Апрель. Ваганьково. Танич

Иногда мне кажется, что стихи живут дольше людей. Вернее, люди в них — вечны. Михаил Исаевич Танич ушёл восемнадцать лет назад, в апреле. Апрель — время, когда земля только начинает отпускать зиму, когда воздух ещё холодный, но солнце уже по-настоящему. Я почему-то думаю, что он выбрал бы именно такой месяц для ухода — не в слякоть, не в лютый мороз, а в этот переходный, прозрачный, с горьковатым ветром.
Он прошёл лагеря. Он знал, что такое «вагон столыпинский» и почему круглая решётка смотрит в лицо не как украшение, а как приговор. Он не озлобился. Вот что удивительно — человек, которого система перемалывала, не стал крошевом. Он вышел и взял перо. Он написал песни, которые мужчины слушают с закрытыми глазами. Не потому что стыдно слёз, а потому что правда — она не терпит суеты.
 «Не надо печалиться, вся жизнь впереди». Легко сказать. А он знал, что говорил. За его спиной — этапы, зоны, потерянные годы. И он всё равно — вперёд. Не в ура-патриотизме, не в дешёвой браваде, а в простом: «вставай и иди». За то я его и люблю. За то, что в каждой его строчке — не воздух, а опора. Можно опереться, когда ноги не держат.
 Я собираюсь на Ваганьково. Не с казённым венком, не с делегацией. Просто — взять блокнот, в котором переписаны его стихи, и постоять. Иногда кажется: вот сейчас подойдёшь, а там — не могила, а старый железнодорожный полустанок. И он сидит, курит, смотрит на составы. И говорит: «Не надо печалиться, дочка. Всё правильно».
Память — она не в датах и не в помпезных речах. Она — когда среди апреля, среди обычных дел, вдруг ловишь себя на мысли: «А ведь как он точно написал». И тихо, про себя, говоришь: «Спасибо, Михаил Исаевич. Мы помним. И любим. И поём».

Всё впереди. Честное слово. Как он завещал.