на берег Жан Тузель.
     Ступив на побережье Мэтр-Иль, Филип медленно шёл по гальке к руинам часовни, не слишком довольный собой и миром, ибо исследование этих пустынных скал казалось бесполезной причудой Адмиралтейства, и он не мог представить ни одного происшествия, которое бы оживило для него монотонность и скуку этого сияющего дня. Он по натуре не был склонен находить удовольствие в скрупулёзном следовании каждой мелочи служебной рутины. Ему требовались волнение и новизна, и с тех пор как он сыграл свою маленькую роль в сражении на Джерси одиннадцать лет назад, он прошёл огонь, воду и медные трубы во многих странах.
     Однажды торнадо выбросило их на остров Тринидад, в результате чего он остался и без капитана, и без корабля; он служил в Америке и в Индии; отличился у побережья Аравии в деле с испанскими крейсерами; теперь он ожидал официального разрешения вступить в командование собственным кораблём, и оттого волновался. Продвижение по пути карьеры и славы было очень непростым делом. Слухи о войне с Францией горячили его кровь, но он был нетерпелив, и если что-то не наступало быстро, оно теряло для него половину удовольствия.
     Он был в угрюмом настроении, потому что рассчитывал провести этот день по-другому. В то время как он шагал по гальке, его мысли вернулись к дому на Плас-дю-Вир-Призн. Ему хотелось помедлить у его дверей и излить своё сердце моряка в искусном восхищении перед алтарём местной красотки. Вид лица Джильды накануне породил в нём какую-то жгучую эмоцию, совсем не похожую на сентиментальные комедии и страстные мелодрамы, которые случались в его жизни прежде. По его опыту, острота вчерашнего впечатления должна бы иметь продолжение сегодня; но вот он здесь, как ещё один Робинзон Крузо, «пинает гальку проклятого Патмоса*» -  проворчал он вслух. В конце концов, Патмос оказался не таким заброшенным, ибо, не успел он вымолвить слово, как, взглянув вперёд, увидел в дверях разрушенной часовни грациозную фигурку девушки; и книга откровений раскрылась перед ним.
     Сначала он её не узнал. Перед ним словно возникла картина, созданная его воображением. Он видел древнее здание – просто груда камней и раскрошившегося строительного раствора - каких много на одиноких скалах в Эгейском море или на пустынных островках экваториального моря. Позади девушки под сводами сгущался мрак, отдельные лучи сентябрьского солнца упали на её волосы, подсветили белую косынку и корсаж, бледно-розовую юбку, но лицо, которое она прикрывала ладонью от солнца, было в тени. Она стояла словно богиня Диана у своего храма, вглядываясь вдаль.
     Его пульс участился, ведь для него вид женщины всегда таил возможность приключения, и неуправляемый сердечный порыв заставил его броситься  к оазису, где он мог бы утолить сердечную жажду из источника женского тщеславия, или искренности, или легкомысленной весёлости, там уж как пойдёт. В той мере, как упало его настроение ранее, так сейчас оно взмыло ввысь под влиянием радостного впечатления, которое создавал её облик. В его натуре сильный проницательный разум мешался с неуправляемой импульсивностью. В большинстве случаев, такая смесь разнородных качеств приводит к опрометчивости; но его ясное видение сути вещей, дерзкая решимость и некоторая беспринципность обычно приводили к успеху, а порой спасали от беды.
     Он непроизвольно ускорил шаг. Он уже почти бежал, как вдруг рука девушки, которую она держала козырьком надо лбом, упала, и он ясно различил черты, которые лишили его сна накануне.
- Джильда! – сорвалось с его губ.
     Радость преобразила его. Глаза засветились, их переменчивый цвет сменился с серого на морскую лазурь. Выправка военного расслабилась и перешла в гибкую грацию спортсмена. Он был словно музыкальный инструмент - играй мелодию, какую хочешь – или же актёр, годный для любой роли, но в то же время во время игры он сохранял  амбициозный ум дипломата; по своей воле, он мог казаться мягкосердечным до глупости или же непреклонно твёрдым.
     Если бы дьявол послал какого-нибудь пронырливого  чертёнка понаблюдать за этим мужчиной и этой женщиной, и доложить ему, когда и как скрестились их судьбы, то в миг, в который Филип взял Джильду за руку и их глаза встретились, репортёр Гадеса захлопнул бы свою записную книжку и помчался назад к своему мрачному господину с сообщением: «Свершилось!».
     Когда сердечный прилив поднимается высоко в двух смертных, и они встречаются в момент его апогея; когда диктует бесхитростная и бездумная природа, музыка жизни убаюкивает разум и опыт – как ни думай, возможен лишь один исход. Многих увлёк за собой этот прилив, и дорого они заплатили за это.
     Но расплата – это часть жизненной игры: бери, что хочешь, но плати за это. Пойдите на тёмные рынки города.  Поглядите на дешёвые товары, выставленные в лавчонках для бедных, на узких, длинных, убогих улицах. Полюбуйтесь-ка на усыпанное блёстками веселье, на бестолковую толчею, на  экзальтацию, блаженно ухмыляющуюся в этом грязном караван-сарае. Дешёвые краски и материи в лавчонке, торгующей платьем; завядшая зелень на тележке разносчика; что-то красно-лиловое на прилавке мясника – все эти вещи, залитые слепящим ярмарочным светом,  прикидываются не тем, что они есть на самом деле. Прислушайтесь к визгливой музыке уличного музыканта, к немелодичному голосу чумазого трубадура переулков, а затем внимайте той единственной ноте, что управляет ими всеми – призыву, который заставляет просветлеть лица, отмеченные низкими пороками, и глаза, которые потускнели от того, что долго вглядывались в тёмные убежища преступления, - купи-купи-купи-купи-купи!
     Вот этот припев гудят все волынки мира. Мы покупаем, - и вот! погляди! – должны заплатить. Затем свет гаснет, замолкает музыка, и нас окружают только суматошные улицы, и мы снова живём свою привычную жизнь. Мы укладываемся на наше ложе печали - ведь мы съели пирожное, которое купили – а неуёмный кредитор требует у нас выплатить ему проценты. Но снова наступает утро, за ним – вечер, опять открывается triste** базар, но сильные духом не отходят от своих дверей, тихо сидят в сумерках, наблюдая за тем, как мир движется своими путями. Но большинство всё-таки вновь торопится на базар вслед за лихорадочным призывом - купи-купи-купи-купи-купи!
    И снова они платят цену; и так до тех пор, пока не признают себя несостоятельными должниками.
     Один из двух, стоящих на пороге разрушенной часовни на Экрео, был из тех, кто покупает только раз и платит цену лишь однажды; другой же был из тех, у кого счёт постоянно открыт на ярмарке жизни.

      Их встреча не была обычной.
- Вы помните меня! – сказал он серьёзно по-английски, думая о вчерашнем дне.
- Как я могу забыть! – ответила она со значением. – Возможно, вы забыли про турка?
    Он усмехнулся, слегка покраснев от удовольствия.
- Как я могу требовать, чтобы вы помнили? – ответил он.
     На её лице тоже отразилось удовольствие.
- Хуже всего то, что мне никогда не вернуть вам этот долг, - сказала она. – Одиннадцать лет я ваша должница. Но даже если я доживу до девяноста лет, я всё-таки буду вам должна.
    Его сердце учащённо забилось, и он осмелел.
- Тогда тебе тоже нужно спасти мою жизнь, - говоря это, он перешёл на французский. – И мы будем квиты.
Её испугало то, что он обратился к ней на ты. Чтобы спрятать смущение, она отвернулась, поправляя волосы, слегка растрёпанные ветром.
- Мы не будем квиты, потому что у нас разная стоимость, - возразила она. – Ваша жизнь важна, моя – нет. Вы – она кивнула в сторону «Нарцисса» - командуете людьми.
- Но ты тоже командуешь, - ответил он, сохраняя то же дерзкое местоимение.
     Он и хотел быть дерзким. Странствуя по свету, он находил сотню приключений в сотне портов, все они были достаточно легковесны, но не все плохи.  Он болтал и бездельничал и кокетничал с красавицами не однажды; но сейчас всё было иначе, потому что эта девушка не была похожа ни на кого, кого он знал раньше. Он легко завоёвывал и легко расставался. Совесть его не тревожила, потому что он знал, что красавица цветёт в той же мере и для других, что и для него. Но эта девушка была чиста и неопытна, не тронута грубой рукой жизни.
     Когда она слегка отвернула голову, он невольно заметил, как бьётся жилка у неё на шее, как волнуется её грудь. Эта чистая жизнь не была отравлена не единой каплей легкомысленных или порочных мыслей и чувств.
- Ты тоже командуешь людьми, - повторил он.
     Она отступила на шаг и ответила, стоя к нему вполоборота:
- О нет! я только вяжу, ухаживаю за садом, и веду домашнее хозяйство, вот и всё… . Хотите, я покажу вам остров? – добавила она быстро, указывая на холм, и двинулась к нему. Он последовал за ней, говоря:
- Это только видимость того, что вы делаете, - и пояснил свою мысль: -  Я видел человека, полирующего пряжку своей туфли, а на самом деле он размышлял, как взять город или как повести флот!
     Она заметила, что он не сказал на этот раз ты и, несмотря на то, что это обращение смущало её, она почувствовала сожаление, ибо оно не звучало грубо на устах Филипа. Филипа? Да, она называла его так в детстве, и привыкла называть его так.
- О нет! девушки не думают ни о чём таком, и они не свершают великих дел! – ответила она. – Когда я полирую кастрюльки или пряжки, - она засмеялась, - то я и думаю только о кастрюльках и пряжках.
     Она слегка покачала пальцем с очаровательным лукавством.
     Он подошёл к ней ближе.
- Но девушки мечтают и вспоминают.
- Если б женщины не хранили воспоминания, - отвечала она, - что бы им оставалось? Мы же не берём города и не водим флот, - она засмеялась немного иронически. – Да и думаем ли мы вообще о чём-либо, кроме кухни, сада, выпекания хлеба, уборки и прядения…, – она помедлила и продолжила, понизив голос, - а иногда моря и работы, которую выполняют мужчины… .Вы когда-нибудь ходите на рынок? – вдруг спросила она.
     Почему-то ей было легко и просто разговаривать с ним. Необъяснимым образом она почувствовала желание поделиться с ним своими мыслями.  Ей всегда хотелось понять суть вещей, заглянуть за грань обыденного, постичь непостижимое. Она уже начала понимать, что в этом мире можно родиться заново, что жизнь может предстать в совершенно новом свете. Такое чутьё   бывает возвышенным, тогда мы называем его даром, такая одарённость проста и доверчива, лишена гордыни, наивна, детски простодушна.
    Филип не был похож на тех людей, которых Джильда обычно встречала, поэтому она свободно говорила с ним.
- Я так люблю ходить на рынок, - продолжала она. – Там столько всего – животные, фрукты, овощи, цветы, рыба, древесина, полотно, которое соткали на ткацком станке, одежда, которую связали женские руки. Но ты видишь и то, что скрывается за всеми этими вещами – дома, поля, лодки на море, и мужчины, и женщины, которые работают и работают, спят, едят, страдают и думают о том, каким же будет конец всего этого; может быть, они ещё молятся, и мечтают – хотя бы немного, хотя бы иногда, - она вздохнула и продолжала: - Вот о чём я думаю.  Что ещё можно было бы делать на этом маленьком острове? На Сент-Обене у мэтра Дамиана есть глобус, и Джерси там такой маленький, как булавочная головка. О чём вообще можно тут мечтать?
     Её взгляд устремился к морю, и оно словно отразилось в её глазах, со своей тайной, далью, приливами и отливами, предвкушением чуда и приключения.
- Вы – вы были повсюду, - продолжала она. – Вы помните, как прислали мне с Мальты серебряный крестик? Это было давно, я была ребёнком. Когда я подросла, я нашла на глобусе мэтра Дамиана Мальту. Я всегда жила вон там, на одном и том же месте, - она показала в сторону Джерси, - его можно обойти за день. Что я знаю? Вы были везде – везде. Когда вы смотрите в прошлое, вы видите тысячу картин. Вы видите большие города, храмы, дворцы, великие армии, флот; вы были заняты делом; вы сражались, отдавали приказы; хотя вы молоды, вы знаете так много о людях и странах. Теперь представьте себе мою жизнь и то, что видела и знаю я, и вам станет смешно.
     Он слушал в изумлении и не знал, что отвечать, настолько его ошеломило это признание. Он ожидал встретить свежесть, очарование, разумность, добрый нрав, вместо того его обожгло пламенем. Ведь ей же было только семнадцать, но она смотрела своими глазами и судила своим умом. Никогда ни одному человеку, за исключением своей матери, не сказала Джильда так много о себе, как сейчас Филипу д’Авраншу.
      Обстоятельства складывались настолько благоприятно, что уже казались злонамеренными, а д’Авранш с детства обладал лёгким нравом, открытостью и дружелюбием. Его преимуществом в жизни и одновременно недостатком, грозящим бедой, была  способность применяться к обстоятельствам и извлекать из них пользу. Видя бесхитростную искренность Джильды, он не выказал своего удивления и ласково отвечал ей. Он тонко польстил ей, не дав ей заметить замаскированную лесть, он был слишком умён для этого. Он отнёсся к ней со всей серьёзностью, и он даже почти не притворялся, он действительно наслаждался её необычным умом. Таких женщин он раньше не встречал. Со свойственной ему безоглядностью и страстностью, он думал, что открыл новые небеса и новую землю. Он был очарован. Он понял, что ему надо. Он всегда принимал решения внезапно, подчиняясь требованию момента. Он чувствовал вещи, не анализируя их, с почти женской чуткостью. К своей цели он приближался прыжком, а не осторожными шагами. Его разум увидел свою цель. Во всем мире для него существовала лишь она одна. На этом алтаре он зажжёт лампаду и будет поддерживать её огонь всегда.
     «Это мой день, - сказал он себе, - я всегда знал, что любовь придёт ко мне как буря». Вслух же он сказал:
- Я хотел бы знать то, что знаете вы. Но я не могу, потому что я по-другому мыслю и моя жизнь – другая. Когда вы вдруг оказываетесь в большом мире и видите разное, видите, как грехи и добродетели сталкиваются между собой, ваши принципы слабеют, и ваше зрение словно окутывает туманом. Но вы, Джильда, вы всё видите ясно, потому что ваше сердце чисто. Вы никогда не ошибаетесь; вы всегда правы, потому что ваши мысли правильны.
     Она прервала его, немного встревожённая и удивлённая:
- О! вы не должны говорить так! Это не так. Как можно видеть и понимать, если не видел и не знаешь мира? Нельзя правильно мыслить, если ничего не видел!
    Тогда он сменил тактику. Мир? В этом всё дело? Хорошо, она увидит мир благодаря ему, вместе с ним.
- Да, да, вы правы, - ответил он, - нельзя понять, если не видел. Вам надо увидеть мир. Этот остров, что он такое? Я сам родился здесь, неужели я не знаю? Это точка в мире, не больше; даже не поле, где можно гулять; даже не сад! Это как зелёная лужайка перед домом, где мы играем за изгородью, перед тем как выйти в мир и научиться жить.
     К тому времени они поднялись на самое высокое место острова, где стоял флагшток. Джильда вглядывалась в линию горизонта за Джерси. Висела лёгкая дымка, небо было пронзительно голубым. Вдали лежала гряда низких чёрных скал Менкье. Ей показалось, что они похожи на ступеньки, за которыми должны быть ещё ступеньки, и ещё, и все они уводят в тот неведомый мир, о котором говорит Филип. Мир! Она почувствовала жалость к себе. Она здесь как корова, что топчется на своём пастбище, как вялая гусеница, что виснет на своей травинке. Раньше ей всё это нравилось – лишь изредка в ней пробуждалось любопытство – что там, за пределами её домашнего круга?
- Можем ли мы научиться жить? – спросила она. – Разве мы просто не бродим от одного к другому, не зная, что выбрать, потому что мы не знаем, что ждёт нас впереди? Я думаю, мы никогда не научимся жить, - добавила она с задумчивой улыбкой. – Я так невежественна и …
     Она вдруг замолчала, осознав, что по-детски обнажает своё сердце перед человеком, которого толком не знала до сегодняшнего дня. Нет, конечно, она неправа, она его знала, но только как того мальчика, что однажды спас её. Филип её воспоминаний – это не реальный Филип, кто-то, с кем она может открыто говорить, делиться сокровенным. Она сильно покраснела, отвернулась от него и начала следить за ящерицей, пробиравшейся по камням. Всю жизнь потом она помнила эту ящерицу и как менялась на солнце её окраска. Она помнила горячие камни, и то, как нагрет был флагшток, когда она машинально протянула к нему руку. Но эта юркая ящерица среди камней – она стала гербом на щите её жизни.
     Филип подошёл ближе. Сначала он говорил с ней, стоя за её плечом, потом очутился прямо перед ней. Его слова заставили её поднять на него взгляд, который он удержал своим взглядом.
- Да, да, мы научимся жить, - говорил он. – но когда мы путешествуем в одиночку, мы не можем хорошенько разобраться в том, что видим. Я тебя научу, мы вместе всё узнаем. Джильда, Джильда! – он протянул к ней руки. – Не бойся! Послушай меня. Я чувствую к тебе то, чего не чувствовал до сих пор ни к кому. Я почувствовал это вчера, когда увидел тебя в окне на Вир-Призн. Тогда я не понял. Всю ночь я бродил по палубе, думая о тебе. Сегодня, когда увидел тебя, когда взял тебя за руку, я всё понял и …
     Он попытался завладеть её рукой.
- Нет! Нет! – она испуганно отдёрнула руку.
- Тебе не нужно бояться меня, - горячо убеждал он её. – Теперь я знаю, что живу лишь ради двух вещей: ради своей работы, - он указал на «Нарцисс», - и ради тебя. Ты испугана. Но я только хочу иметь право защищать тебя, прогнать все страхи из твоей жизни. Ты будешь сад, а я – стена, окружающая его. Я буду скала, на которой ты совьёшь своё гнездо. Ты – дыхание, я – та грудь, из которой оно вырывается. Джильда, моя Джильда, я люблю тебя!
     Она отшатнулась, прижавшись к камням, её взгляд скользнул прочь от него, и она заговорила почти шёпотом:
- Неправда, неправда. Вы знаете меня всего день – нет! всего час! Как можете вы так говорить?
     Она была в смятении, глаза блестели. Удивлённое, смущённое, но и счастливое, выражение было на её лице, и в то же время на нём отражалась мольба, словно она хотела, но боялась поверить.
- Это безумие! – сказала она. – Неправда! Это не может быть правдой1
    Но всё выглядело так убедительно – его голос, взгляд, выражение. Она не могла противиться их силе и власти.
     Она вытянула вперёд дрожащую руку, как будто хотела оттолкнуть его.
- Не может быть правдой, - повторяла она. – День, всего один день!
- Это правда, - твердил он, – такая же правда, как то, что я стою перед тобой. Один день? Нет, я знаю тебя уже годы. Семя было посеяно давно. Цветок пророс сегодня. Ты думаешь, я не понимаю, что я чувствую к тебе? Это восхищение, это вера, и желание тоже. И всё это любовь. Когда мы видим цветок в саду, разве мы не понимаем сразу, нравится он нам или нет? Как только мы взглянем на пейзаж, на здание, нам сразу понятно, красивы они или нет. Если это так с бездушными вещами, тем более это верно, когда перед тобой девушка, с лицом как у тебя, с таким благородным умом, как у тебя, когда одно прикосновение к ней пьянит, когда её голос звучит в твоих ушах как музыка. Ах, Джильда, поверь, я говорю правду. Я клянусь тебе, что ты – единственная любовь моей жизни. Все другие – ничто для меня! Я живу для того, чтобы смотреть на тебя, быть с тобой!
- Быть со мной! – прервала она с недоверчивой иронией, приводя ему возражения, на которые жаждала услышать опровержения: - с деревенской девушкой, бедной и необразованной, которая не видела ничего дальше, – она взглянула в сторону Джерси, - дальше маленького дома в маленькой стране, где родилась!
- Но ты увидишь! – убеждал он. – Всё увидишь, всё почувствуешь, если поверишь мне. Не лишай меня того, что составляет всю мою жизнь, всю мою надежду. Я покажу тебе мир; я возьму тебя туда, где ты мечтаешь побывать. Мы увидим всё вместе. Я добьюсь успеха. Я далеко пойду. Мне нужно лишь одно, чтобы сделать всё лучшее, на что я способен; ради тебя я сделаю всё. Твои предки были великие люди во Франции; и ты знаешь, что мои – века тому назад – тоже были великими, д’Авранши были благородной фамилией во Франции. Ты и я, мы снова вернём себе прежнее положение. Война между Англией и Францией – вот мой шанс. Нельсон сказал мне – ты слышала о нём, о молодом капитане Нельсоне, которому все пророчат великое будущее во флоте? – так вот, он сказал мне: «Мы получим свой шанс теперь, д’Авранш». И мы его получим. Я мечтал о нём до сих пор ради собственного честолюбия, но теперь я хочу его для тебя. Когда я сошёл на этот остров какой-то час назад, я его ненавидел, ненавидел корабль, службу, всё ненавидел, потому что я хотел идти туда, где была ты, хотел быть с тобой. Сама Судьба свела нас здесь сегодня. Судьбы не минуешь. Судьба велит мне любить тебя, Джильда!
     Он хотел взять её руки, но она спрятала их за спину и отпрянула. Откуда-то вдруг вылезла ящерица и пробежала по её пальцам. Она вздрогнула, испуганная холодным прикосновением, и отдёрнула руку. Непонятное чувство пробудилось в ней, она ощутила как будто некое предзнаменование и следила за быстрыми движениями ящерицы в каком-то оцепенении. Потом она снова взглянула на Филипа, и страх, и дурное предчувствие оставили её. 
- У меня в голове как будто что-то кружится, - сказала она. – Не понимаю. Я так мало знаю. Никто раньше не говорил так со мной. Ты не решишься – она слегка наклонилась вперёд, глядя  ему в лицо со своим обычным прямодушием, - ты не решишься обмануть меня, ведь правда? Ты знаешь, у меня нет матери, - просто добавила она.
     Его глаза увлажнились. Надо было иметь каменное сердце, чтоб остаться в этот момент равнодушным к такому нежному и смиренному вопрошанию, к такому доверчивому взгляду.
- Джильда, - порывисто сказал он, - если я обману тебя, пусть все плоды моей жизни обратятся в золу и пепел. Если я обману тебя, то пусть я умру позорной жалкой смертью, всеми покинутый. Это будет мне по заслугам, если я обману тебя, Джильда!
     В первый раз она улыбнулась, её глаза тоже наполнились слезами.
- Ты позволишь говорить тебе о любви, Джильда? Это всё, чего я прошу теперь – лишь того, чтобы ты выслушала меня.
     Она вздохнула и ничего не ответила. Она пристально смотрела на него, словно хотела заглянуть в глубины его сердца. Она была такой юной, но взгляд был не по возрасту мудрый.
- Ты дашь мне возможность – ты выслушаешь меня, Джильда, попытаешься понять – и принять? – он склонился к ней и протянул руку.
     Она подалась к нему с видом облегчения и решимости, и вложила свою руку в его ладонь.
- Постараюсь понять – и принять, - ответила она.
- Ты будешь звать меня по имени, Филипом? – спросил он.
     Лёгкая лукавая улыбка скользнула по её губам, такая же как одиннадцать лет назад на Рю-д’Ижипт; вспомнив то мгновенье, она ответила:
- Да, сэр – Филип!
     В эту минуту на гальке внизу появился человек, который смотрел вверх на них. Они его не видели и держались за руки.
     Человек посмотрел на них мгновенье и повернул назад. Это был Ранульф Делагард.
    Они услышали его шаги по гальке, обернулись, и Джильда отдёрнула руку.
 

Примечания переводчика:

* Патмос – греческий остров в Эгейском море; известен как место, где, согласно христианскому преданию, Иоанн Богослов получил видение, описанное в Откровении Нового Завета, и где была написана эта книга
** triste [франц.] - грустный