Байки озера Карякина

Недалеко от Тикси на берегу моря Лаптевых значится на карте коса под названьем Ыссых, которая отделяет озеро Карякино от моря.
Названия озера на карте нет, но это не говорит о том, что оно не существует.
Песчаная коса Ыссых не широка, метров сорок, но хранит в себе «вечную» мерзлоту, отчего пресная озёрная вода не смешивается с солёной морской. Весной талая вода стекает с окрестных хребтов и горушек и наполняет озёрную впадину, глубина которой достигает двадцати метров. В длину озеро простирается на два с половиной километра, как и коса Ыссых.
По-научному озеро Карякино называется лагуной, и в бытовом представлении должно находиться где-то в тропических морях, раз уж это лагуна.
Мелкое волнение на поверхности озера тысячелетия пытается размыть косу, но мёрзлый песок не поддаётся, а только прибавляет в объёме за счёт морских штормов.
Говорят, что когда-то в незапамятные времена на косу Ыссых пришли двое бродяг, они продолбили в мерзлоте канаву между озером и морем.
Озёрная вода, получив свободу, размыла косу, и дно лагуны обнажилось. Гуси, утки, лебеди, прилетавшие сюда каждую весну на постой, разлетелись кто куда, а местные песцы собирали бившуюся в остатках воды рыбу.
Судьба бродяг неизвестна. Поговаривали, что оба они погибли, смытые в гигантский проран, такова получилась цена эксперимента.
В то же лето промоину засыпало прибрежным песком, и заботливая природа накидала на поверхность косы ещё и древесных стволов с корневищами, вынесенных в океан рекой Леной и скрепивших, словно арматурой, древнее тело косы Ыссых.
И дальше всё пошло бы своим чередом.
Но бродяги оказались первыми ласточками, нарушившими покой древней лагуны.
Дело в том, что в глубине суши тянется с запада на восток золотоносный Хараулахский хребет, в переводе с якутского – Еловый, хотя ни единой ели нельзя встретить на его каменистых склонах и в диких расщелинах.
Там работают топографы, геофизики, старатели, геологи.
Поэтому на косе у озера Карякина и возник посёлок, состоящий из одной улицы длиной в полкилометра, послуживший перевалочной базой для грузов и персонала.
Аборигенами, постоянными жителями посёлка, прибывшими сюда весной, были трое: Вадим Шарапов, начальник геофизической партии, сахаляр; Лёнька Кржановский, вездеходчик, по фамилии - потомок ссыльных польских революционеров; и Никитич, рыбак, главный браконьер Булунского района.
Настоящие аборигены, оленеводы-пастухи, пасли свои оленьи стада между хребтом и берегом моря.
Лёнька Кржановский получил ещё и прозвище Водяной, поскольку в период заполнения озера талой водой, изба его оказалась затопленной, и озёрные льды, гоняемые прихотливым ветром, выворотили несколько венцов из всплывшей избёнки. Через прореху в углу рядом с печкой можно было наблюдать противоположный берег озера и далёкие сопки.
Попасть в Лёнькино жилище можно было только в болотных сапогах, подняв голенища. Несмотря на это неудобство, обитатели посёлка набивались к нему, словно мухи, поскольку раз в неделю созревало в молочном бидоне 28 литров крепкой 18-градусной браги.

- Якутия – страна чудес, - оглядывая хмельную аудиторию, вещал Лёнька и почёсывал нестриженную, стоявшую дыбом шевелюру. – Щучья голова в тазик не входит, практикантка зубы её увидела и… в общем, перестала к реке подходить.
Лёнькины гости сидели с кружками в руках, болтая сапогами в воде, в которой плавали дрова и грязные миски.
- Вот еду я на своём ГТТ, вездеход у меня всегда в порядке был, ночевать в нём в любой мороз можно было. Еду по озеру, по льду. Вдруг лёд проламывается, и я за считанные секунды оказываюсь на дне. Смотрю, тихо там, сверху свет, вездеход на гальке стоит, вокруг колонны белые, подпирающие светящийся свод. Думаю, вот он какой, рай! А как же я в рай-то попал? Неужели простил меня бог? Что-то тут не то. Открываю дверцу, а воды нет, потому и рыбы не плавают, воздух, и я не мёртвый, ощупал себя, ущипнул, точно - дышу полной грудью. Вот те раз! Спрыгиваю на дно, на гальку эту, а зал огромный, крышу колонны держат, только там, где вездеход провалился, небо синее видать… Где я, что делать, выбираться как? Ничего не понимаю. Но живой же, уже хорошо.
- Ну, ты и врёшь, Кржановский! Ладно, наливай, тогда, может, и послушаем тебя.
Это народ бывалый от таких рассказов челюсти отвалил и захлопнуть их не может.
- Не хотите, не верьте, только я и сам охренел. Эх, была не была, думаю, стартёр нажимаю… а он и завёлся с полтычка! И я прям по дну и поехал, колонны только объезжал, чтоб не придавило.
- И куда ты приехал, в поселковый магазин, что ли, трепло?
- Куда-куда, к берегу, манюня, это же озеро было! Два дня только лёд долбил, чтоб наружу выехать.
Тут все услышали плеск воды, кто-то приближался к избушке. Оказалось, Вадим Шарапов.
- Заводи, Леонид, в город поедем, в горах продукты кончились.
Поехал Лёня в город Тикси, на обратном пути смотрит, на свалке стоит лодка, корпус ГТТ без гусениц, на катках. Осмотрел, хорошая лодка, не дырявая, получше, чем та, что на его вездеходе. Зацепил её и потащил домой, на озеро Карякино.
По дороге думает Лёнька, свалка-то военная, как бы на измену не попасть, и с разбитой тундровой дороги, на которой видны следы катков, свернул в сторону гор на щебёнку и камень.
Приезжают, лодку под палатку замаскировали, и в избу к Водяному зашли. Гости спят, во фляге ещё осталось.
Минут через пятнадцать слышат: вертолёт летит.
Лёнька говорит:
- Спорим на ящик апельсинов, что это погранцы лодку ищут.
- А зачем спорить? – Вадим же сахаляр, почти туземный человек. – Давай в амбразуру поглядим.
Поглядели: точно, погранцы по следам катков в горы полетели.
Ещё выпили, Лёнька опять:
- Спорим, я за сутки лодку поменяю.
- За трое суток бы успел, как раз я с гор вернусь. Мне две спарки надо поменять, они уже месяц там сидят, одну спарку добыл, второй нету… я тогда одного взрывника из третьей спарки возьму, а работягу из пятой, там один уволиться хотел, я его как раз и заменю…
Вадим начал загибать пальцы на обеих руках и совсем углубился в расчёты. Кржановский наполнил кружки.
- Хороший у нас начальник, - кто-то на нарах сразу проснулся, - только заговаривается.
Утром Шарапов посмотрел, как Лёнька собирает кран-балку из выброшенных морем лесин, чтобы вытаскивать из своего ГТТ двигатель, и пошёл будить другого вездеходчика, - в горы надо ехать, в горы, путь неблизкий.
А вездеходчик тот другой не спал, как чувствовал, что ехать придётся, да и канистра с брагой не кончилась ещё. Лицо у него было сильно красного цвета, левый глаз смотрел направо и вверх, правый – налево и вниз.
«Ничего, - подумал Вадим, - по дороге оклемается»
И решил пригласить в поездку Ойгуль, студентку якутского университета, приехавшую на практику, показать ей, так сказать, свои владения. Студентка была недовольна, что её так рано разбудили, и мутило её непонятно отчего, но согласилась, раз начальник требует.
Она была беременна на четвёртом месяце, но не знала этого, принимая утреннее недомогание за эффект перемены географической широты и питьевой воды.
Старый артиллерийский тягач, стоявший на вооружении ещё в 1950х годах и давно отходивший своё, завёлся с третьего раза, выплюнув в атмосферу чёрный клуб дыма, и они поехали.
На заболоченной террасе тягач несколько раз глох. Бомбила, вездеходчик, вынимал кувалду и опускал её на клемму аккумулятора для лучшего контакта, а для верности прижимал кувалду посильней и даже постукивал, отчего летели в разные стороны радужные искры.
Ойгуль, отвернувшись от Бомбилы, по женской интуиции обхватила руками живот и задрала ноги к потрескавшемуся за тридцать лет лобовому стеклу.
Перед спуском к реке тягач окончательно встал - клемма была заподлицо забита внутрь аккумулятора.
- Всё, приехали, девочки, - облегчённо сказал Бомбила и уснул с кувалдой в руке.
Шарапов свесился из кузова и крикнул студентке:
- Пойду за трактором, тут всего пять километров.
Вернулся он через час, тягач с троса сразу завёлся, а трактор Вадим поставил на крутом склоне «на товьсь», чтобы легко было завести его, поскольку стартёра на нём не было, и чтобы опять не ходить пять километров за другим трактором.
Начались подъёмы, старый артиллерист рычал от натуги, но забирался на Хараулахский хребет. Вадим вслух пересчитывал свои спарки и успевал направлять Бомбилу в нужном направлении, - единственный разведанный перевал для такой техники находился на высоте около километра.
На одной из нагорных террас тягач опять встал, а до трактора было уже тридцать километров, и как теперь тягач завести… знал, наверное, только Шарапов.
Ойгуль сидела в кабине ни жива, ни мертва, она уже догадалась о причине недомогания и проклинала себя за то, что согласилась на такую тряскую и дикую поездку с невменяемым водилой за рычагами, а вот Шарапов ей нравился, он находил выход из любой ситуации.
Вадим спокойно высадил студентку, поддержав её за локоток, взял из кузова лом, засунул его между траков, и ему удалось на десяток сантиметров сдвинуть машину к обрыву, по которому они только что поднялись.
- Ты чего это, начальник!? – в испуге спросил Бомбила, глаза у него смотрели теперь правильно.
- Заднюю врубай, - сказал начальник и столкнул машину вниз. Последнее, что мелькнуло над бровкой: белые глаза вездеходчика.
До перевала они всё же не доехали, хитрый Бомбила мастерски разул вездеход на болотистом склоне.
- Не, начальник, надо вертаться. Видишь, небесная сила отводит, девчонку только зря прокатал, не научил ничему, - Бомбила совсем протрезвел.
- Её жизнь научит, - ответил начальник, - а тебя я премии лишу.
…Ночная коса Ыссых встретила их тишиной и громкими криками непуганых турпанов.
В избе Водяного дымила печь, новая лодка стояла под кран-балкой, накрытая брезентом, гусеницы раскатаны по песку.
- Спарки, спарки… - пробормотал Шарапов и пошёл по воде к избушке. Вода в озере немного упала, и он ощутил под ногами деревянный трап.
- О, начальник, - сказал Лёнька, - здор;во, что так рано? Отчитываюсь, завтра электрику перекину, гуски натянем и вперёда, ни шагу назада!
Наполнив кружки, Кржановский рассказал, что на базе происшествий нет, что проехали по морю на лодке два мужика, куда-то в Няйбу.
- Стебанутые на всю голову! – добавил он. – На такой лоханке по морю ледовитому, по озеру ещё как-то… Ладно, Вадик, ты у нас с образованием, я тебе такую историю расскажу, чтоб ты не переживал за свои спарки…
- Вадим я, а не Вадик.
- Работали мы в южной Якутии с топографами, - не моргнув глазом, продолжал Лёнька, - сезон кончился, сидим в тайге, ждём вертушку, делать нечего. Стали от безделья по лесу шариться, и находим в тайге сруб, то ли схрон, то ли лабаз. Открываем, там сундук…
- Опять врёшь? – спросили с нар.
- Да ты слушай, чудак, какая тебе разница. В сундуке меховая одежда, шубы, шапки и эти… как их… втулки.
- Какие втулки, совсем заврался.
- Ну, в которых бабы руки греют.
- Муфты, ёп.
- Во, точно, муфты! Я ж механизатор, мне что втулки, что муфты, один хрен. А мех всякий, и соболь, и белка, и росомаха, мы ж браконьеры, в мехах разбираемся, а один мех не знаем, не из наших мест. Потом уже выяснили, бобёр! Видно, купчишка-то богатеющий был.
- А из каких же это времён клад? – опять спросили с нар.
- На дне сундука оказалась шкатулка с бумагами, в которых написано всё было царским старым языком, с ятями и херами, а под бумагами…
В избушке повисло напряжённое молчание, все внимательно слушали:
- Ну, Лёня, что?
- …драгоценности, что. Кольца, перстни, брошки, серёжки.
- Да ну, золото прям? Брильянты?
- Сам ты брильянты, но не золото, - серебро, а камни простые, аметист там, яшма, зелёное что-то. Ну, что делать теперь, думаем, надо ехать.
- Куда, в милицию? – в темноте даже прихлёбывать перестали.
- В магазин, растрёпа! – сказал Водяной. – До магазина 75 вёрст тайгой, так это ж рядом. Напяливаем, короче, все эти шапки и шубы, втулки-муфты, перстни на пальцы и айда. В магазине старушек раздвинули и стучим продавщице по прилавку этими перстнями, сами разодеты вполне прилично, в мехах. А она возьми и клюнь на всё это богатство, и обменяла его чисто на водку!
- И чё, всё это при советской власти было?
- А то! – Лёнька сам посмеиваться стал. – Вернулись к себе, пьём это море через соломинку, тут вертушка долгожданная, ребята стали собираться, думали их на базу вывозят, за ними вертушка, а это, как ты правильно догадался, милиция! Технарей наших позабирали, а мы, что мы… прикинулись, ничего не знаем, мы необразованные водилы и бомбилы.
- А что же в бумагах было, может, карты какие, дневники? – спросил Вадим Шарапов.
- Векселя там были долговые, по всей машине валялись. Как-то после коврик поднял, а там колечко с аметистом, дочке его подарил.
…К утру поднялся шторм. Часов в десять подошло к косе научное судно «Океанолог». Не сходя на берег, учёные проорали, что прогноз очень плохой, усиление ветра, и отстояться здесь негде, и спросили, заходили ли сюда два мужика на лодке, и где они, может, кто знает, а хорошо бы проверить, им дальше к Няйбе и пристать-то негде, сплошные скалы.
- А мы за остров Муостах спрячемся. Как всё кончится, вернёмся. Вы, главное, про мужиков не забудьте.
И отошли на реверсе, с трудом развернулись, волна уже большая была, и пошли против ветра, разбивая волны в пыль.
Кржановский по такому ветру и начавшемуся дождю ремонтом решил не заниматься и пошёл навестить Никитича, который жил в последнем доме на окраине посёлка.
В доме когда-то была метеостанция, Никитич подлатал его, подправил и занял под свои браконьерские дела. Потом нанялся в артель снабжать старателей рыбой.
Но не шла ещё рыба, и не только артельщики ждали её, но и все, кто работал в горах, например, топографы.
У дома Никитича стоял топографический «газон».
Рыжий Никитич сидел за столом, двое топографов тоже.
- Лёньчик, проходи, дорогой! У меня как раз поспела. Вот и гости приехали проведать, пошла рыба или нет.
- Ага, здор;во! Так и я уже новую поставил, твою выпьем, ко мне перейдём.
- Вот это по-дружески, Лёньчик, спасибо, только ты весь город поишь, а я только друзей и начальство, - Никитич был прижимист, как всякий хохол, и дружил с нужными людьми, а не с пропойцами типа Бомбилы.
Никитич был специалистом не только по рыбе, за несколько минут он мог разобрать 30-сильный лодочный мотор «Вихрь», найти неисправность и тут же его собрать. Мотор он держал навесу левой рукой, а правой в нём копался.
- Из тундры воробышек принёс, что Револьвер нас посетить хочет, волки стадо его разогнали, четырнадцать штук в откол ушли, вот он и спрашивает, не видел ли кто.
- Никитич, я-то откуда что знаю, весь в ремонте.
- Ходил я, Лёня, по косе давеча, золотой корень собирал, так на меня тринадцать оленей вышли, все с верёвками. Один чуть меня не забодал, рогатый, так я увлёкся.
- Четырнадцатого, должно быть, волки съели, - задумчиво ответил Лёнька, - это ж тут запросто. А Револьвер так уж беспокоится, чай не обеднеет! Квартиру, небось, на материке уже построил.
- Вот и я так думаю, - понизив голос, сказал Никитич. – А ты пей, и мясцом закуси, не стесняйся.
В дверь постучали, зашёл Вадим Шарапов.
- Здорово, Никитич, как сам! Рыбку по ночам ловишь, пару бочек уже набил, наверно, ты ж браконьер настоящий, она на тебя сама идёт.
Посмеялись.
- Надо бы, однако, берег проверить, насчёт мужиков… не дай бог, конечно…
Выпили по кружке на золотом корне, и поехали на тракторе втроём, топографы остались отдыхать после трудного пути.
Ехали-ехали, увидели с обрыва красный спасательный круг, а в расщелине, заваленной брёвнами, дюралевую лодку, без стекла и с проломленным бортом.
- Они…
С трудом зацепили кошкой и вытащили трактором на обрыв. Лодка была пуста, даже без пайолов, мотор держался на одном зажиме, лопасти на винте обломаны.
- Упокой их души… - сказал Лёнька. – Знай, что шторм будет, у нас бы пересидели.
- Чё там в Няйбе, бесплатно дают? – добавил Никитич. – Подплывают уже, наверно…
- Ну што ж, поехали обратно, мне спарки менять надо, а про них… я по связи передам…
Недолго и тоскливо вечером у Никитича посидели и разошлись по спальным мешкам.
На следующий день Кржановский собрал свой ГТТ, и они с Шараповым повезли спарки, взрывников и рабочих, на проходку канав.
На равнине по-прежнему шёл дождь, в горах выпал снег, а море злобно бросалось на каменные утёсы и стекало обратно в виде грязной пены.
Оленевод Рауль, по прозвищу Револьвер, рыскал по тундре в поисках пропавшего откола, не надеясь, впрочем, что-либо найти, поскольку небо, скрученное циклоном в гигантскую пружину, навалилось на землю, и стало втыкать в неё короткие стрелы молний. В белой пустоте стоял оглушительный треск разрядов, и голубоватые всполохи электрического света освещали ржавую бугристую спину тундры, съёжившейся и поджавшей когти, словно росомаха перед прыжком.
Наконец, дождь и гроза кончились, природа облегчённо вздохнула и ссыпала в тишину звонкие капельные трели.
Из-за горизонта краем выглянуло солнце, весело стрельнув дымчатым золотистым лучом прямо Лёньке в глаза. Он возвращался из города, вёз в лагерь двух практикантов.
Заходить к Никитичу Кржановский не стал, в окнах у него было темно, и пробрался к себе в логово.
На нарах кто-то храпел. В свете керосиновой лампы Лёнька узнал сахалярские кудри начальника.
- Привёз? Хорошо, - Вадим потёр опухшие с сна глаза. - Слушай, тушёнка надоела, сил нет… и рыбы тоже нет, поехали, турпанов постреляем, лодка у нас теперь есть, Никитич мотор починил и винт поменял.
- А борт оторванный?
- Да там нормально, сядем на правую сторону, дыра будет выше воды.
…Берега терялись в тумане, поверхность озера успокоилась и потемнела, как небо, поэтому лодка, казалось, парит в каком-то без объёмном неземном пространстве.
Турпаны исчезли, попрятались среди прибрежных камней и сладко спали после грозы, а противная гагара орала на всё озеро, чем разозлила Лёньку. Патронов у него было два, и те дробовые, но гагара получила своё, когда торпедой прошла под лодкой и, вынырнув, оказалась точно на мушке, даже заорать не успела.
- Стельки из неё хорошие получатся.
- Ага, ты её и при жизни не любил… давай чайку, что ли, попьём.
В дальнем конце озера они развели костерок и только поставили на него чифирь-бак, как Вадим увидел в тумане рогатую оленью голову.
- Вадик, не надо, это Револьвер… на живца, живцом притворился.
- Какой ещё Револьвер… не Вадик я…
- Какая разница… Ладно, бей уже, не Вадик. У тебя же пули.
Вадим выстрелил, эхо раскатилось над озером артиллерийским громом.
Ба-бах! Это Лёнька добавил утиной дробью.
Первым делом они сняли с шеи оленя плоский ремень, Кржановский скатал его в рулон и положил на камень у воды.
- Он, видишь, на дымок прибежал, соскучился.
Затащив оленя в лодку, они помчались на другой конец озера к избе Водяного. Там за пять минут ободрали, шкуру, копыта, требуху свалили в мешок, досыпали туда хорошую порцию щебёнки с уреза и утопили все улики в десяти метрах от берега.
Печёнка уже подходила на сковородке, когда Лёнька, похолодев, выдохнул:
- Я же ремень там на камне забыл, собаки сразу учуют.
Лодка опять помчалась по озеру.
Наконец, всё образовалось, Шарапов сбегал по такому случаю к себе и принёс фляжку спирта, и они жахнули неразбавленного, но закусить не успели, потому что через пролом увидели… плывущий белый мешок, который только что утопили. Он плыл мимо них, тихо покачиваясь.
Вадим развязал на мешке тесёмку. Да, всё правильно, в мешке была требуха, копыта и свежая оленья шкура.
- Может, мешок прохудился…
- Да ну, чертовщина какая-то, - Лёнька сунул олений ремень в мешок, досыпал туда щебёнку, и отгребясь от берега, снова его утопил.
- Вот теперь исчез, так исчез, трижды с того света не возвращаются.
- Ага, сейчас они отовсюду поплывут, мешки эти, - догадался Шарапов, - должно их быть четырнадцать, нет, тринадцать штук, минус два мы утопили. Ну, я им устрою, - добавил он с угрозой. – Хотя, знаешь, может, это сам пастух на нас заработать хочет.
- Тихо ты, а то оленевод услышит… он теперь везде… - Кржановский засмеялся, - Никитич умнее всех оказался, обошёлся без мешков.
К полудню, когда солнце нагрело рубероидную крышу избы, Водяной проснулся от какого-то странного предчувствия, хотя спал до этого мертвецким сном после ночных трудов, спирта и жареной печёнки.
По озеру кто-то плыл, слышен было размеренный плеск воды и хриплое дыхание:
- Йэх, йэх…
Он перекрестился по-католически справа налево и выглянул наружу.
По озеру действительно плыл мужик в телогрейке. Чуть поодаль плыл второй, в свитере. Плыли немного в разные стороны, но в целом направление было на озёрный берег косы Ыссых. В точке, откуда они, по-видимому, начали своё плавание, торчала морда «газона», пуская пузыри и медленно погружаясь. Так красиво могут тонуть только вражеские крейсера.
- Купаются, черти, - завистливо сказал красный, как рак, Бомбила, оказавшийся рядом.
На берегу уже собралась приличная толпа зевак, пришла и Ойгуль, и двое новых студентов.
- Чё-то этот, в телогрейке, совсем плохо плывёт.
- Ага, потонет, наверно.
- Ну, второй, вишь, уже обгоняет.
Тем временем морда вездехода тихо ушла под воду.
Бомбиле стало скучно и он подошёл к практикантам:
- Ну, что, студни, небось, из Москвы?
- Из Москвы.
- Небось, профессорские сынки?
- Может, и сынки, а тебе-то что?
- Неее, ничего, я всяких разных повидал. Просто стою, думаю, а чего это вы не в поле, почему не практикуетесь.
Мимо них прошла Ойгуль, независимо подняв голову. Один студень закричал:
- Девушка, девушка, а вы давно здесь?
- Точно, из Москвы, - пробормотал себе под нос Бомбила и сплюнул. – Телефончик сейчас просить начнёт.
Мужики тем временем доплыли до берега и оказались топографами. Едва отдышавшись, сидя на песке, они начали громко выяснять, кто же из них утопил вездеход, и вообще, почему это произошло, ведь вездеход-то по паспорту плавающий.
Они были изрядно пьяны, даже холодная вода их не отрезвила, и топографы запрыгали в сторону Никитичева дома сушиться.
Пришёл Шарапов.
Кто-то сказал:
- Кроме тебя тут никому не справиться.
- Так, - сказал Шарапов, - седьмую спарку я поменял на пятую и отправил её… ммм… на шестую канаву. А новенький у нас, так, в четвёртой спарке… значит, сегодня он приедет на выходной…
- Начальник, - встрял в расчёты Бомбила, - может, московские студни пусть класс покажут?
- Отвечай потом за них, - ответил Шарапов, - подождём пару часов.
Кржановский пошёл к Никитичу за новостями. Топографы согрелись, сняли стресс и спали теперь воронками кверху, и не думали, как там чувствует себя «газон» среди рыб.
- Так идиоты же, - объяснил мудрый Никитич, - набили кузов дровами, сверху ещё вентиль какой-то сунули, от трубопровода, борт и не закрылся. Поленились вокруг триста метров объехать и двинули напрямую через озеро, вездеход же плавающий, если пустой, конечно.
Вскоре четвёртая спарка прибыла в посёлок на выходной.
- Ну что, Потехин, согласен занырнуть, - спросил работягу Шарапов, - трос на фаркоп надеть?
- А вода прозрачная?
- Конечно, дистиллированная.
- А глубина какая?
- Не знаю.
- Тогда, один нырок – одна кружка спирта.
- А пить сразу будешь?
- Да, если потону, чтоб всё при мне было.
- Ну, пойдём тогда.
- Нет, за один нырок давай аванс сразу, сейчас, а нырять буду завтра в обед, чтоб вода прогрелась.
На том и порешили.
Первый заныр Потехин сделал трезвым. Ему повезло, вездеход стоял на дне ровно, не доплыв до свала на двадцатиметровую глубину несколько метров. Когда ныряльщик встал на крышу вездехода, его поднятая рука оказалась в воздухе, и он ею помахал.
Шарапов на всякий случай обвязал его верёвкой за тощую талию.
- А почему ты именно ему предложил? – спросил Водяной.
- Потому что он только что из зоны откинулся, справка об освобождении ещё не просохла.
- Аа… типа смертник.
Потехин нырнул ещё разок, но зацепить не получилось, и он попросился погреться в избу Водяного, печку там специально раскочегарили.
Потехин сидел на нарах в семейных трусах по колено, из-под которых вниз и вверх шла густая синяя блатная вязь. Отпив полкружки, он попросил закурить. Подожжённую сигарету тут же вставили ему в рот, а Шарапов стоял над ним, как врач над умирающим, наблюдая, не синеют ли у смертника губы.
Толпа стояла на берегу и не могла сдержать негодования:
- Так он будет десять раз нырять, пока весь спирт не выпьет.
На третий раз Потехин зацепил трос, и толпа облегчённо выдохнула:
- Во, молодец, герой!
Другой конец троса зацепили за трактор и потащили вездеход к берегу.
- Ты зажигание-то выключил? – спросил один топограф другого.
- Успел, - ответил тот.
- А со скорости снял?
- Снял. Видишь, ползёт.
Они переживали больше всех, теперь главное, заведётся ли.
Минут пять из вездехода хлестала вода, все терпеливо ждали. Затем топографы начали вынимать из сырого нутра «газона» спальные мешки, геодезические приборы, оружие, и раскладывать всё это на песке, пока не добрались до самого главного – топографических секретных карт, лежавших в зелёном вьючном ящике, закрытом на висячий замок.
Один из топографов перекрестился, когда увидел его, за утерю секретных карт материалов грозил срок, и как минимум запрет на профессию. Они слили из ящика воду и понесли его в дом Никитича.
- Вот так, студни, учитесь на чужих бедах, - задумчиво сказал Шарапов. – Так, а вы почему не в маршруте? Ну-ка, быстро взяли ложки и на профиль!
- Они студенты ещё, мальчики, - хихикнув, пожалела студней Ойгуль, - думают, что ложки для еды, а на самом деле, ребята, – для работы, пробы на «металлку» брать.
Она, как более опытный геохимик, и отвела их на работу, на профили, разбитые для отбора металлогенических проб.
Тут все и разошлись по своим делам.
Револьвер сидел в это время на вершине горушки и в бинокль наблюдал за происходящим на косе Ыссых. Конечно же, он догадывался, куда подевались четырнадцать оленей, но доказать, что они были съедены геологами, а не волками, он не мог.
И тут он увидел двух геологов, собирающих что-то на коренном борту долины. Сначала он подумал, что это снежные бараны спустились так низко, чтобы пощипать свежую травку, но у баранов за спиной оказались рюкзаки, куда они время от времени что-то складывали.
Спрашивается, откуда московские студенты могли видеть настоящий якутский аргиш, поэтому три быка, запряжённые в высокие ажурные нарты, скреплённые сыромятными ремнями, да и сам каюр, одетый в летнюю пыжиковую малицу, покрытую малиновой тряпкой, и в обшитый пёстрой лентой малахай, произвели на них сногсшибательное впечатление.
Аргиш возник на пути неожиданно, свалившись с горы со стороны солнца. Могучие ездовые олени, с шумом выдыхавшие из ноздрей тёплый, видимый на солнце, пар, встали, как вкопанные, остановленные не сильной, но опытной рукой Револьвера.
Да, это был не зоопарк и не цирковое представление, настоящая не киношная жизнь встала у студней на пути! Вот о чём стоило рассказать в первую очередь своим однокурсницам, как они встретили в тундре якутского шамана и разговаривали с ним на равных.
Револьвер был начитанным человеком, и, действительно, имел квартиру в Якутске, поэтому увидев двух растерянных мальчишек с ложками в руках, он торжественно произнёс, подняв руку:
- Хай!
По-английски или по-индейски, Револьвер и сам не понял, что это взбрело ему в голову, а в детстве все читали Фенимора Купера.
- Как жизнь твоя, жрать охота? – спросил он.
- Не, нормально…
- Тундра, - Револьвер повёл рукой, -  всегда здоровайся, однако. А ложки на хер? Интересуется моя.
- ???
- Ты знай, почему моя Револьвер? – не дождавшись ответа и намеренно прикидываясь дурачком, спросил он, намеренно коверкая русский язык, потом поддёрнул карабин, чтобы мальчишки увидели его.
- Оленя пропал, много оленя, не видала? Стреляй буду, роги найду, опять стреляй буду. Не ври. Она не глупый, туда пошла, на ветер, комар гоняй…
Под вечер студни притащились в лагерь и растрепали всем, кто попался им на поселковой улице, что встретили в тундре Револьвера и разговаривали с ним.
- Покупайте последние новости из тундры, - смеялись они, и тут же не раздеваясь повалились на нары.
Пришёл Шарапов, увидел валяющиеся на песке рюкзаки:
- Сначала печь растопите, пробы на просушку, а потом отдыхайте.
Студни переглянулись:
- А не пошёл бы ты сам…
- А, ноги, они же устали, - сказал Вадим. - Револьвер по вашим сытым мордам всё понял, а потом спросил, есть ли мясо в лагере, так?
Студни возмущённо молчали.
- Один олень стоит сто рублей, вот уже тысяча четыреста, вы таких денег никогда не видели, а повесит он их на вас, болтливых дурачков. Может, и другие отколы тоже, тысяч на пять насчитает, как раз себе на автомобиль «Жигули».
Тем временем на морском берегу что-то происходило, Никитич спустил к воде резиновую лодку и бросил в неё несколько мешков. К его большой рыжей голове была прилеплена сбоку засаленная браконьерская кепочка.
- О, Никитич в прикиде, значит, рыба пошла! – заметил Бомбила.
За два часа Никитич поставил три порядка и наполнил водой первый десяток бочонков, чтоб разбухали.
Первым шёл омуль, откалиброванный под килограмм, первым, потому что идти ему было дальше других рыб, на Северную землю и Новосибирские острова.
…Вечные преследователи рыбьих косяков, нерпы, плавали и ныряли на рейде посёлка десятками, а наевшись, отдыхали, сложив ласты на груди и дрейфуя в сторону Няйбы. Их круглые усатые морды были полны любопытства.
Один из студней принял их за усатых мужиков, а потом и за оживших утопленников, и в смятении ворвался в избу Водяного.
Лёнька сунул ему кружку браги и, посмеиваясь, сказал:
- Если нерпа вылезет на берег и скажет тебе «мяу», это ещё ничего, а вот если поманит рукой и плеснёт рыбьим хвостом, - значит, у тебя белая горячка. Но ты пойми, бешеный песец намного опасней, потому что он существует, и он не отстанет от тебя и будет кидаться и грызть дверь твоего балка, пока ты не откроешь её…
В раскрытую дверь избы вбежал Бомбила, в ужасе оглядываясь назад и размахивая руками, и вскочил на нары.
- Вот, - сказал Лёнька, - они уже пришли.
- Кто? – спросил перепуганный студень.
- Бешеные песцы, а может и бешеные белочки.
Бомбила вдруг расправил крылья и с криком «ну, я полетел» выпорхнул из избы. Поймали его через километр, полёт показался ему трудным занятием, и он присел на кочку отдохнуть.
Второй студень, только однажды побывавший в избе Водяного, рассказывал наутро, что видел акулий плавник, круживший вокруг сетей. Что ж, возможно, акулы и бороздили местные воды, когда на косе Ыссых росли пальмы, а в их ветвях чирикали пёстрые попугайчики.
Студня пришлось отправить домой к папе, московскому профессору.
После омуля пошли косяки муксуна, через три дня - нельмы. Никитич солил бочонок за бочонком, пластал рыбу на малосол и развешивал вялиться. Внутренности он выбрасывал в море, где их подбирали нерпы, запах тухлятины привлекал бы на берег голодных и, возможно, бешеных песцов.
Возле бывшей метеостанции круглосуточно кружили и орали воспетые поэтами серебристые чайки и толстые «гондурасы», пернатые обитатели тиксинских помоек.
Учёные с «Океанолога», загруженные работой, на косу Ыссых больше не приходили, рыбы полно и в других местах.
А отчаявшегося Револьвера как-то осенью зазвал к себе Водяной и напоил браконьерской брагой на золотом корне, плеснув в неё шараповского спирта. Через полчаса оленевод был уже полностью уверен, что сам съел небольшое оленье стадо в четырнадцать голов, а через сутки вообще забыл об его пропаже.
Меж тем, планета Земля продолжала двигаться по наезженной годовой орбите, перестав подставлять Солнцу свои высокие широты. Полярный день закончился, и ночью на её покатых боках стали появляться полярные сияния, размытые и блёклые, как выцветшая материя, на фоне сумеречного небосклона.
Путина закончилась, и Никитич, отработав свой договор со старателями, стал подумывать о семье и тёплой квартире в Тикси.
Ну а нам, благодарным читателям и беспристрастным наблюдателям, пора зашторить живую картину озера Карякина, висящую в рамочке у автора на стене, тяжёлой занавесью осеннего снегопада, надуваемой безжалостным норд-остом, и оставить наших героев наедине с их непростой работой и ежедневными заботами перед наступающей зимой.