Стены тоннеля

Ты знаешь, что облажалась, когда на твоих руках умирает тот, кого тебе не положено было касаться. Кровь на ладонях, как алый чернильный подтек в любовном послании, кровь в асфальтных трещинах, как сплетение багровых рек под твоими вбитыми в землю коленями. Стены тоннеля зрят прямо в гнилой корень дела и заносят почерневшие изгибы его отростков в свои бетонные хроники. С их шероховатости боль считывается как с лица матери, пережившей собственных детей.
Я видела смерть как свободу от мирского, пока мне не довелось пронаблюдать за ней своими глазами. Настолько эмпатичен и явственен человеческий инстинкт самосохранения, что даже через третьи руки ощущаешь неумолимый страх перед грядущим забвением, и колющее, режущее отчаяние после его наступления. С тех пор, я обязалась ценить жизнь, свою или чужую, поверх всего прочего в этом мире. Я следовала сему завету непреклонно, на протяжении всего своего разумного взрослого существования – пока я и Лео не пришли сюда, сманенные узорным бегом замысловатых рун, обрамлявших стены тоннеля, протяжные архивариусы пространства и времени, доступных их аркообразному охвату.
Я чувствовала себя Моной Сакс, обманывавшей пулю в голове. Разящая сенсация, которую проще было отвергнуть, чем принять или исправить, смотрела на меня стеклянными глазами, не позволяя мне на сей раз отвертеться, сбежать в свой маленький мирок, огражденный валом из отрицания и несбыточных мечтаний. Считанные мгновения до выстрела я была Гаем Юлием Цезарем, писавшим свои записки в галльском лагере, окруженная людским страданием и глухая к нему во имя высшей, как мне казалось, цели – стремления, оправдывавшего проступки, обещавшего обратить любое деяние, хорошее или плохое, фундаментом абсолютного будущего. Стены тоннеля видели сквозь несуразность моего самообмана и провозглашали правду подобно бестактному, бесстрашному, чуть надменному пророку, доживавшему свои последние часы на покосившемся распятии.
Горечь раскаяния взыграла на моем языке когда я потянула пальцем за курок, не в силах сдержать то страшное, то первобытно голодное до жизни моего возлюбленного нечто, в существование которого я не хотела верить все эти годы, как не хотела верить в инопланетян или в ложность шарма восьмидесятых, полнящихся, вкупе с эстетической насыщенностью неонового футуризма, людским страданием и неопределенностью. «Они были правы», - прошептали стены, и шепот их обволок мой слух, выместив из него эхо пистолетного выстрела. Статная фигура Лео, сложившаяся передо мной как черный бумажный силуэт, была лишена всякой грации на холодном дорожном покрытии, разделенном двойной желтой полосой. Он обретался на встречной, распластавшись как рыба, выброшенная на песок морским приливом. Я сидела перед ним, утирая соленые дорожки слез черной кожей своих перчаток. Они были правы. Мы никогда не должны были быть вместе. Они были правы. Это все было из-за меня.
Чувство животного удовлетворения сотрясало мое сознание почти с той же силой, что и кричащая боль от нанесенной самой себе потери. Черный внедорожник, въехавший под сужавшиеся над моей головой стены тоннеля, остановился около тела самого дорого мне человека, поливая его белым светом светодиодных фар. Наружу показались несколько человек с автоматическими винтовками, ведомые седовласой женщиной, похожей на состарившуюся сирену. Она припала к телу Лео и зарыдала, закрыв руками лицо. Прохладный, отрезвляющий ствол винтовки уткнулся мне в лоб. Я подняла глаза, крепко сжав рукоять пистолета. Стены тоннеля, рунные летописцы человеческого безумия…
…Смотрите за моим покаянием.