Протокол сдавшегося

Фото не принадлежит текущему дню, однако зафиксированная в нем мизансцена представляется исчерпывающей характеристикой того состояния, которое в нашей небольшой коммуне принято именовать бытовой вакханалией. Я, будучи человеком ленивым и, как ни парадоксально, испытывающим к домочадцам чувство, отдаленно напоминающее привязанность, давно избрал путь наименьшего сопротивления. Я сдался в плен своим шерстяным мухам. Они назойливы, и в их назойливости чувствуется некая высшая, недоступная моему пониманию целесообразность. Так я получаю максимальное удовольствие из минимального остатка комфорта. Это сделка. Я не помню, чтобы подписывал её.

В 5:45 утра, с неумолимостью, свойственной лишь механизмам, зазвонил будильник. Шестая прелюдия Скрябина коснулась моих ушных раковин — это слово кажется здесь уместным, настолько процедура лишена одушевленности. Александр Николаевич, чьи высказывания я никогда не оспариваю вслух, утверждал: «Музыка жива мыслью». Мне остается лишь добавить, что человек жив заботами — нескончаемыми, дурно организованными, не поддающимися описи.

Первая трудность возникает при попытке освободить голову. На ней, свернувшись калачом с неестественной для конечности гибкостью, покоится собачья лапа. Она удивительно похожа на лапу цапли — не столько формой, сколько тем бессмысленным, кафкианским достоинством, с которым эта лапа на мне лежала. Я отодвигаю её. Лапа не сопротивляется, но сама её податливость кажется мне подозрительной. Затем я вытаскиваю из-под мышки кошку. Кошка недовольна. Она издает звук, который при желании можно принять за фразу: «И вот не спится человеку». В этом звуке нет вопроса. Есть лишь констатация прискорбного факта. Человек, в самом деле, спит как-то неправильно, будто впервые.

Я делаю шаг. Пол под ногой мягок. Слишком мягок. Такая мягкость не может быть естественной. Вероятно, под ковром что-то произошло за ночь — что-то, что не терпит присутствия свидетелей. Я не нагибаюсь, чтобы проверить. В нашей коммуне проверки — опасное занятие.

Кухня встречает меня пустотой, которая кажется обжитой. Медленно я совершаю утренние манипуляции, смысл которых забыт, но форма сохранилась. Шерсть плавает в воздухе, как некая субстанция, — не материя и не дух, но нечто среднее. Мои шерстяные мухи. Я больше не отмахиваюсь от них. Я понял давно: если что-то окружает вас всюду, значит, это что-то и есть ваши границы.

Ко мне возвращается мысль, что коммуна — это не сумма живых существ под одной крышей. Коммуна — это процедура. Вы просыпаетесь, снимаете с себя чужую лапу, извлекаете кошку, выслушиваете беззвучный укор, затем шагаете в неизвестность, которая носит название «сегодня». И так каждый день. Никакого решения не предвидится.

Скрябин смолк. Собачья лапа, которую я отодвинул, уже снова лежит на том месте, где только что была моя голова. Кошка заняла мою подмышечную впадину — та, видимо, принадлежит ей по праву давности. Я стою в дверях, наблюдая за этой сценой. Мне кажется, что я уже ушёл. Или ещё не приходил.

В протоколах нашей коммуны этот случай останется не зафиксированным. Потому что фиксировать некому. Все спят. Все, кроме меня. Но и я, если подумать, — тоже.