Расчет и случай

Пролог

Сон, поначалу казавшийся коротким, по мере погружения обрастал деталями и становился зримым, заполняя контуры цветом. Герман понимал, что сон не явь, но происходящее так завораживало воображение, что не было сил остановить движение кадров. Когда чувствовал, как немеют конечности, то осторожно поворачивался в постели и молился, чтобы видение не прекращалось.

I

Герман Остроумов, блондин приятной наружности и вчерашний молодой специалист, возглавил отдел в двадцать восемь лет. В работе он находил и вдохновение, и отдушину, искренне полагал, что зарплата на первых порах — не главное. Его семья, где росли два сына, не разделяла этого идеализма, требуя большего. Но Герман был убежден: основа счастья — не «обладание», а состояние души. Чтобы сводить концы с концами, он старался находить приработок, где мог: собирал по вечерам офисную мебель, изготавливал на продажу акустические колонки, подрабатывал сторожем... Денег не хватало. Но он упрямо не желал менять профессию, повторяя, что настоящий достаток добывается интеллектом.

В начале девяностых, на него свалилось серьезное испытание — в министерстве поручили опросить сотню директоров городских предприятий. Самое необычное было в том, что обследование проводилось под контролем профессора Клейдинга с Британских островов и сами анкеты были переведены с английского…

Такое условие всерьез обескуражило Германа. Если отечественных заказчиков он научился обводить вокруг пальца, дорисовывая неответы в опросах и подправляя результаты. Зарубежный эксперт установил новые правила — подтвердить цифры. Герман понял сразу: отказаться он не сможет. Под угрозой окажется репутация и карьерное будущее.

Министерские переговорщики осыпали Германа комплиментами, и эта подчеркнутая обходительность была верным барометром: работа предстояла адская, без оплаты — главной ставкой в этой игре был престиж. Внутренне Остроумов какое-то время продолжал пасовать перед неизвестностью, но потом «зажмурился» и, полагаясь на опыт, принялся за дело.

Первые опросы не вызывали трудностей. Директора охотно и быстро возвращали анкеты, реагируя на официальный запрос, подписанный заместителем министра труда. Ситуация осложнилась на втором этапе, когда потребовалось лично встретиться с каждым и задать полтора десятка вопросов. Такова была принципиальная позиция британского эксперта — подтвердить полученные сведения из первых уст.

Половина директоров встречалась с Остроумовым охотно или, отказываясь, перепоручала задачу своим заместителям. Треть «бралась» со второго-третьего звонка, кого-то приходилось уговаривать, а одна история обернулась полным конфузом.

Добившись согласия на встречу с директором завода, Остроумов отправился на юго-восток города. Но дело приняло неожиданный оборот.

С порога его встретил холодный взгляд секретарши. В ответ на приветствие она отчеканила, словно бросая монету: — Мы с вами ни о чем не договаривались. Директор занят.

«Нашла способ отвязаться от чиновника лично», — подумал Остроумов. Он попытался взять ее измором, просидев час у кабинета, но ее лицо сохраняло непроницаемость сфинкса. Смирившись, он ушел. Урок был усвоен — опросы были добровольными и не стоило настаивать на участии. Хотя терять респондентов ему не хотелось, поскольку заменять их бывало некем.

Подчиненные Остроумова работали, не считаясь с личным временем, задерживаясь по вечерам. Через два месяца обследование было завершено, и он поехал в Москву сдавать отчет. Начальница управления приняла документы, выслушала устный доклад Германа и предложила ему пройти к заместителю министра.

Герман к тому времени не был знаком ни с одним чиновником столь высокого ранга и не знал, чего ожидать от этой встречи. Немолодой заместитель тепло принял его в кабинете и стал задавать общие вопросы. Остроумов, обрадованный таким расположением, принялся подробно рассказывать, как проводились опросы и с какими трудностями они столкнулись. Начальница управления, сидевшая рядом, кивала, сопровождая рассказ Германа. Когда прошел отведенный на аудиенцию отрезок времени, заместитель выдвинул ящик письменного стола, искренне взглянул на Остроумова и протянул запечатанный конверт. — Спасибо вам и вашим коллегам за проделанную работу… Благодарю за труды, передадите, кому сочтете нужным, — потом дал понять, что разговор окончен.

Когда они покинули приемную, шедшая рядом начальница прошептала Герману на ухо: «Виктор Ильич передал вознаграждение в рублях и валюте вам и вашим девочкам…» Сконфуженный Остроумов не разобрал ее слов в шумном коридоре, но суть уловил. Сложившаяся ситуация была для него полной неожиданностью.

По дороге на вокзал он обдумывал произошедшее. «В чиновничьей вертикали деньги двигаются снизу вверх — они кислород системы управления, — рассуждал Герман. — Без них начальник года не протянет. Хороший доход создает условия, пользуясь своим положением и выданным «мандатом на княжение», жить в хорошей квартире, ездить на дорогой машине, достойно отдыхать, перекладывая на плечи нянек и репетиторов воспитание своих детей, и прочие заботы…, и лучше руководить подчиненными».

Герман остановился на последнем перекрестке, отделявшем его от вокзала, и продолжил внутренний монолог: «А если деньги шли сверху вниз? Что было непонятно». Цепь размышлений прервалась на перроне вокзала, но он не нашел ответа вопросы.

Полученный конверт, с трудом поместившийся в потайной карман пиджака, он не вскрывал до самого возвращения домой. Интерес отступал перед удивлением! Герман, проводя обследование, и не задумывался, как оно оплачено; он работал. И невольно задавался вопросом: он чего-то не понимал, не догадываясь об истинных масштабах финансирования работ по международным грантам?

Дальнейшее произошло как во сне. Приехав в субботу утром домой, Герман закрылся с женой в маленькой комнате, отправив сыновей к родителям, и открыл конверт, где лежало двадцать пять тысяч рублей и двести долларов. Увидев деньги, жена принялась строить планы, но Остроумов ее не слушал, погрузившись в свои мысли. Суммы в рублях и в валюте были равнозначными, и он решил: рубли отдать сотрудникам, на чьих плечах и держалась основная работа. Сложнее было придумать, что делать с валютой. Жена, будто угадав его колебания, с опаской заявила:
— Герман, ты себе что-то оставь… Ты работал наравне с другими… Детям к школе нужна форма, обувь…

Остроумов достал два конверта, похожих на московский, и молча — он не принял окончательного решения — положил в один рубли, а в другой — доллары. Затем, твердо решив покончить со «столичным» конвертом, разорвал его пополам и бросил в ведро, стоявшее под письменным столом. — «Деревянные» распределю между сотрудниками, а доллары оставим себе на черный день. Разменять их непросто, да и платить подчиненным валютой — небезопасно. — Заключил он.

Потом, желая ощутить новенькие хрустящие купюры с портретом Бенджамина Франклина, он открыл конверт с долларами — и неожиданно увидел, что он пуст. Остроумов заглянул во второй — рубли были в неприкосновенности. Дрожащей рукой Герман полез в ведро, вытащил половинки «столичного» конверта и увидел внутри две стодолларовые бумажки, разорванные надвое. Произошедшее показалось ему невероятным, но ничего было уже не исправить.

Хождение валюты в стране в те годы было полулегальным. Продать настоящие доллары не представляло сложности, но что делать с разорванными купюрами, Остроумов не представлял. С этого дня он потерял покой. Обзванивал знакомых и друзей, спрашивая совета, — но советоваться, по сути, было не с кем — с валютой не имели дел. Через месяц поисков нашелся умелец, который склеил купюры бесцветным матовым скотчем. После этой операции доллары прошли проверку на детекторе и могли быть признаны банком. Сумма, вырученная при обмене, конечно, оказалась значительно меньше возможной, но ничего поделать было нельзя. В семье Германа, где жили от зарплаты до зарплаты, деньги пришли как нельзя кстати.

II

Прошло тридцать лет. Остроумов, оставаясь чиновником, поменял десяток мест работы и вернулся в министерство, где начинал когда-то работать после окончания института. Менялись начальники; он же преуспел в карьерном росте, заняв место руководителя регионального управления метрологии. Вскоре перемены пришли и в его службу. Назначенный молодой реформатор стал знакомиться с подчиненными, вызывая их в Москву. Остроумов оказался в списке шестым. Потом встреча дважды переносилась, но Герман был уверен в себе, понимая, что неудачный старт не мог обернуться для него скоротечной отставкой.

В середине апреля Остроумов вылетел в Москву одним из первых утренних рейсов. Приближаясь к знакомому зданию службы, он вспоминал обрывки информации, полученной перед отъездом. Смена руководства не внесла существенных перемен в привычную работу; разве что был упорядочен дресс-код и запрещено слоняться по коридорам без дела.

Зайдя в приемную, Остроумов узнал, что шеф перенес встречу на четыре часа позже, что его скорее обрадовало, чем огорчило. Герман решил сберечь силы, не растрачивая их на обсуждение проблем в кабинетах, чем его встречали местные профессионалы. Решение пришло сразу: он ушел из здания, чтобы вернуться к назначенному часу.

Стояла неожиданно теплая и солнечная для апреля погода. Москва удивляла. Остроумов давно звал столицу «другой планетой» на карте страны. Броская роскошь и нарочитое богатство благоустройства последних лет шокировали иностранцев. Герман, побывав в европейских столицах в середине девяностых, был с ними согласен. Но была и разница: возвращаясь из российской глубинки, он невольно думал — зачем столько роскоши в столице? Такие рассуждения приводили к грустным выводам, и, гуляя по городу, он старался гнать их прочь.

Договорившись пообедать с Игорем, вышедшим в отставку и переехавшим в Москву, Остроумов отправился на Пушкинскую площадь. Ожидая приятеля на скамейке, он наблюдал за прохожими. Люди вокруг непрерывно мимикрировали: двигались по причудливым траекториям, набирали номера телефонов, повсюду непрерывно раздавались звонки, слышались голоса… Остановить движение, подобное колебаниям невидимых излучений от сотен телефонов, было невозможно. «Мир начнет гибнуть, когда его опутает гигантская паутина незримых нитей, — вспомнилось Остроумову. — Не об этом ли говорила Ванга?»
III

В памяти Остроумова всплыла последняя петербургская встреча с Виталием Горденко. Он был знаменитостью в коридорах власти и лично знал всех министров с девяностых. Его уважали, и он неспешно и уверенно шел к финалу своей карьеры — выходу в отставку.

Они встретились в середине марта 2004-го, вскоре после возвращения Горденко из Хельсинки. Посидели пару часов у Германа дома. Он угостил друга пельменями, что налепила и заморозила впрок его супруга. За едой Герман рассказывал о своей нынешней жизни с молодой женой и крошечной дочкой.
— Не перестаю тебе удивляться, — повторял Виталий, следя за быстрыми, уверенными движениями Германа, который уверенно хозяйничал на кухне в отсутствие хозяйки.

Горденко нахваливал пельмени, а за чаем попросил у Германа гитару. Пристроив ее на колене, стал потихоньку наигрывать. Природа наградила его абсолютным слухом, и он в совершенстве владел десятком инструментов, хотя по диплому и призванию был математиком.

На обратном пути, у остановки, им захотелось пива и сигарет. Виталий отмахнулся от денег Германа и расплатился. Они присели на лавочку, щелкнули новой зажигалкой и, одновременно затянувшись, отхлебнули холодного пива из жестяных банок.
— Да… Не та нынче «Балтика», — с легкой горечью произнес Виталий.

— И не говори, — поддержал Остроумов. — Помнишь, в девяносто втором, ту самую «тройку» в бутылках? Вот где был настоящий солодовый дух!

— У меня на прошлой неделе тесть умер, — печально произнес Горденко, провожая глазами подошедший трамвай. — Давай подождем следующего?

Остроумов молча кивнул.

— Два года с онкологией мучился, — продолжил Виталий, глядя в асфальт. — Извел всех… Не дай Бог никому такой судьбы. Лучше уж сразу… Раз — и нет тебя.

— А по мне, так лучше не торопиться, — отозвался Герман и, стараясь смягчить тяжесть ситуации, закончил строчкой из старого анекдота: «Стюардесса, куда торопишься? Они же сказали, что сначала кофе будут пить…»

Горденко хрипло засмеялся, вспомнив шутку, и в ответ рассказал свежий анекдот. Герман смеялся, будто сбрасывая напряжение. Подошел трамвай.
— Ну, я поеду, а то поздно, — сказал Горденко.

— Да, пора. Мне завтра на работу, да и дочку в садик везти, — откликнулся Герман.

Они обнялись, похлопав друг друга. Он смотрел, как Виталий идет к трамваю, и вдруг что-то кольнуло под сердцем: «Будто в последний раз…»
— Через две недели в Москве! — обернулся и крикнул Горденко, исчезая в дверях.

Встречу назначили на понедельник в гостинице «Ленинградская», куда Горденко заехал накануне. Герман хотел  заскочить за ним с утра, по дороге на совещание.
Остроумов вошел в холл, набрал номер. Телефон молчал. Он попробовал снова — тишина. Герман вспомнил, что накануне Виталий встречался со старым коллегой из областного министерства. Наверное, засиделись, а теперь отсыпается. Не дожидаясь, Остроумов развернулся и поехал один.

В актовом зале института, где проходило совещание, Остроумов, зарегистрировавшись, выбрал место поближе к президиуму — чтобы не отвлекаться на разговоры с сослуживцами. По знакомому тембру голоса он вскоре понял, что в зал вошел Горденко и устроился сзади. Герман привстал, махнул ему рукой, но не был уверен, что Виталий заметил. Привычно настроившись на монотонный гул докладов, Герман подумал о том, что знал природу похмелья — и своего, и чужого. В такие моменты весь мир сжимался до одной попытки прийти в себя, а остальное теряло значение.

В перерыве они не встретились: у выхода из зала сформировалась пробка, а когда Герман оказался в фойе, то узнал, что Виталий ушел повидаться с деканом.
После перерыва совещание продолжилось. Через пять минут сидевшие  в зале, услышали громкий удар за дверями. Поначалу не придал этому значения, но скоро по рядам прошел ропот:
— Горденко упал на лестнице…

Герман не смог выйти из середины ряда во время доклада и пришлось дождаться перерыва.

В фойе института, рядом с узкой лестницей из белого мрамора, в луже крови, растекшейся у головы, лежал Горденко. Рядом стояли свидетели случившегося, шепотом повторяя подходившим:
— Оступился на пятой ступеньке и упал навзничь…

Скорую помощь ждали сорок минут. Приехавшие врачи констатировали перелом основания черепа, но, погрузив Горденко в реанимобиль, сказали, что надежда есть. Герман попросился проводить друга и залез в микроавтобус. Из машины его отправили в реанимацию, а Герман остался ждать известий после осмотра. Через полчаса медсестра вынесла ему личные вещи друга. Он хотел спросить, что оставить и принести завтра, но она отрицательно покачала головой. Герман сообразил, что такие вопросы были неуместны в реанимационном отделении.

Три дня вместо заседаний Герман ходил в больницу. Горденко оставался в реанимации, в коме. Возвращаясь в общежитие института после полудня, Герман встречал коллег, следующих с мероприятия, и не мог понять, чему они улыбались. То ли оттого, что не осознавали трагедии своего коллеги, то ли потому, что их жизнь была наполнена другими событиями? Он хмурился, но не злился.

На второй день приехал старший сын Горденко. Состояние больного за прошедшие двое суток не улучшилось и оставалось стабильно тяжелым. Виталий был подключен к аппарату искусственного дыхания, и через день врачи поставили семью перед выбором: продолжать поддержание жизнедеятельности или отключить аппаратуру. Прогноз был неутешительным. В лучшем случае после травмы у Горденко могло сохраняться необратимое вегетативное состояние — других исходов врачи не видели. Посоветовавшись с матерью, сын сообщил о принятом решении, и первого апреля аппарат искусственного дыхания отключили.

Герман знал Виталия больше десяти лет, но особенно сблизился с ним в нулевые годы, когда они стали равны по занимаемым должностям. Летом Горденко приезжал к теще в Петербург, и они частенько проводили время вместе. Тем для обсуждения хватало. Германа особенно завораживали рассказы Виталия о джазе и музыкальных коллективах — о чем он мог рассуждать часами, цитируя многочисленные имена исполнителей и дирижеров. Но его музыковедческие декламации нельзя было отнести к снобизму — он жил музыкой. Бывая в служебных командировках, он, придя в зал для совещаний, проверял фортепиано. Присаживаясь за клавиши, Горденко принимался наигрывать узнаваемые мелодии советских композиторов, соединяя их в попурри. Любил шутить и рассказывать анекдоты, и, будучи талантливым человеком, превозносил достоинства своих друзей, возводя их достижения в абсолют и щедро комментируя случаями из их жизни. В его представлениях личности становились не иначе как легендарными и гениальными. И вот такой человек, не «желая» огорчать своих друзей, приказал всем «долго жить» первого апреля, в День смеха…

Герман сообщил о кончине друга коллегам. Кто-то остался попрощаться на гражданской панихиде, назначенной на следующее утро, у кого-то были невозвратные билеты… Герман вспомнил разговор двухнедельной давности на трамвайной остановке в Петербурге и рассказал о нем. Дальневосточник прокомментировал слова Горденко о «лучшей» участи внезапной смерти словами:
— Будто сделал себе заказ… И он был принят и исполнен.

IV

Броуновское движение на Пушкинской площади не утихало. Герман заметил у выхода из метро Игоря и подошел. Обнялись. Он не изменился с последней встречи. Присущая ему ироничность, неистребимое жизнелюбие и любопытство по-прежнему определяли его натуру. И хотя в ответ на вопрос «Как живешь?» Герман часто слышал от него: «По-стариковски!», насыщенности этой жизни позавидовали бы многие молодые.

Вдоволь наговорившись за обедом и поделившись сокровенным, они не спеша пошли к метро. Время близилось к четырем, и Герман собрался вернуться в министерство.

За полчаса до назначенного времени ему позвонила помощница шефа и попросила зайти для предварительного разговора. Быстро отыскав нужную дверь, он вошел в кабинет. Новая помощница, которой с момента прихода в центральный аппарат прочили место начальника управления, Остроумову сразу понравилась. Диалог с ней он подсознательно построил, чтобы создать выигрышный имидж регионального руководителя, чуждого личным интересам.

Выбранная тактика оказалась беспроигрышной, и короткое обсуждение стала блицем перед встречей с шефом, которая продлилась сорок пять минут и завершилась сакраментальным вопросом:
— У вас когда поезд? — быстро спросил руководитель, глядя на Германа сверху вниз.

— В девятнадцать тридцать, с Ленинградского, — ответил Остроумов.

— Тогда времени хватит, — и шеф скрупулезно резюмировал вопросы, обсуждавшиеся на встрече, незаметно превратив их в поручения, будто бы добровольно инициированные Германом и им же принятые к исполнению.

В поезде отвечая на сообщения коллег, Остроумов коротко отписывался: «Встреча прошла как на теннисном корте: главное – не ответ, а скорость реакции и умение принять подачу. Мне понравилось». Ему не хотелось раскрывать большего, и что-то мешало привычной откровенности с коллегами. Остроумов считал, что в его возрасте успех в одной встрече с молодым начальником ничего не значил.

Вернувшись из столицы на следующий день, Остроумов не стал торопиться в управление — формально он был в командировке. Срочных заданий не было, и внезапный утренний звонок заместителя его удивил:
— Герман Николаевич, вчера вечером, когда вы были уже в дороге, звонила секретарь шефа. Поручила встретить на вокзале посылку, переданную проводнику поезда.

— Что за посылка? Мне не говорили, — среагировал Остроумов.

— Какие-то средства, — тихо сказала заместитель. — Секретарь пояснила, что я должна передать их вам.

— Интересно, — протянул Остроумов и, не развивая мысль, бросил: — Ладно, разберемся позже. — И положил трубку.

После трех часов, оставшись наедине с заместителем в кабинете, он попросил рассказать о поступившей корреспонденции подробнее.
— Я отправила специалиста на вокзал и была удивлена, когда увидела объем московской посылки. Если то, о чем говорила секретарь, то не знаю, что и думать, — заключила она.

— Либо задание на проведение работ с вознаграждением, либо банальная провокация, — разрешил ее сомнения Остроумов. — Пусть полежит у вас в сейфе. В понедельник вскроем под камеру и задокументируем. Понятно? — И он, попрощавшись, склонился над бумагами.

В выходные Остроумов размышлял о произошедшем. Воображение рисовало смелые предположения, однако, хорошо изучив систему работы ведомства, он не допускал и мысли, что кто-то захотел облагодетельствовать подчиненного — запугать было куда проще. Региональные руководители были зависимыми от центра чиновниками, и не проявляли строптивости, выполняя любые поручения руководства. Он лишь улыбнулся своей догадке и вернулся к домашним делам.

В понедельник неожиданно пошло не по плану. Остроумова вызвали в правительство области, и он вернулся в управление к полудню. Подписав накопившиеся документы, Герман вызвал заместителя с посылкой и закрылся с ней в комнате отдыха. Он надел латексные перчатки, взял канцелярский нож и вскрыл коробку. В фанерном ящике оказалась картонная упаковка поменьше, а рядом — сложенный пополам клип-файл с десятком чистых машинописных листов, между которыми лежало шесть пятитысячных купюр.

«С деньгами ясно, — подумал Герман. — Дешево они меня ценят». Он саркастически улыбнулся.
Затем его внимание перешло к картонной упаковке. Внутри обнаружилось пластиковое устройство прямоугольной формы ярко-оранжевого цвета. Остроумов осторожно открыл крышку и увидел механический рычаг, напоминавший ударную скобу мышеловки. Рядом располагалась печатная плата, залитая полимером, и отсек с батарейками. Сверху на корпусе был выключатель с надписью «on-off». Хромированный тумблер оказался в положении «включено», и зеленый светодиод подтверждал его работу.

Обдумав результаты вскрытия, Герман пришел к выводу, что устройство в коробке — это простейший GPS-трекер для «скрытой» слежки за получателем посылки, внутри которого был спрятан еще и микрофон. Логика отправителей была проста: чиновник, получив такую посылку, отнесет ее домой, где его вычислят по геолокации. «Но как строить следственные мероприятия на этом «доказательстве», — подумал Остроумов, — если к купюрам никто не прикасался?» Ему стало смешно: «Ну, прямо как дети...» — всплыла в памяти фраза из старого фильма. Но при заместителе он только сдержанно улыбнулся.

Терять время больше не хотелось — все было понятно. Он поручил ей сфотографировать содержимое, затем уложил извлеченные предметы обратно в пакет и вернул заместителю посылку до получения новых указаний из столицы.
— Если вам позвонят и спросят, почему посылка не была передана руководителю, скажете, что Остроумов отказался ее принимать, — завершил разговор Герман.

Через неделю заместитель сообщила, что после звонка из ведомства посылка была возвращена «адресату» без каких-либо пояснений с обеих сторон.

V

Прошло три месяца. Повседневность заполнялась новыми заботами. Остроумов продолжал работать, ездил в командировки, готовился к выступлениям, и только предстоящая отставка омрачала его жизнь.

Последняя поездка в Карелию обещала быть интересной и насыщенной. Остроумов долго отказывался от совещания, но коллеги, привыкшие к ежегодным встречам, уговорили его. Местом сбора стал Петербург, откуда на микроавтобусе они отправились в сторону Сортавалы.

На выезде из Ленинградской области автобус остановили пограничники. Лейтенант вошел в салон и попросил мужчин предъявить паспорта. Данные одного из пассажиров показались ему подозрительными. Пограничник направился к будке у шоссе и передал документ старшему офицеру. Прошло пять, затем десять минут. Пауза затягивалась. Остроумов, раздосадованный задержкой, вышел из автобуса и подошел к пограничникам.
— В чем дело? — спросил он. — Мы, федеральные чиновники, следуем на совещание в Сортавалу. Паспорт, который вы взяли, принадлежит экс-министру экономики одной из республик. Какие к нему могут быть вопросы?

Капитан спокойно ответил:
— Фамилия, имя, отчество и возраст вашего коллеги полностью совпадают с данными в ориентировке на разыскиваемого. Проверим — и сможете ехать.

Остроумов понял, что разговор бесполезен, и отошел в сторону, к опушке. Метрах в пяти от лесополосы стоял недавно сколоченный деревянный туалет. «Надолго же обосновались», — мелькнуло у него о пограничном пункте на внутренней границе регионов. Когда он вернулся к автобусу, проверка уже закончилась, и они поехали дальше, петляя по узкому шоссе.

В Сортавале многие оказались впервые. Город своей архитектурой чем-то напомнил Остроумову Выборг, хотя столичный взгляд отмечал неухоженные улицы и разбитые бордюры. Миновав мост, они свернули на грунтовую дорогу. Проехав пять километров, автобус остановился у шлагбаума загородного клуба «Ламберт», расположившегося на берегу одной из ладожских шхер. Гости быстро разошлись по номерам. Остроумову достался коттедж рядом с главным корпусом.

В день приезда хозяева заказали баню на берегу озера. Остроумов, соскучившись по хорошей парной, с удовольствием присоединился. Сруб бани стоял прямо на воде и был окружен узким балкончиком с перилами; одна его сторона выходила в озеро и заканчивалась лестницей. Герман осторожно погрузился в холодную воду, оттолкнулся от ступени и поплыл. Вода оказалась комфортной, и холод почти не чувствовался.

На следующий день совещание прошло неожиданно быстро, и итоги подвели сразу. На второй день группа отправилась на Валаам. Остроумов поначалу отнесся к этой части программы настороженно, но хозяин мероприятия объяснил, что у гостей были пожелания посетить монастырь. «У каждого в жизни свой Валаам», — подумал Остроумов. Легкая аура святых мест, коснувшись его, неожиданно принесла ощущение благодати и спокойствия. Герману вдруг захотелось вернуться сюда уже с семьей.

После экскурсии катер быстро доставил всех обратно, и вечером гости собрались на заключительный ужин, а потом, уединившись в коттедже хозяина, до полуночи пели песни и делились впечатлениями. Вернувшись в номер, Остроумов прилег на кровать и не заметил, как задремал.

Ему снились странные сны. Сначала он почувствовал, что был не один своей комнате. В постели рядом лежала женщина, чье лицо казалось до боли знакомым, но имени он вспомнить не мог. Потом он встал, подошел к окну и смотрел на полную луну, висевшую в черном небе. В ее холодном свете на стуле он заметил маленький черный мешочек, стянутый шелковой тесемкой. Герман взял его, раздвинул пальцами горловину и перевернул содержимое на ладонь. На нее выкатились прозрачные граненые бусинки, со спичечные головки, переливавшиеся в лунном свете тончайшими искрами. Остроумов, не державший в руках драгоценностей, догадался, что бриллианты. Их было ровно семь.

— Что это? — тихо произнес он, оглядываясь на смятую постель. Герман начал мучительно вспоминать события прошедшего вечера, но главное ускользало: с кем он пришел в номер и откуда взялись эти камни?

Потом к нему пришел другой сон и женщина из него. Ее вопрос прозвучал вновь:
— Остроумов, а ты был когда-нибудь счастлив в жизни?

Задумчиво улыбнувшись, он ответил:
— Был. В те времена, когда мы любили и просыпались в объятьях друг друга.

Встряхнув головой, пытаясь отогнать навязчивые мысли, Герман лег на кровать, надеясь заснуть. Теперь погружение было глубже, но тяжелее. Сон возвращал его в детство, на дачу. Он видел себя бегущим по берегу речки, где рядом были дедушка, отец и старший брат; и вдруг, оступившись у самой кромки воды, он сделал неверный шаг и ушел под воду лицом вниз.

Речка была неглубокой, но его падения не увидели. Он медленно погружался, чувствуя, как легкие заполняются желтой водой. Взрослые были в нескольких шагах, но никто не заметил падения, и он понял, что уходит. Перед ним, в ускоренной перемотке, пронеслась вереница событий его жизни: первое сентября, парады в кадетском корпусе, первый выход в море, первая сигарета, женитьба, рождение первенца… Воздуха становилось все меньше, пульс замедлялся, но это уже не беспокоило его. Он улыбался во сне, уходя из мира счастливым.

Мгновениями ему казалось, что он заперт в тесном пространстве, стены которого образованы шеренгами безмолвных силуэтов с закрытыми глазами. Над головой оставался прямоугольник неба, где ночью он находил звезды, а днем пытался разглядеть сквозь облачную дымку свет самой яркой из них… Завершилось, когда последний просвет закрылся, и душа покинула тело, освободившись от тленной оболочки.

Эпилог

Утро в загородном клубе выдалось самым обычным. Когда группа собралась к отъезду, постучали в номер к Остроумову и, не получив ответа, открыли дверь запасным ключом… Герман лежал на кровати без признаков жизни. Остывшее тело не стали трогать до приезда судмедэксперта. Появившись через полтора часа, он констатировал смерть. Из отъезжающих никто не проронил ни слова.

Участковый, составлявший опись вещей, заметил у ножки стула маленький черный бархатный мешочек с развязанными тесемками, в каких носят карты памяти или флешки. Он взял его, ощутил пальцами пустоту и на всякий случай вытряхнул содержимое на ладонь. Мешочек был пуст.

31.07.2019 — 22.01.2026 13:30