Полицейский и Бог

Дождаться утра — вот всё, чего мне хотелось. Смена закончилась. Наконец-то.
Ночь выдалась относительно тихой, и мысль о скором возвращении домой была почти осязаемой. Дома меня давно никто не ждал. На полке в ванной до сих пор стоят её духи. Она когда-то смеялась, что духи — единственное, что в нашей квартире всегда стоит на своём месте. Теперь тишина. Я привык. Но сегодня почему-то саднило.

И надо же — именно под утро, когда моё дежурство почти истаяло, этому парнишке приспичило помереть.
Лежит теперь на этой станции метро, накрытый своей же собственной курткой…
А нам — разбирайся, что, зачем, почему…

— Паш, там свидетели есть, — сообщили мне. — Два китайца. Говорят, что знали его.
Пожилая пара — медленно и на ломаном русском — стала объяснять, что это был их знакомый. Занимался международной торговлей. Семьи нет. Сам себя обеспечивал. Они собирались в Финляндию — развеяться. Предлагали парню лететь с ними. Но он отказался и отдал свой «лэптоп» на хранение. Старик, передав мне ноутбук, добавил:
— Его душа… тёмная часть — она победил. Поэтому он выпил яд. Купил в аукцион… закрытый аукцион, там в город Мьянма.

Несчастный парнишка. Деньги и путешествия не дали ему счастья, если уж решился на такое. Наверное, ему не хватало любви. И почему-то вдруг вспомнилась она. Наш последний разговор… У меня ведь тоже нет любви. Даже нет денег, чтобы постоянно путешествовать, но умирать я не хочу! Однако стоило посмотреть на стариков — и вдруг вспомнилась мать… Они говорили что-то про то, что он детдомовский…

Я, видимо, уснул — только не помню, как добрался до кровати, раз снова оказался в этом странном тёмном месте, где не видно ни зги. Странно: почему я лежу в луже, ухватившись за какую-то деревяшку. Подняться страшно. Очень страшно. И это чувство — одиночества, тоски…

— Встань и пойдём со мной!
Кто это говорит — и так громко? Я никого не вижу. Темнота стала постепенно расступаться от света в появившемся проходе.
За ним вставало Солнце. Играли дети на пляже у озера. Шумел ветер и пели птицы… Сил встать из этой лужи не было, поэтому я попросту пополз к этому свету.
Когда перебрался, то несколько минут валялся на песке, слушая смех детей. Стало так легко на сердце, и постепенно стали возвращаться силы.
Поднявшись, я искупался в озере. Странно: почему-то здесь все — и взрослые, и дети — улыбаются. И я улыбаюсь им в ответ, словно это вполне естественно.

— Давай поиграем? Будем ходить на руках и держать друг друга за ноги! — сказала девочка лет пяти.
— Давай! Бери меня за ноги! — ответил я и лёг на песок.
— А я-то думала, ты будешь держать мои ноги, — сказала она, топнув ножкой и надув губы.
— Конечно, буду, я же пошутил!
— Тогда поехали!!!
Она почему-то напомнила мне её. Как хотелось, чтобы и она так же быстро забывала все обиды. Кто из нас виноват — я, что не умею объяснять, или всё-таки она, когда во время ссоры надолго «уходит в себя», вместо того чтобы просто высказать всё…

От моих мрачных мыслей меня отвлёк пёс. Щенок-далматинец подбежал и начал лизать мне пальцы ног. Щекотно же!
Похоже, ветер может быть свежим только у воды. А закат у озера — зрелище, пожалуй, даже более красивое, чем восход.
Остаться бы здесь навсегда!

— Всё это может остаться твоим навсегда. Тебе снился сон о твоей душе, в которой темно, грязно и одиноко… Тебе уже не придётся возвращаться в ту грязную лужу.
— Кто ты?
— Я Бог. Я тот, кто любил тебя ещё до твоего рождения… Я наполню тебя светом. Светом изнутри. И ты сможешь делиться им с людьми.

Я молчал. Что тут скажешь? Стоял, смотрел на песок под ногами — а голос был везде.
Я не знал ни одной молитвы. Никогда не постился. Вообще.

— Ты мой сын. В тебе есть частичка Меня. Ты можешь общаться со Мной напрямую. Это и будет твоей молитвой. Все эти ритуалы нужны были для своего времени, когда Я не мог говорить с человеком напрямую. Когда сердце их было настолько чёрствым, что только исполнение закона могло не увести их далеко в грех. Теперь другое время. Не нужно соблюдать ритуалы и посты. Пост держи тогда, когда не будет сил сражаться против тьмы. Только постом и молитвою ты сможешь открывать даже медные Небеса! Но никому не говори, когда постишься. Так сила твоя преумножаться будет.

Я не нашёлся что сказать. Вообще ничего. Просто стоял и чувствовал, как внутри что-то сжалось — не больно, а тоскливо. Так тоскливо, что дышать стало трудно. И непонятно, с чего вдруг. Вроде всего лишь слова. Но они задели. Сильно.

— Я давно говорю моим детям — придите в покой Мой и успокойтесь от дел своих. Отдайте Мне свои боли… В каждом веке человек придумывает что-нибудь, чтобы отдалиться от Меня. Раньше читали молитвы на латыни, не понимая слов. Сейчас медитируют и снова произносят непонятные им слова. Когда они станут приходить ко Мне в простоте сердца и говорить то, что чувствуют — вот тогда Я приклоню своё ухо и услышу их.

Я вдруг подумал: а ведь и правда — сколько раз люди бубнят, а сами в это время о своём. Может, и я так же. Раньше просто не замечал.

— Подумай, что появилось в твоём мире, что ты чувствуешь — этим и делись.

Я хотел спросить: как? Должны же быть какие-то правила. Я всю жизнь по инструкциям — сначала армейским, потом милицейским. А тут — «делись». Чем делиться-то?

— Даже прочитав тысячу книг, ты не сможешь научиться кататься на велосипеде или плавать, пока не станешь осваивать всё это на практике. Все знания тебе будут даваться по мере необходимости — ни больше, ни меньше.

И вдруг что-то оборвалось. Я почувствовал, как скатилась слеза по небритой щеке. Страх — вот что это было. Не за себя.
— А она?

Я сел на песок и закрыл лицо ладонями.
— Доверься мне. Я дам тебе намного больше — и новых друзей, которые пойдут с тобой, потому что ты им помог. А с ней… доверься.

Кто-то сильно толкнул меня в бок.
— Пашка, да очнись же! Уснул на эскалаторе — ну надо же…
— Димон?
— Я уже минуту докричаться до тебя не могу! Потерпи немного — скоро выйдем, сядем в мою машину, а там спи как младенец до самого дома.
— Минуту, говоришь… А показалось, что целую вечность.

Мы вышли на улицу. Серое небо, запах бензина и мокрого асфальта. Димон что-то ворчал про планёрку и недосып. Я рассеянно кивал, а сам смотрел на витрину — на собственное отражение. Лицо вроде то же, усталое, небритое. Но внутри — тишина. Не пустота, а именно тишина. Как будто внутри отпустило. И осталось что-то живое, ещё непривычное, но нужное.

Дома я открыл дверь, щёлкнул выключателем. Взгляд сам упал на полку в ванной. Духи стояли на своём месте. Я вдруг поймал себя на том, что больше не отвожу глаз. И впервые за долгое время не почувствовал боли — только светлую грусть и тепло к тому, что было.

Внутри было тихо. И в этой тишине впервые за долгое время ничего не болело. Наоборот — будто что-то начиналось. Что-то новое, чего я пока не знал, но оно уже было там, внутри.