«В начале было Слово, и
Слово было у Бога, и Слово было
Бог»
Ин 1:1
1 ГЛАВА
Степная трава, высохшая и высокая, хлестала по одеревенелым, усталым ногам, а вдали не было ничего, кроме разверзшегося простора безлюдной долины да края горизонта, разрезавшего все видимое пространство на коричнево-желтую землю и светло-голубое небо. Сколько минуло дней пути? Сколько идти? Или, может быть, стоит остановиться, повернуться назад или сгинуть где-нибудь в безводных краях, когда кончатся запас еды и воды? Такие грустные, страшные до скрежета в зубах мысли проносились в голове так же, как и те стайки маленьких степных пташек, что разлетались при приближении человеческих ног. Нет, нельзя думать о плохом, ведь впереди – если дойти до финиша, должны быть люди, или хоть кто-то из людей, что дадут кров и корм. Но пока, согреваясь проносившейся надеждой на спасение, она шла дальше, высоко вскидывая натертые до кровавых мозолей ноги.
Степь уходила куда-то наверх, впереди раскинулись покатые холмы, где трава не была такой уж высокой. Идти стало немного легче. И вдруг она остановилась: вдалеке поднимался дым от костра или, может статься, это ей только показалось? Мираж? Усталость как рукой сняло. Приободрившись внезапным, долгожданным спасением, она ускорила шаги, хотя рюкзак за спиной давил на плечи. Сверху было видно как на ладони – внизу, в широкой долине белели палатки.
Алина стояла на краю степи, чувствуя, как высоко в горах дует прохладный ветер. Недавнее ее желание показалось было сначала шуткой, но теперь, глядя на стоянку, она осознала – все взаправду. Поправив лямки рюкзака на натруженных плечах и проверив, на месте ли фляга с водой, Алина медленно спустилась с холма и пошла в сторону палаток. Высокая трава больно щекотала колени, которые не защищали даже джинсы, но она уже не обращала внимания на дискомфорт. Когда до стоянки оставалось метров двадцать, ее заметили.
Первый, кто поднял голову, оказался мужчина из индейского племени лакота. У него были длинные иссяня-чёрные волосы, перехваченные кожаным ремешком, и орлиный профиль на смуглом красивом лице с резкими чертами. Он сидел у костра и что-то вырезал из дерева. Завидев приближающуюся к ним маленькую светловолосую фигурку в синих джинсах и зеленой парке, с большим рюкзаком за спиной, он что-то быстро прокричал на своем языке. На его голос прибежало десять человек – все мужчины, и Алина почувствовала на себе одиннадцать пар любопытных глаз. Мужчины встали ей навстречу – все высокие, широкоплечие, и она со своим ростом всего в сто пятьдесят семь сантиметров ощутила себя Дюймовочкой среди великанов.
- Здравствуйте, люди, - проговорила она на хорошем английском языке с акцентом, останавливаясь в паре метров от костра. Голос её прозвучал тихо, но в долине, окруженной горами, разнёсся отчётливо.
Один из незнакомцев с лукавыми карими глазами поднялся и сделал шаг к ней навстречу. Он был немногим чуть выше среднего роста, но для Алины все равно казался большим.
- Ты… настоящая? – удивленно, не веря своим глазам, поинтересовался он, плохо выговаривая английские слова. – Ты не знаешь, что случилось в мире? Недавно мы проснулись каждый в своем доме, но никого из людей не встретили, словно все исчезли в единый миг.
Алина глубоко вздохнула и потупила взор, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Былое казалось то сном, то явью, а теперь в ней проснулась не совесть, а нечто странное-непонятное, какое-то противное чувство, которое она испытала поначалу, но заглушила мыслями о выживании, а теперь это чувство вырвалось наружу, обожгло ее внутри и снаружи так, что бледные щёки густо покраснели.
Присев на корягу и поставив рюкзак у своих ног, Алина медленно, ища подходящие слова, начала рассказ:
- По правде говоря, это я во всем виновата… - она запнулась, посмотрела на огонь, продолжила, - до недавнего времени я жила в России, в городе В***, работала графическим дизайнером в одной небольшой фирме. Конечно, больших денег я никогда не зарабатывала, ибо не была по духу карьеристкой, но на жизнь того, что имелось, хватало. С детства я являлась творческой личностью: любила рисовать, особенно природу и портреты, и изучать языки, мечтая уехать в будущем жить в горы или к океану, чтобы проводить дни в уединении и вдохновляться красотами окружающего мира. И вот однажды, возвращаясь вечером с работы, уставшая и недовольная от всякой городской суеты и конфликтов, я краем глаза заметила цветок в палисаднике у нашего дома – все жители нашего дома собственными руками облагородили участки, и этот цветок отличался от остальных, ибо раньше я не видела ничего подобного. Он словно бы парил над землей и весь светился каким-то серебристым светом. Я остановилась, не в силах отвести от него взгляд, и – можете верить, можете не верить, можете посчитать меня сумасшедшей, но мне вдруг почудилось, будто этот сказочный цветок произнес моё имя и позвал меня…
Алина окинула взором остальных, как-то виновато улыбнулась и добавила:
- Я не знала, что делаю. Некая неведомая сила толкала меня сорвать именно этот цветок. Несколько секунд - и он был в моих руках. Я поднесла цветок к губам и прошептала: «Хочу очутиться в мире, где нет суеты, а вокруг только красивые, вдохновляющие люди». Глупо, правда? Я даже не могла себе представить, что это сработает буквально. На следующее утро я проснулась, взглянула в окно, а улицы пусты: ни человека, ни проезжающей машины. Приняв душ как обычно и одевшись на прогулку, я вышла из квартиры и прошлась по соседям – мне никто не ответил. Тогда я пошла гулять: магазины оказались открытыми, но пустыми. И я вдруг вспомнила о своем желании, и стало мне страшно, грустно и смешно одновременно. Вернувшись домой, я взвалила рюкзак на спину, взяла самое необходимое и, не успев выйти на улицу, очутилась в этих краях, только в трех днях перехода от вашего лагеря.
Мужчины слушали внимательно, и в их взорах таяла первоначальная настороженность. Один из них – индеец из племени лакота, широкоплечий и молчаливый, сломал ветку и бросил её в костер, чуть позже молвил:
- Женщина ростом с ребенка загадала желание и духи услышали ее мольбу. Это не шутка, - голос его показался Алине немного строгим, глубоким.
Алина растерянно огляделась: огромный мир, пустые города и эти незнакомцы, которые смотрели на неё с недоумением, интересом и лёгкой насмешкой.
- Я правда не знала, что так все случится, - прошептала она, положив руку на грудь в знак покорности и смирения.
Один из мужчин с ямочками на щеках, которого звали Хавьер, подошел ближе и сел напротив неё, чтобы глубже всмотреться в ее глаза. Его красивое лицо расплылось в милой улыбке и, положив свою ладонь на ее ладошку, он проговорил:
- Не бойся, дорогая. Раз уж мы отныне – всё человечество, надо как-то выживать. Ты есть-то хочешь?
- Да, хочу, - кивнула в ответ растроганная Алина.
Ей помогли присесть поближе к огню, кто-то подал миску с похлёбкой из кореньев и мяса. Алина смотрела на этих одиннадцать мужчин, таких разных, но одинаково красивых, и думала о том, что её новая жизнь началась очень странно.
- Ну, что же, - сказал один из них, подкладывая дрова в огонь, - рассказывай, как твое имя, а мы поведаем о себе. Теперь ты – наша королева. Что будем делать дальше.
Алина, держа в руках горячую миску и сидя близко у костра в окружении далеких величественных гор, сделала глоток, чувствуя, как горячая влага разливается по нутру, привнося в сердце покой и умиротворение, улыбнулась и ответила:
- Для начала… поведайте о себе.
2 ГЛАВА
Когда Алина доела бульон и поставила миску на место, первым нарушил молчание мужчина возрастом около сорока лет с огненным взглядом карих глаз и резкими, будто очерченными на камне чертами лица:
- Моё имя Пако, я родом из Перу, - сказал он с мягкой улыбкой, и на его небритых щеках заиграли ямочки, - работал актёром: снимался в исторических фильмах у себя на родине, играл как инков, так и конкистадоров. Ещё я пою, иногда выступая на различных фестивалях и концертных залах. Утром мы как раз с ребятами репетировали у костра, когда солнце пригрело землю.
- А вы откуда? – спросила Алина других.
Хавьер – тот самый веселый парень с милыми ямочками на щеках, тряхнул головой и проговорил:
- Мы все из Мексики, но познакомились на съёмках сериала про времена колонизации. Я, - он указал на себя, - играл испанского офицера, а вот эти двое, - кивнул на двух молчаливых парней, - были воинами-индейцами из массовки. Но в последствии мы стали музыкантами, создав свою собственную группу – смесь традиционных ритмов и рока.
- О, как это интересно! – оживилась Алина. – А чем играете?
- Диего, - представился один из них, с длинными, чуть вьющимися волосами, - я играю на флейте и гитаре. Мой лучший друг – на ударных инструментах, а вот Карлос и Луис – вокалисты и перкуссионисты.
Карлос и Луис, сидевшие рядом друг с другом, синхронно кивнули Алине и она ответила широкой белозубой улыбкой.
Затем настал черёд знакомиться с североамериканскими индейцами из племени лакота. Старший из них, тот, что все время до этого что-то резал ножом по дереву, поднял глаза, в их черноте вспыхнули блики от костра.
- Мое имя Танка, - его голос прозвучал низко и размеренно, - я из резервации в Южной Дакоте. Последние годы много путешествовал, участвовал в документальных фильмах о культуре и традиции наших предков. Также я танцор на пау-вау.
- А я, - подхватил молодой человек с зачёсанными назад волосами и длинным крупным лицом с волевым подбородком, - Чейз. Мы с Танко снимались однажды в вестерне – это было около двух лет назад. Им требовались настоящие индейцы, а не актёры в гриме. Еще, помимо прочего, я изготавливаю украшения из бисера и серебра. Хочешь, я сделаю их для тебя? – Чейз как-то странно посмотрел на Алину и она несколько смутилась от его взора карих глаз.
- Если вас это не затруднит, - только и могла, что сказать она в ответ.
- Для меня – это честь сделать что-нибудь приятное для столь привлекательной леди, - сказал Чейз, явно стараясь с первых минут произвести на нее яркое впечатление.
Остальные из лакота назвались Кай, Нико и Итан. Кай оказался певцом, исполняющий старинные песни предков под аккомпанемент барабана. Нико – мастером по изготовлению луков и стрел для коллекционеров. А Итан, самый молодой из лакота, с живыми карими глазами на прекрасном нежном лице, признался, что учился на режиссера и мечтал до недавнего дня снять свой собственный фильм о единстве природы и человека.
Алина слушала их с замиранием сердца, не веря своим ушам и глазам. Сказка ли то или просто приятный сон? А если это все таки сон, какое ждет её разочарование при пробуждении. Но пока перед ней сидели не просто красивые лица, а люди с богатой историей, талантами и страстью к творчеству – как и она сама. Смела ли она неделю назад мечтать, что её тайные желания станут явью?
- Это невероятно! – выдохнула Алина после некоторого молчания. – Вы все… артисты, мастера, а я… просто рисую в тишине.
Танка усмехнулся и протянул ей свою резную фигурку орла.
- Рисовать – тоже дар. Посмотри только, как вокруг природа просит, чтобы её запечатлели! Тебе здесь будет, что рисовать.
Алина взяла фигурку, провела осторожно пальцем по гладким линиям крыльев, отблески костра взлетели вверх и вспыхнули на фоне темного неба.
- Спасибо. Знаете… может, это и безумие, но я рада, что оказалась именно с вами. Вы не просто красивые и талантливые, вы настоящие, такие, как я мечтала… Но просто… я не до конца понимаю случившееся, и это мое желание… Вы и есть моё желание, - она вздрогнула от сказанных слов и тут же попыталась оправдаться, - я имела ввиду, что мне приятно вести беседы с творческими людьми, не такими, как большинство…
Хавьер слегка подмигнул ей в ответ:
- Настоящие и, самое главное – голодные. А, ну-ка, дорогая Алина, ешь еще похлёбку, а то мы уж думаем, не устроить ли концерт для новой королевы?
Остальные громко рассмеялись и похвалили Хавьера за отличную идею. Костёр весело затрещал и в воздухе разлилось предвкушение вечера, полного историй, песен и, возможно, первого танца под звездами в опустевшем мире.
3 ГЛАВА
Месяц пролетел как один долгий, наполненный солнцем день. Алина больше не чувствовала себя чужой в этом огромном безлюдном мире среди одиннадцати рослых красавцев. Страх и неловкость исчезли, уступив место тёплому, почти семейному уюту, который воцарился в их маленьком лагере у подножья гор.
Каждое утро начиналось с аромата костра и свежесваренного кофе, который готовил Пако по только ему известному старинному перуанскому рецепту. Алина просыпалась в своей палатке, ставила раскладной стульчик и, вперив взор в бескрайнюю степь, принималась рисовать. Самым же любимым её занятием стало наблюдение: незаметно, украдкой, но с чистой совестью художника, коему необходима натура. Вот Танка и Чейз рубят дрова на вечер. Солнце играет на их мускулистых спинах, покрытых лёгким загаром. Каждое движение топора – это танец силы и грации. Алина быстрыми штрихами набрасывает в альбоме контуры, стараясь передать игру света и тени на широких плечах.
Вот мексиканцы – Хавьер, Диего, Мигель – таскают тяжёлые камни, чтобы сложить очаг для выпечки хлеба. Их стройные, жилистые фигуры блестят от пота. Карлос и Луис, перекинув через плечи мокрые полотенца, возвращаются с реки и, смеясь, окатывают друзей водой из фляги. Алина украдкой прячет улыбку в ладони, зарисовывая эту сцену.
Кай и Нико часто сидят у костра и что-то мастерят – то стрелы, то амулеты. Их торсы, чуть более сдержанные, но не менее совершенные, тоже то и дело мелькают на фоне утреннего или вечернего неба. Молодой Итан, помогая Алине собирать хворост, иногда снимает рубашку и тогда, в такие моменты, она ловит себя на мысли, что смотрит на него уже не как художник, а просто как женщина.
Но самым любимым моментом бывают дни купания. Когда солнце клонится к закату, вся компания, включая Алину, отправляется к реке, что течёт в получасе ходьбы от лагеря, у самого подножья гор. Мужчины идут впереди, громко переговариваются, смеясь, обсуждают планы на завтрашний день. Алина плетётся чуть позади, чтобы никто не мог заметить её взгляда. Они снимают футболки на ходу, бросают их в траву. Одиннадцать сильных, стройных тел идут к реке, и женщина чувствует, как сердце замирает от этой дикой, первозданной красоты.
У воды они, не стесняются. Джинсы летят в сторону, и через минуту река принимает в свои объятия шумную ватагу. Алина присаживается на большой валун у берега, опускает ноги в прохладную воду и делает вид, будто рисует пейзаж. Но взгляд то и дело скользит по воде, где бронзовые фигуры ныряют, брызгаются и выходят на берег, стряхивая капли с волос.
Однажды Хавьер, вынырнув рядом с её камнем, опёрся локтями о край и, улыбаясь своей безупречной белозубой улыбкой, спросил:
- Ну как, королева, нравится тебе твой гарем?
Алина вспыхнула, но смущение быстро прошло. Она ткнула его мокрой кисточкой в нос и ответила нарочито строгим голосом:
- Во-первых, не мой. Во-вторых, я тут работаю, между прочим. Этюды пишу.
- Ага, как же! – рассмеявшись, подмигнул Хавьер. – Этюды! А мы тут просто натурщики.
Он громко присвистнул и нырнул обратно, подняв тучу брызг. Алина смотрела на него, на всех них и думала: «Какая же я счастливая!» Она больше не стеснялась своего произношения, ей было все равно, что она не знает испанского языка. Отныне она чувствовала себя не просто королевой, а частью этого дикого прекрасного мира, где красота была не только снаружи, но и внутри – в каждом жесте, в каждом слове, в каждой песне у ночного костра.
Позже, когда сгущались над степью сумерки, компания возвращалась к лагерю. Чейз разводил костёр, Кай бил в барабан, Диего играл на флейте, а Пако пел какую-то древнюю песню на языке кечуа. Алина сидела, поджав ноги, укутавшись в плед, и чувствовала на себе чей-то тёплый взгляд. То ли Чейз смотрел на нее из-под длинных ресниц, то ли Итан, то ли ещё кто-нибудь. Она улыбалась в темноту и клала голову на колени, вслушиваясь в звуки музыки. В этом мире, где остались только лишь они, её желание обернулось не просто красивой картинкой, а настоящей, полной жизни сказкой.
Минуло несколько дней. Алина заметила в самой себе, что её взор всё чаще задерживается на мужчинах дольше, чем следовало бы. Она больше не прятала глаза, когда кто-то из них проходил мимо полуобнажённый, не отворачивалась, когда их мокрые после реки тела блестели в лучах заката. В ней проспалось что-то новое, доселе незнакомое – тёплое, тягучее чувство, которое заставляло сердце биться чаще, а дыхание – сбиваться.
Она смотрела на Танку, на Чейза, на Хавьера, на Пако… Но дольше всего её взгляд останавливался на нём – на молодом, прекрасном Итане. Ему было, наверное, около двадцати пяти лет, рост сто восемьдесят пять сантиметров, подтянутый, с длинными чёрными волосами, который он часто собирал в низкий хвост. У него были удивительные карие глаза – глубокие, тёплые, но с какой-то постоянной, едва уловимой тенью, словно он носил в себе память о чём-то древнем и печальном.
В тот вечер Алина сидела у костра дольше обычного. Все разошлись по палаткам, только Итан остался – он поправлял угли, чтобы костёр не погас до утра. Луна уже поднялась над горами, заливая степь серебристым светом.
- Не спится? – тихо спросил он, заметив, что Алина смотрит на него.
- Не спится, - ответила она, чувствуя, как внутри всё замирает.
Он улыбнулся – той самой мягкой, чуть застенчивой улыбкой, от которой у неё каждый раз подкашивались колени. Алина встала, сама не понимая, что делает, приблизилась к нему. Подошла почти вплотную и, задрав голову, посмотрела в его лицо, его прекрасные глаза.
- Итан, - выдохнула она.
Он понял без слов, в его взоре мелькнуло удивление, смешанное с нежностью.
- Ты хочешь, чтобы я пошёл с тобой? – спросил он тихо, почти шёпотом.
Алина кивнула, не в силах произнести ни слова. Он взял её за руку – его большая ладонь накрыла её маленькую кисть – и позволил увести себя в её палатку.
Внутри палатки было темно, лишь лунный свет просачивался сквозь тонкий тент, окутывая всё серебристо-голубоватым полумраком. Итан опустился на колени, потом лёг рядом с ней, бережно притягивая к себе.
- Маленькая моя, - прошептал он, касаясь губами её пальцев, - такая маленькая и хрупкая… Моя принцесса.
Алина завороженно смотрела на него. В полутьме его лицо казалось высеченным из тёплого камня – резкие скулы, прямая линия носа, мягкие губы. Она протянула руку и провела кончиками пальцев по его щеке, по скуле, по подбородку.
- Ты такой красивый, - прошептала она.
Итан поймал её ладонь и поцеловал в центре, потом в запястье.
- Это ты красивая: светлая, как луна.
Он целовал её пальцы – каждый по отдельности, нежно и благоговейно. Алина ощущала, как по телу разливается приятное тепло. Она смотрела в его глаза и в их глубине действительно читалась на самая грусть, о которой она догадывалась ранее. Грусть, проходящая сквозь века, передающаяся от отца к сыну, от поколения в поколение – за все страдания, выпавшие на долю его народа.
- О чём ты думаешь? – спросила она, поглаживая его по волосам.
Итан помолчал, потом тихо, медленно ответил:
- О своём народе, о том, что мы пережили. Моя бабушка рассказывала мне истории, как наших предков сгоняли с наших же земель, как запрещали говорить на родном языке, как забирали детей в школы, чтобы вытравить из них память, - он глубоко вздохнул, - эта боль передается с кровью. Даже сейчас, в новом мире, я иной раз чувствую её.
Алина приподнялась на локте и посмотрела на него с такой нежностью, на которую только была способна.
- Ты здесь, ты живой, и твой народ жив в тебе: в твоих песнях, в твоих танцах, в твоей памяти.
Итан улыбнулся – грустно и светло одновременно.
- Спасибо тебе, малышка.
Он наклонился и поцеловал её – сначала в лоб, потом в кончик носа, потом в губы. Поцелуи были мягкими, тягучими как мёд. Алина обвила его шею руками, притянула к себе.
В ту ночь они были вдвоём в маленькой палатке, под защитой гор и звёзд. Итан был нежен с ней как с величайшим сокровищем. Он шептал ей на ухо ласковые слова на своём родном языке – она не понимала их, но ощущала сердцем их милое значение. Алина гладила его широкие плечи, сильную спину, вдыхала запах его кожи – дым костра, разнотравье и что-то ещё – дикое и свободное. А позже они лежали в тишине, переплетённые телами, и слушали, как где-то в горах ухает сова. Итан гладил её по светлым волосам и тихо напевал мелодию – древнюю, печальную и прекрасную.
- Ты – мой маленький свет в этом большом пустом мире, - шептал он, целуя её в макушку.
Алина улыбнулась в темноте и прижалась к нему крепче. Впервые за долгое время она чувствовала себя не просто королевой, а женщиной – желанной, любимой и нужной. И грусть в глазах Итана, казалось, стала чуточку светлее.
4 ГЛАВА
Утро выдалось ясным и тёплым. Солнце только поднялось над горами, золотя верхушки скал, а в лагере уже вовсю кипела жизнь. Первым, кто заметил, как из палатки Алины выбрался Итан, был Хавьер. Он как раз разжигал костёр для завтрака и, подняв голову, растянулся в хитрой улыбке.
- Ого! – протянул он громким шёпотом, толкая локтем сидящего рядом Диего. – Смотрите-ка, кто-то сегодня выбрался не из своей палатки.
Диего обернулся и присвистнул. Итан, ещё сонный, но с довольной, расслабленной улыбкой на лице, потянулся, разминая плечи. Его длинные чёрные волосы были слегка растрёпаны, а в глазах стоял тот самый тёплый, чуть затуманенный блеск, который бывает только после очень хорошей ночи.
- Брат! – окликнул его Чейз, сидящий у костра с кружкой кофе. – Ты потерялся ночью? Или луна указала неверный путь к твоему вигваму?
Итан усмехнулся, но ничего не ответил. Он запустил пятерню в волосы, откидывая их назад, и направился к умывальнику. В этот момент из той же палатки показалась Алина. Сонная, со спутанными светлыми волосами, в своей любимой большой рубашке, что делала её еще более миниатюрной, она зевнула, прикрыв рот ладонью, и тут же наткнулась на шесть пар насмешливых глаз.
- О, а вот и наша принцесса пожаловала, - пропел Хавьер, подмигивая, - хорошо спалось, милая?
Алина замерла, осознавая, что только что вылезла из палатки, где провела ночь с Итаном, а весь лагерь уже в курсе. Щёки её мгновенно вспыхнули ярким румянцем от смущения.
- Я… мы… - начала мямлить она, но Мигель перебил её громким смехом:
- Да ладно тебе, не красней! М же всё понимаем. Природа берёт своё, особенно, когда мы молоды.
Танка, сидящий на поваленном бревне и вырезающий новую фигурку, поднял глаза и с невозмутимым видом произнёс:
- Итан, брат, ты хотя бы одеяло своё ей оставь, а то принцесса мёрзнет по утрам.
Итан, умывшись холодной водой из ведра, фыркнул и, стряхивая капли, обернулся к остальным.
- Завидуйте молча, - бросил он, но в голосе его не было обиды, только весёлый вызов.
Пако, как самый старший и мудрый, сидел у костра и помешивал похлёбку в котелке. Он оглядел молодёжь долгим пронизывающим взглядом и покачал головой с доброй усмешкой:
- Оставьте их в покое. Вы бы лучше порадовались за брата: не каждый день наш молчаливый воин находит себе принцессу.
Кай, сидевший с барабаном на коленях, вдруг выдал короткую ритмичную дробь и запел на своём языке что-то шутливое, судя по тому, как Нико и Итан прыснули со смеху.
- О чём он поёт? – спросила Алина, подходя ближе и садясь у костра, старательно пряча смущение.
Итан, закончив с умыванием, подошёл и сел с ней рядом, собственническим жестом положив руку ей на плечо. Чейз перевёл, ухмыляясь:
- Он поёт о том, что у нашего Итана, наконец-то, появился свой личный солнечный зайчик, потому что до этого он ходил хмурый как туча перед грозой.
- Чейз! – притворно возмутился Итан, но и сам не сдержал улыбки.
Алина засмеялась, плотнее прижавшись к его плечу. Смущение отступало, уступая место тёплому чувству принадлежности к этой странной, но такой родной компании. Луис, самый тихий из мексиканцев, протянул ей кружку с горячим травяным чаем.
- Держи, принцесса, тебе силы нужны. С нашим Итаном легко не бывает, - молвил он.
Итан закатил глаза, но руку с плеча Алины не убрал.
- Вы просто стая шакалов, - проворчал он.
- А ты – наш волк, который нашёл себе волчицу, - парировал Хавьер, подмигивая Алине, - смотри, малышка, если он тебя обидит – ты только скажи: мы его быстро в бараний рог скрутим.
- Сами вы бараны, - беззлобно огрызнулся Итан, притягивая Алину ближе, - кстати, завтрак готов?
- Ой, смотрите, он ещё и завтракать просит! – всплеснул руками Мигель. – Ну, так уж и быть, положим тебе, герой-любовник, трапезу. Подкрепляйся.
Все рассмеялись. Алина, сидя в окружении столь разных, но в то же время таких прекрасных мужчин, чувствовала, как её сердце наполняется нежным счастьем. Её не осуждали, не ревновали, не смотрели косо – её приняли, а Итана дразнили как младшего брата, который, наконец-то, нашёл себе девушку.
Танка, закончив вырезать, протянул Алине свежую фигурку – маленькую птичку с расправленными крыльями.
- Это тебе, - сказал он просто, - на счастье.
Алина взяла птичку, провела пальцем по гладкому дереву и взглянула на Танка с благодарностью.
- Спасибо, - тихо молвила она.
Итан чмокнул её в висок и потянулся за миской с похлёбкой.
- Ешь давай, принцесса. Нас сегодня ждут великие дела!
- И какие же? – поинтересовалась она, хитро прищурившись.
- Ну, - Итан обвёл взглядом лагерь, горы, степь и своих друзей, - жить дальше: а сие, знаешь ли, самое великое дело из всех.
5 ГЛАВА
Эта идея родилась не сразу и не спонтанно. Она зрела несколько дней, пока Алина привыкала к своему новому положению – женщины Итана, но при этом оставаясь «нашей принцессой» для остальных. Всё началось с разговора у костра, когда Хавьер, как всегда полушутя, спросил:
- А что будет дальше, дорогая? Ты теперь с Итаном, и мы все за вас рады безусловно, но мы тоже не каменные, а живые люди из плоти и крови. Или ты только его?
Вопрос повис в воздухе. Алина мельком посмотрела на Итана, тот молчал, но в глазах его мелькнуло что-то странное – не ревность, а понимание. Пако, старейшина племени лакота, отложил свою резную трубку и заговорил медленно, раздумчиво:
- В старые времена у моих предков, у ацтеков, у инков были разные обычаи. Иногда женщина могла принадлежать не одному мужчине, если она была особенной. А наша Алина – особенная – она единственная женщина в мире.
Танка кивнул, подбрасывая ветку в огонь:
- У племени лакота бывало такое – не часто, но бывало: если женщина обладала особым даром или если племя оказывалось в необычных обстоятельствах… - он обвёл рукой пустую степь, - а обстоятельства у нас, мягко говоря, необычные.
Чейз, сидевший рядом с ним, усмехнулся:
- Ты предлагаешь сделать Алину общей женой?
- Я предлагаю подумать, - поправил Танка, - мы все здесь: мы все мужчины в мире, - он оглядел Алину, - не безразличны ей. Или я не прав?
Алина покраснела, но не отвела взгляда. За этот месяц она действительно успела проникнуться симпатией к каждому из них: к мудрому Пако, к весёлому Хавьеру, к молчаливому, но надёжному Чейзу, к музыкальному Каю, к мастеровитому Нико…
- Я… - начала было она, но Итан вдруг сжал её руку.
- Говори честно, - тихо сказал он, - мы здесь все свои.
Алина глубоко вздохнула, комок застрял у нее в горле и ей пришлось набрать побольше воздуха в лёгкие, дабы дать ответ:
- Вы все мне дороги: по-разному, но дороги, и я не хочу никого из вас терять.
Итан кивнул, словно именно такого ответа и ждал, потом поднял голову и посмотрел на остальных:
- Тогда давайте придумаем, как нам поступить в данном случае.
Обсуждение длилось до глубокой ночи. Говорили на трёх языках, перебивали друг друга, спорили, смеялись, снова спорили. И, наконец, нашли решение, которое устроило всех.
- Год, - подвёл итог Пако, - с каждым из нас по году. Ты будешь жить с одним как жена, а потом переходить к следующему.
- А кто определяет очерёдность? – спросил Диего.
- Алина, - ответил Танка, - кого выберет её сердце.
Итан сидел молча, перебирая пальцами кожаный шнурок. Алина с тревогой посмотрела на него.
- Ты согласен? – спросила она шёпотом.
Он поднял на неё свои печальные карие глаза и улыбнулся вымученной улыбкой:
- Я желаю только, чтобы ты была счастлива. И если для тебя нужно узнать всех нас… что ж, я подожду своего часа. Год с тобой у меня уже есть.
Хавьер хлопнул его по плечу:
- Ты – настоящий воин, брат. Не каждый способен на такое.
- А если потом я не захочу уходить? – поинтересовалась вдруг Алина, взглянув на Итана.
- Тогда не уйдёшь, - просто ответил он, - это не тюрьма, моя малышка, это жизнь.
Решено было не откладывать. Раз уж они начали новый этап, то и отметить его следовало бы по-настоящему. Танка, Чейз, Кай, Нико и Итан – все пятеро лакота – взяли на себя подготовку к свадебной церемонии. Они отправились в степь на целый день и вернулись с охапками полыни, шалфея и других трав, значение которых знали только они.
- У нас это называется «Ти спайе» - то есть соединение двух сердец, - объяснил Танка, раскладывая травы вокруг костра особым кругом, - не совсем брак в вашем понимании, скорее, обещание идти по одной тропе, покуда тропа не разделится.
- Но у нас она точно не разделится, - твёрдо сказал Итан, - м все теперь – одна тропа и есть.
Алину нарядили в то, что смогли соорудить из подручных материалов. Пако отдал ей своё пончо из мягкой шерсти, расшитое замысловатыми узорами перуанских гор; мексиканцы сплели ей венок из степных цветов и разнотравья, а лакота подарили ей украшение – кожаный шнурок с подвеской из резного камня, изображающего луну.
- Луна правит женщинами, - сказал Кай, завязывая шнурок у неё на шее, - и она будет оберегать тебя.
Сам ритуал был простым и одновременно глубоким. Итан и Алина стояли в центре круга из трав. Вокруг, держась за руки, стояли остальные десять мужчин. Танка курил трубку, пуская дым на четыре стороны света, и пел на языке лакота.
- Что он поёт? – прошептала Алина.
- Он просит духов принять тебя в нашу семью, - перевёл Чейз, - и благословить ваш союз.
Потом Танка передал трубку Итану, тот сделал глубокий вдох, выпустил дым и заговорил:
- Я, Итан из народа лакота, беру тебя, Алина, в свои жёны на один круг солнца. Обещаю защищать тебя, уважать и любить тебя, пока луна совершает свой путь по небу.
Он протянул ей трубку. Алина, никогда не курившая, всё же сделала маленькую затяжку, закашляла, но мужественно выпустила дым.
- Я, Алина, беру тебя, Итан, в мужья на один круг солнца. Обещаю быть тебе верной подругой, беречь твоё сердце и радоваться каждому дню с тобой.
Танка одобрительно кивнул и протянул им сплетённые из травы браслет, которым связал их запястья вместе.
- Отныне вы – одно целое, - произнёс он, - пока травы не высохнут и ветер не развеет их.
Все захлопали, заулюлюкали, засвистели. Хавьер заиграл на гитаре, Диего подхватил на флейте, Кай ударил в барабан. Начался настоящий праздник – с песнями, танцами и, конечно, с костром, который горел до самого утра.
За полночь, когда праздник стих и все разошлись по палаткам, Алина лежала в объятиях Итана и смотрела на звёзды сквозь полог.
- Я ни грамма не жалею, - вдруг произнесла она тихим голосом, - о том, что загадала то желание.
Итан поцеловал её в макушку:
- И я не жалею.
- Ты правда не будешь ревновать, когда через год я уйду к другому?
Он помолчал, потом ответил честно:
- Буду, конечно. Я – живой человек. Но я знаю, что ты вернёшься, и потом, - он усмехнулся, - посмотри на них: Танка – мудрый как старая сосна; Чейз – сильный, но мягкий как бизоний мех; Хавьер – весёлый, от него у тебя живот болит от смеха; Пако споёт тебе песни, от которых заплачут камни; Кай научит тебя слышать голоса предков… - он перечислил всех по очереди, - они мои братья названные, и если уж делить тебя с кем-нибудь, то только с ними.
Алина приподнялась и взглянула в его лицо:
- Я люблю тебя.
- Я знаю, малышка. И я тоже люблю тебя. А теперь спи, ибо завтра у нас первый день нашего года.
Она уткнулась носом ему в плечо и закрыла глаза. Впереди был целый год с этим удивительным человеком. А затем – ещё десять лет с десятью другими. И каждый из них будет её мужем.
«Как же мне повезло», - подумала она, проваливаясь в сон под тихий голос Итана, напевающего древнюю колыбельную своего народа.
6 ГЛАВА
Та тёплая ночь стала для них особенной: не потому что они впервые были вместе – та самая первая ночь, украдкой, в тишине палатки случилась ранее, а потому что отныне всё было по-другому. Теперь они – муж и жена. Ритуал, проведённый у костра, слова, сказанные перед духами и перед десятью свидетелями, связанные запястья браслетом из травы – всё то наполнило их союз новым, глубоким смыслом. Итан больше не был просто красивым индейцем, которого Алина выбрала сердцем; он стал её избранником, её мужчиной, её защитником на целый круг солнца!
В палатке горел маленький фонарик, который кто-то из мексиканцев притащил их своих запасов. Мягкий золотистый свет покрывал пространство уютным и тёплым занавесом. За пологом слышались отдалённые звуки затихающего лагеря – кто-то ещё переговаривался у костра, флейта Диего напевала грустную мелодию, и ветер шелестел травой.
Алина сидела на расстеленных одеялах, подобрав под себя ноги, и смотрела на Итана. Он вошёл в палатку чуть позже, опустился на колени и замер, глядя на неё своими тёмными, глубокими глазами.
- Ты – моя жена, - тихо произнёс он, словно пробуя эти слова на вкус, - моя настоящая жена.
- А ты – мой супруг, - отозвалась она, чувствуя, как тепло разливается по телу от одной только этой мысли.
Итан протянул руку и осторожно коснулся её лица – кончиками пальцев провёл по щеке, по скуле, по подбородку. Алина прикрыла глаза, наслаждаясь этим прикосновением. Его ладони были крупными, чуть шероховатыми от работы, но такими надёжными и тёплыми, словно были сотканы из тончайшего шёлка.
- Маленькая моя, - прошептал он, наклоняясь ближе, - моя принцесса.
Их губы встретились, поцелуй оказался долгим, сладким как сахар. Никакой спешки, никакой неловкости – только чистое наслаждение друг другом. Итан целовал её так, будто желал запомнить вкус её губ навсегда. Алина запустила пальцы в его длинные чёрные волосы, рассыпавшиеся по плечам, и притянула его ближе. Она ощущала жар его тела даже сквозь тонкую ткань рубашки.
Не разрывая поцелуя, Итан медленно уложил её на спину, нависнув сверху. Его тело накрыло её – большое, сильное, надёжное. Алина обвила его шею руками, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он оторвался от её губ и принялся покрывать поцелуями её лицо – веки, кончик носа, впадинку за ухом, отчего по спине побежали мурашки.
- Ты пахнешь степью и травами, - выдохнул он ей на ушко.
Алина улыбнулась и выгнулась, когда его губы коснулись её шеи. Он целовал её нежно, едва касаясь, дразня, и каждый поцелуй отзывался сладкой дрожью где-то глубоко внутри. Его руки тем временем исследовали её тело: крупные ладони скользили по плечам, талии, по бёдрам, словно пытаясь запомнить каждую линию, каждый изгиб. Алина чувствовала, как плавится под этими прикосновениями.
Итан чуть приподнялся и одним движением стянул с неё рубашку, которую она носила как ночную сорочку. Алина прикрылась было руками, но он мягко убрал их.
- Не надо, - прошептал он, - прошептал он, - ты пркрасна.
Его взгляд скользнул по её груди, и в глазах зажглось тёмное пламя желания. Он склонился и поцеловал её в ложбинку между грудей, потом чуть ниже, и ещё ниже, пока губы его не нашли сосок. Алина ахнула и выгнулась дугой, когда он взял его в рот. Итан действовал медленно, слегка посасывал, и иногда, совсем чуть-чуть, прикусывал, заставляя её вздрагивать и тихо постанывать.
- Тебе нравится? – шепнул он, на секунду отрываясь и заглядывая ей в глаза.
- Да… - выдохнула Алина, не в силах сказать больше ни слова.
Он улыбнулся довольно и переключился на вторую грудь, уделяя ей не меньше внимания. Его рука тем временем гладила её живот, бёдра, спускалась ниже, поглаживая внутреннюю сторону бедра. Алина металась на одеялах, кусая губы, чтобы не закричать от наслаждения. Никогда прежде она не чувствовала ничего подобного. Итан будто бы читал её тело, знал, куда прикоснуться, где надавить, где погладить.
Наконец, он оторвался от груди и принялся целовать её живот, спускаясь всё ниже. Алина замерла в предвкушении: его губы коснулись её бедра – сначала одного, потом другого. Он целовал нежно, почти благоговейно, словно поклонялся божеству.
- Какая ты мягкая, - прошептал он, проводя щекой по внутренней стороне бедра, - какая тёплая!
Алина запустила пальцы в его волосы, почувствовала, как всё тело горит в огне желания. Она хотела его: сейчас, немедленно!
- Что, малышка? Скажи.
- Иди ко мне, пожалуйста.
Он улыбнулся той самой мягкой улыбкой, от которой её сердце таяло, и поднялся выше, накрывая её своим телом.
- Я здесь, принцесса. Я всегда буду рядом.
Их губы снова встретились, и в этом поцелуе было всё – и любовь, и страсть, и обещание. Итан вошёл в неё медленно, бережно, и Алина выдохнула ему в губы, чувствуя, как мир вокруг перестаёт существовать. Они двигались в одном ритме, дыхание смешивалось, тела сплетались. Итан шептал ей что-то на своём языке – древние слова, которые она не понимала, но ощущала душой. Алина гладила его широкие плечи, сильную спину, впивалась ногтями, когда волны наслаждения накрывали её с головой.
- Итан… - крикнула она, и мир взорвался миллионами искр.
Он последовал за ней, выдыхая её имя, и рухнул рядом, тяжело дыша, но продолжая обнимать, прижимать к себе, гладить по волосам.
Они лежали в тишине, переплетённые руками и ногами, слушали, как затихает лагерь, как ветер играет с пологом палатки, завывая свою непонятную тихую песню, как где-то вдалеке ухает сова.
- Я люблю тебя, - прошептала Алина, уткнувшись носом ему в плечо.
Итан поцеловал её в лоб:
- А я люблю тебя, моя маленькая жена. И буду любить каждый день этого года и все годы после.
Алина улыбнулась в темноте и закрыла глаза. Впереди у них оставался целый год – целый год счастья с этим удивительным, прекрасным мужчиной. И она знала, что каждый день этого года будет таким же сказочным, как и эта ночь.
7 ГЛАВА
Прошло несколько дней, похожих один на другой. В лагере стояла тишина, костёр почти догорел, лишь редкие угольки мерцали в темноте, да ветер тихо шелестел между травами. Все уже спали – слышалось то тут, то там ровное дыхание из палаток, вдалеке пролетела с уханьем ночная птица.
Алина не спала. Она лежала в своей палатке, прислушиваясь к каждому звуку, и ждала. Сегодня Итан ушёл на охоту ещё затемно вместе с Чейзом и Нико – они хотели выследить горного козла, которого пару дней назад заметили у подножья троп. Обычно охота занимала весь день, но к ночи мужчины всегда возвращались.
Итан вернулся уже тогда, когда луна стояла высоко. Алина услышала вдалеке шаги, приглушённые голоса – они с Чейзом о чём-то тихо переговаривались, видимо, делили добычу. Потом шаги приблизились к её палатке. Полог приподнялся и в проёме появился Итан. Даже в темноте Алина видела, как блестят его глаза, как устало опущены плечи – охота выдалась тяжёлой. Но стоило ему увидеть её, сидящую на одеялах в ожидании, как усталость будто рукой сняло.
- Ты не спишь, малышка? – тихо промолвил он, опускаясь на колени.
- Тебя ждала, - так же тихо ответила Алина, - я соскучилась.
Итан улыбнулся той самой обворожительной белозубой улыбкой и сердце Алины замерло. Потом потянулся, скидывая с себя лёгкую куртку из оленьей кожи, и она помогла ему, касаясь пальцами его плеч, чувствуя под рубашкой разгоряченную после долгого пути кожу.
- Иди ко мне, прошептала она, притягивая его ближе.
Итан послушно опустился рядом, обнял её, прижал к себе. От него пахло потом, дымом костра, дикими травами и чем-то ещё – тем особенным запахом свободы и силы, которые были лишь у него.
- Устал? – спросила Алина, поглаживая его по груди.
- Теперь уже нет, - усмехнулся он и поцеловал её в висок, потом в щёку, затем нашёл губы.
Их поцелуй как всегда был долгим и обжигающим. Алина чувствовала, как напряжение уходит из его тела, как расслабляются мышцы под её ладонями. Она сама тянулась к нему, отвечала на поцелуи с той же жадностью, с какой он целовал её.
Они раздевали друг друга медленно, не торопясь. Итан стянул с неё тунику из тонкой мягкой шерсти и отбросил в сторону. Алина помогла ему снять штаны, провела ладонями по его сильным бёдрам. Их тела сплелись, горячие и жаждущие друг друга. Итан опрокинул её на спину и навис сверху, разглядывая в полумраке. Лунный свет пробивался сквозь полог, серебря её светлые волосы, рассыпавшиеся по подушке.
- Красивая моя, - выдохнул он и принялся целовать её – лицо, шею, ключицы, спускаясь всё ниже.
Он надолго задержался у её груди. Алина выгибалась дугой, когда его губы находили соски, когда он посасывал их, слегка прикусывая, обводил языком. По телу разбегались волны жара, дыхание сбивалось, руки сами собой вплетались в его длинные волосы, притягивая ближе.
- Итан… - выдохнула она.
Но он не останавливался. Насладившись её грудью, он принялся целовать живот, спускаясь все ниже и ниже. Алина чувствовала, как его губы скользят по коже, оставляя дорожку из мурашек, и вдруг он замер. Итан чуть приподнялся и раздвинул её ноги шире. В тусклом лунном свете он смотрел на неё – на самое сокровенное место, которое до сих пор было скрыто от его глаз. Алина замерла, ощущая, как краска заливает щёки, но в то же время внутри разгорался жаркий огонь от того, как он смотрит на него.
- Ты так прекрасна… везде, - хрипловатым голосом шепнул он.
Алина не успела ничего ответить, а Итан опустился ниже и его губы коснулись её там, где она меньше всего ожидала. Это было невероятно. Алина ахнула, выгнулась, пальцы сами собой вцепились в его волосы. Он ласкал её языком – нежно, бережно, но так умело, что мир вокруг перестал существовать; остались только его губы, его дыхание, его руки, придерживающие его бёдра.
- Итан… что ты… О, Боже! – стонала она, не в силах сдерживаться.
Он не отвечал – только продолжал своё дело и каждое движение его языка отзывалось вспышками наслаждения где-то глубоко внутри. Алина металась на одеялах, прижимая его голову к себе, забыв обо всём на свете. Волны жара накатывали одна за другой, дыхание срывалось на всхлипы.
Когда она уже была на грани, Итан поднялся и вошёл в неё одним плавным движением. Алина вскрикнула, обвивая его ногами, прижимая к себе.
- Ты моя, - прошептал он ей в губы, двигаясь внутри неё, - вся моя.
- А ты мой, только лишь мой, - отвечала она сквозь поцелуи.
Их тела двигались в унисон, дыхание смешивалось, поцелуи становились всё более жадными. Алина чувствовала, как внутри нарастает новая волна, ещё сильнее прежней. Она впивалась ногтями в его спину, выкрикивала его имя, не сдерживаясь.
Они кончили почти одновременно, и Итан рухнул рядом, прижимая её к себе, целуя мокрые от слёз счастья щёки.
- Я люблю тебя, малышка, - проговорил он тихим голосом, гладя её по волосам.
- А я тебя, - ответила она, утыкаясь носом ему в плечо, - это было… невероятно.
Итан усмехнулся довольно:
- Тебе понравилось?
- Ты даже не представляешь как! – выдохнула Алина. – Но откуда ты… ну… научился?
- Ниоткуда, - тихо засмеялся он, - просто хотел доставить тебе удовольствие, хотел попробовать что-то новое – для тебя.
Алина приподнялась на локте и взглянула на него: даже в темноте были видны его глаза – глубокие, тёплые, с той самой неуловимой грустью, что делала его особенным.
- Ты самый лучший супруг на свете, - серьёзно сказала она.
Итан притянул её к себе и поцеловал в макушку:
- А ты – самая лучшая жена. Спи, моя любимая. Завтра будет новый день.
Они лежали в обнимку, слушая дыхание друг друга и тишину ночного лагеря. Алина знала, что уснёт быстро – в объятиях Итана всегда было тепло и безопасно. Но перед тем, как провалиться в сон, подумала о том, как ей несказанно повезло. Её желание, загаданное тому волшебному цветку, привело её не просто к красивым людям – оно привело её к настоящей любви. И пусть впереди у неё будет ещё десять лет с другими – этот год с Итаном навсегда останется в её сердце самым особенным.
8 ГЛАВА
Утро встретило лагерь не ласковым солнцем, а тяжёлыми свинцовыми тучами, что навалились на горы внезапно, словно их принесло откуда-то из другого мира. Первые капли забарабанили по палаткам ещё на рассвете, а к тому времени, когда Алина продрала глаза, дождь лил уже стеной.
- Ничего себе, - пробормотала она, выглядывая из палатки и тут же одёргивая голову обратно – холодные струи хлестнули по лицу.
Итан, зевая в полудрёме и потягиваясь, только вздохнул:
- Нужно выбираться, проверить вещи.
Они накинули на себя, что могли – куски непромокаемой ткани, которая нашлась среди вещей, и выскочили наружу. Картина открылась печальная: костёр, что так старательно разжигали каждый вечер, превратился в грязное месиво из мокрых углей и золы; дрова, аккуратно сложенные под навесом из веток, промокли насквозь – вода нашла щели. Палатки, даже самые надёжные, не выдержали напора стихии: внутри хлюпало под ногами, вещи плавали в лужах.
- Чёрт! – Хавьер выскочил из своей палатки, придерживая над головой промокшее одеяло. – Моя гитара! – он рванул обратно и через мгновение появился с несчастным инструментом, который жалобно всхлипнул, когда Хавьер провёл по струнам.
Диего уже разводил руками, глядя на свою флейту, явно не пережившая такого купания.
- Сушить, всё сушить! – командовал Пако, пытаясь перекричать шум дождя. – Выносите, что можно спасти!
Началась суматоха. Мужчины и Алина носились между палатками, вытаскивали мокрые одеяла, одежду, запасы еды, инструменты. Всё это складывалось под большим навесом из шкур, который кое-как натянули между деревьями. Но дождь не думал прекращаться – он лил и лил, словно решил испытать их на прочность. Алина промокла до нитки за первые же пять минут, светлые волосы облепили лицо, рубашка прилипла к телу, но она не останавливалась – таскала свои рисунки, альбомы, которые берегла как зеницу ока, и помогала мужчинам выносить тяжёлые тюки.
- Держись, малышка! – крикнул Итан, пробегая мимо с охапкой мокрых шкур. На нём самом одежда полностью промокла, но он продолжал улыбаться – той самой улыбкой, которая говорила: «Мы справимся».
Наконец, ближе к полудню, дождь прекратился также внезапно, как и начался. Тучи уползли за горы и выглянуло солнце – жаркое, почти злое, будто решило высушить всё, что было намочено.
- Выносим абсолютно всё наружу! – скомандовал Танка. – Солнце сейчас печёт – быстро высохнет.
Лагерь в миг превратился в прачечную: на каждом кусте, на каждом камне, на верёвках, натянутых между палатками, висели одеяла, шкуры, рубашки, штаны, носки. Алина разложила свои рисунки на плоских камнях, придавив края камешками, чтобы их не унёс ветер.
- Смотри, - позвал её Чейз, указывая пальцем на долину, - вся лощина теперь сплошное болото.
Алина огляделась вокруг и поняла: здесь больше нельзя оставаться: вода стояла огромными лужами, земля превратилась в грязь, по которой невозможно было ходить, не увязая по щиколотку. Поток, протекавший неподалёку, вздулся и нёс мутную воду, подбираясь всё ближе к стоянке.
К вечеру, когда солнце начало клониться к закату и жара спала, все собрались на совет. Сухие вещи аккуратно сложили, мокрые ещё досушивались на скорую руку, но главный вопрос был ясен.
- Здесь оставаться никак нельзя, - первым заговорил танка, оглядывая раскисшую землю, - если опять пойдёт дождь, нас смоет в реку.
- Согласен, - кивнул Пако, - необходимо найти новое место: повыше, посуше, с твёрдой землёй.
- И с дровами, - добавил Мигель, - сухими дровами.
- А вода? – спросила Алина. – Нам же нужна вода рядом.
- Ручей или река обязательно, - подтвердил Итан, - но только не в низине. Где-то на склоне, чтобы вода была близко, но не доходила до палаток.
- Я знаю одно место! – вдруг подал голос Нико, который до этого обычно хранил молчание. – Когда мы охотились с Чейзом неделю назад, я приметил поляну на восточном склоне. Высоко, сухо, с одной стороны скала защищает от ветра, а внизу ручей.
- Далеко это место? – спросил Танка.
- Часа три ходьбы, если идти ускоренным шагом. К ночи доберёмся.
Все переглянулись. Решение созрело мгновенно.
- Собираемся, - сказал Пако, вставая, - нынче нужно уходить, чтобы к полуночи быть на месте.
Начались спешные, но организованные сборы. Палатки свернули, даже чуть влажные – на новой стоянке досушатся. Вещи упаковали в тюки, которые затем распределили между собой. Алине вручили самый лёгкий рюкзак – с её рисунками и личными мелочами, но она всё равно чувствовала ответственность.
- Не бойся, любимая, - Итан подошёл к ней, когда солнце уже почти село и небо зажглось оранжевыми красками, - я рядом. Если устанешь – скажи, я понесу тебя на руках.
- Я справлюсь, - улыбнулась она, хотя ноги гудели после целого дня суеты, - мы же одна команда.
Итан чмокнул её в щёку и подхватил свой тюк.
Когда последние лучи солнца погасли за горами, маленький караван двинулся в путь. Впереди шёл Нико – проводник, за ним Танка и Чейз с фонарями, потом остальные, а в середине, где безопаснее, Алина с Итаном. Замыкали шествие Пако и Кай.
Ночь была тёплой, но прохлада от гор делала воздух свежим и лёгким. Луна ещё не взошла, но звёзд было так много, что они освещали путь не хуже фонарей. Где-то вдалеке ухал филин, шуршала трава под ногами и тихо переговаривались мужчины, дабы не спугнуть ночную тишину.
Алина шла и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё вчера она была счастливой женой в уютном лагере, а сегодня идёт по ночной степи в неизвестность. Но рядом всегда находился Итан, впереди друзья, и в груди горело тёплое чувство, что всё будет хорошо.
Через три часа пути Нико остановился и поднял руку.
- Пришли, - сказал он негромко.
Перед ними открылась поляна – ровная, сухая, с одной стороны прикрытая скальной стеной, а с другой – пологим спуском к ручью, что тихо журчал в темноте.
- Идеально, - отозвался Пако.
Усталость как рукой сняло. Мужчины принялись ставить палатки, а Алина, пользуясь тем, что её никто не гонит, села на камень и взглянула на звёздное небо. Через несколько минут рядом опустился Итан и обнял её за плечи.
- Устала, принцесса?
- Есть немного, - призналась она, - но это приятная усталость. Мы справились.
- Мы всегда справляемся, - ответил он, - потому что мы вместе.
Алина прижалась к нему и закрыла глаза. Вокруг кипела работа, палатки росли как грибы, вспыхнул новый костёр на новом месте, и в этом хаосе было что-то правильное, настоящее.
- Завтра будет новый день, - прошептала она.
- И новый дом, - добавил Итан, целуя её в лоб.
9 ГЛАВА
Алина наблюдала из-за густых ветвей кустарника за Итаном. Она любовалась его стройным, мускулистым телом. Его широкие плечи, покрытые золотистым загаром, были мокрыми и капельки воды тусклыми бликами отражались в лучах солнца. Он купался в прохладной реке, берущую начало со скалистых гор, испещрённых глубокими разломами. Не долго думая, как есть – в белом длинном летнем платье, Алина вошла в реку, почувствовав в первые мгновения холод, но подождав, пока тело не привыкло к воде, она двинулась дальше, навстречу Итану. Вода была почти ей по пояс, но она решительно двигалась вперёд. Приблизившись вплотную к супругу, она нежным касанием пальцев провела по его груди, по плечам, по выпирающим ключицам. Итан долго молчал, глядя на неё сверху вниз, ему было тепло и приятно от этих её прикосновений, что говорили громче тысячи слов, наконец, он поймал её руку, коснулся губами её тыльной стороны и проговорил тихим голосом:
- Любимая моя, единственная. Ты – мой свет в окне, ты – луна моя, жизнь моя, душа моя. Я так счастлив, что могут любить и быть любимым, что, наконец-то, испытал сие божественное чувство, подаренное мной свыше. Только прошу тебя, милая, люби меня всегда, не бросай меня. Если ты уйдёшь, если бросишь меня, моё сердце не выдержит. Пожалей меня.
- Как могу я бросить тебя – того, кого полюбила пуще своей жизни? – прошептала она, покрывая поцелуями его плечи.
- Ты первая и единственная для меня.
Её руки всё ещё скользили по его влажной коже, но теперь она замерла, впитывая его слова.
- Неужели у тебя не было никогда серьёзных отношений? – переспросила Алина, не веря своим ушам.
Итан покачал отрицательно головой. Вода стекала по его широким плечам, по рельефной груди, стекая ниже к бёдрам. Сейчас он выглядел таким сильным, таким несокрушимым – и таким беззащитным одновременно.
- В резервации всё было сложно, - начал он, глядя куда-то поверх её головы, на скалы, отражающиеся в воде, - молодость, глупость. Были девушки, но всё как-то… мимолётно. Потом съёмки, поездки, гастроли. Никто не хотел ждать, пока я вернусь. Никто не хотел делить со мной эту жизнь – кочевую, непонятную обычным людям.
Его карие глаза, в которых всегда пряталась та самая древняя грусть, сейчас смотрели на Алину с такой откровенностью, что у неё перехватило дыхание.
- А потом я пробудился в новом мире, - усмехнулся он невесело, - мир исчез, а я остался. И подумал: может, это наказание за то, что я никого не смог искренне полюбить и удержать подле себя?
- Итан… - выдохнула Алина.
Она собиралась что-то ещё сказать, но он не дал.
- А потом появилась ты: такая маленькая, светлая, смешная. Ты подошла к нашему костру вся растерянная, но такая настоящая и живая, и тогда я подумал: вот она – та, ради которой стоило ждать.
Алина смотрела в его глаза и видела в них то, чего не замечала ранее – не просто грусть, а глубокую, выстраданную потребность быть любимым: не за красивую внешность, не за происхождение, не за какие-либо заслуги, а просто так – за то, что он такой человек, просто как человек.
- Я полюбила тебя, - сказала она твёрдо, глядя прямо ему в глаза, - не потому, что ты самый красивый из всех, что я видела когда-либо и не за твои ласки и нежные объятия, а потому что душа у тебя добрая и светлая, и я чувствую это каждый раз, когда ты поёшь мне колыбельные на своём языке, потому что ты смотришь на меня так, словно я – самое дорогое, что есть у тебя.
Её голос дрогнул:
- Итан, ты заслуживаешь быть любимым – по-настоящему.
Он молчал, только смотрел на неё своими тёмными глазами, в которых вдруг заблестело что-то влажное – то ли речная вода, то ли слёзы. Алина прижалась щекой к его груди, слушая, как бешено колотится его сердце. Оно и правда было готово выпрыгнуть – сильные, частые удары отдавались в её висках. Его руки обхватили её, прижали так крепко, будто он опасался, что она исчезнет.
- Я никогда не думал, что такое бывает, - прошептал он в её волосы, - чтобы кто-то обнимал меня просто так: не ради выгоды, не ради славы, не ради… - он запнулся, - не только ради этого всего.
Алина подняла голову и взглянула ему в лицо. Тень грусти всё ещё была написана на нём, но теперь на нём появился новый свет – робкий, удивлённый, как у человека, который нашёл то, что давно потерял.
- Я никуда не денусь, - пообещала она, - целый год я твоя жена, а там посмотрим: может быть, и дольше.
Итан улыбнулся – той самой улыбкой, от которой у неё таяло сердце. Наклонился и поцеловал её – не жадно, не страстно, а нежно, благоговейно, словно благодарил за каждый прожитый миг вместе.
- Я люблю тебя, Алина, - сказал он, отрываясь от её губ, - впервые в жизни говорю это и правда так чувствую.
- И я тебя люблю, Итан.
Вода плескалась вокруг них, солнце клонилось к закату, окрашивая скалы в золотисто-розовые тона. Где-то наверху, на поляне, ждали остальные – их большая шумная семья. Но здесь, в этом маленьком мирке реки и скал, существовали только двое. Итан подхватил Алину на руки – легко, словно она ничего не весила; она обвила его шею руками и рассмеялась, когда он закружил её в воде.
- Ты моя, - сказал он, глядя в её зелёные глаза, - моя маленькая принцесса.
- А ты мой, мой, - ответила она, мой большой прекрасный индеец!
Он рассмеялся и поцеловал её снова. А вода вокруг них всё так же тихо плескалась, смывая остатки боли и одиночества, унося их далеко вниз по течению.
10 ГЛАВА
Жизнь на новом месте постепенно наладилась, и даже больше – она расцвела. Прошла всего неделя с тех пор, как они обосновались на поляне у скалы, а казалось, что прожили здесь уже месяц. Твёрдая, сухая земля под ногами, надёжная скала за спиной, защищающая от ветра, и чистый, звонкий ручей внизу – всё это дышало покоем и основательностью.
Мужчины быстро обустроили лагерь. Палатки поставили полукругом, а в центре соорудили настоящий очаг из камней – Пако и Танка руководили процессом, а молодые носили тяжёлые валуны из ручья. Костёр теперь горел ровно, давал много тепла и не дымил.
- Вот это я понимаю! - довольно присвистнул Хавьер, разливая по кружкам свежезаваренный травяной чай, - Жить можно.
Алина сидела на удобном камне, покрытом шкурой, и грела руки о горячую кружку. Утро только начиналось, солнце золотило верхушки скал, и лёгкий туман поднимался над ручьём. Рядом сидел Итан, перебирая в руках кожаный шнурок, из которого плёл для неё браслет.
- Руки не замёрзли? – спросил он, взяв её ладонь и поднеся к губам.
- Всё хорошо, - улыбнулась она, - здесь так уютно и спокойно – это правда.
И действительно – спокойно: ни сырости, ни страха, что очередной ливень смоет их жилища. Рядом журчала вода, в кустах пели птицы, а вдали паслись два горных козла, которых Нико и Чейз решили не трогать – пускай привыкают к людям.
Распределение обязанностей сложилось само собой. Пако и Танка, как самые старшие из всех, взяли на себя общее руководство и решение важных вопросов. Кай и Нико отвечали за охоту – их навыки следопытов были бесценны. Чейз и Итан занимались обустройством лагеря: чинили палатки, плели верёвки, мастерили полезные в хозяйстве мелочи. Мексиканцы – Хавьер, Диего, Мигель, Карлос и Луис взяли на себя кухню и запасы – они оказались прирождёнными поварами: Хавьер колдовал над котелком, добавляя какие-то только ему известные травы и похлёбка выходила пальчики оближешь; Диего пёк лепёшки на плоских камнях и запах свежего хлеба разносился по всей поляне, сводя с ума остальных. Алина же нашла свою нишу – они рисовала: каждого из мужчин, горы, облака, закаты. Её рисунки стали настоящей летописью их жизни. Она дарила их своим мужчинам и те принимали подарки с удивлением и благодарностью – никто и никогда не рисовал их просто так, от чистого сердца.
- Это я? – Чейз рассматривал свой портрет, где был изображён с луком в руках на фоне скал. – Очень похоже! Спасибо тебе, дорогая Алина.
Она смущённо улыбалась, но внутри разливалось тепло: она была нужна – не просто как «единственная женщина», а как человек со своим даром, талантом.
Вечера стали особенными. Когда солнце садилось за горизонт и небо загоралось миллионами звёзд, все собирались у костра. Кай доставал барабан, Диего – флейту, Хавьер – гитару и звуки мелодии разносились по бескрайней равнине. Они пели на трёх языках: лакота – древние песни предков, полные грусти и силы, мексиканцы – зажигательные мелодии, под которой хотелось танцевать, Пако выводил протяжные перуанские мотивы, от чего щемило сердце.
Алина слушала, прижавшись к Итану, и чувствовала себя частью чего-то огромного и важного. Иногда и она пела песни – тихим голос, те песни, что когда-то научила её бабушка. Мужчины затихали, слушая её нежный голос, выводящий незнакомые им слова, но понимая душой смысл спетого.
- Ты красиво поёшь, - сказал однажды Танка, когда она закончила петь песню про Разина и персидскую княжну, - у твоего народа тоже есть память в крови.
- Есть, - с гордостью кивнула Алина, - только я не очень хорошо знаю свои корни.
- Это поправимо, - улыбнулся он, - с нами ты быстро вспомнишь своих предков.
Иногда днём, когда мужчины расходились по делам, Алина оставалась с кем-то одним из них: так она лучше узнавала их. С Пако она сидела у костра и слушала истории об инках, о древних городах в горах, о золоте и жертвоприношениях. Он говорил тихо, вкрадчиво, и перед её внутренним взором вставали картины давно ушедшего мира.
С Танкой она училась плести браслеты из кожи и бисера. Его большие, грубые руки делали тончайшую работу и он терпеливо объяснял, какие узоры что означают. С Каем она слушала пение ветра. Он говорил, что ветер – это голоса предков, и если научиться слышать, можно узнать много важного. С Хавьером они просто смеялись; он рассказывал смешные истории со съёмок, передразнивал режиссёров и партнёров по площадке, и Алина хохотала до слёз.
Но главным, конечно же, в её жизни оставался Итан. Их отношения с каждым днём становились всё глубже и глубже. Он уже не боялся быть уязвимым рядом с ней. Он поведал о своём детстве в резервации, о бабушке, что вырастила его, о том, как трудно быть индейцем в современном мире, где твою культуру превратили в сувенир для туристов.
- А здесь, - он обводил рукой горы и степь, - здесь я дома, здесь всё настоящее.
Алина понимала. Этот пустой мир, каким бы странным он ни был, дал им свободу быть собой: никаких масок, никаких притворств – только люди, природа и любовь.
Однажды вечером, когда они уже лежали в палатке и слушали тишину, Итан сказал:
- Я знаю, что через год ты уйдёшь к другому. Мы все так решили на общем совете, и я не стану нарушать данное мною обещание. Но знай: это будет самый долгий год в моей жизни – и самый счастливый.
Алина прижалась к нему крепче:
- А я знаю, что вернусь к тебе. Может быть, не сразу, но обязательно вернусь. Потому что ты – мой первый, мой самый родной, любимый человек.
- Мы, лакота, верим, что некоторые души связаны навсегда, - прошептал он, даже если тела расходятся, души всё равно ищут друг друга.
- Значит, наши души теперь связаны, - ответила она.
За пологом палатки шумел ветер, журчал ручей и где-то вдалеке слышалась тихая музыка – Кай играл на барабане, провожая день.
Жизнь на новом месте была лучше во всём: в каждом дне, в каждом вечере, в каждом утре, когда Алина просыпалась в объятиях любимого мужчины, а за стенами палатки уже кипела жизнь – её большая, шумная, необычная семья. И в такие моменты у неё проносились в голове мысли: может, это и есть то самое настоящее счастье, о котором мечтают все души на земле? Не там, в исчезнувшем мире с его суетой и проблемами, а здесь – в простых вещах, в заботе, в музыке у костра, в любви, которой хватит на всех.
11 ГЛАВА
Летний августовский вечер выдался особенно душным, даже не смотря на то, что солнце уже давно село за скалы. Воздух стоял неподвижный, тяжёлый, пропитанный ароматами нагретой за день земли и сухих трав. Костёр горел ровно, и его жар только добавлял ощущение летнего зноя.
Алина стояла у костра, сосредоточенно помешивая в котелке ужин длинной деревянной ложкой. Одета она была легко – в короткий тон на бретельках и короткие джинсовые шорты, открывающие длинные загорелые ноги. Светлые волосы она собрала в небрежный пучок на затылке, но несколько выбившихся прядей прилипли к влажной шее.
- Ужин будет скоро готов, - сказала она, не оборачиваясь, - ещё немного и можно пробовать.
Ответа не последовало, но она ощущала спиной – на неё смотрят: одиннадцать пар глаз. Мужчины сидели кто на брёвнах, кто на расстеленных шкурах, кто просто на траве, но все глядели на неё – каждый по-своему. Пако сидел чуть поодаль, попыхивая трубкой; его взгляд был спокойным, мудрым, но в глубине тёмных глаз тлел огонёк – он видел в ней не просто девушку, а женщину, которую, возможно, через год назовёт своей. Он представлял, как будет учить её языку своих предков, как поведёт в горы показывать тайные тропы, а ночью, в палатке, будет ласкать её тело, такое маленькое и хрупкое рядом с его крупной фигурой.
Танка сидел, обхватив колени руками, и смотрел на Алину из-под нависших бровей. В его воображении она возлежала на бизоньей шкуре, а он склонялся над ней, вдыхая запах её кожи. Его большие ладони гладили бы её плечи, спускались ниже, а губы находили бы грудь – упругую, горячую, такую манящую под тонкой тканью топа.
Чейз, сидевший рядом с Танка, поправлял кожаный шнурок на запястье, но глаза его были прикованы к Алине. Он думал о том, как будет обладать ею, когда настанет его черёд. Как она будет смотреть на него снизу вверх своими зелёными глазами, как станет выгибаться под его ласками, как он будет целовать каждый сантиметр её тела, начиная с этих длинных ног и заканчивая шеей, где сейчас билась маленькая жилка.
Нико, самый молчаливый из лакота, полулежал в тени скалы и почти сливался с ней. Но его взор был самым пристальным: он представлял, как уведёт её в горы, туда, где только небо и камни, и там, под звёздами, будет медленно, очень медленно раздевать её, наслаждаясь каждым мгновением. Его пальцы уже сейчас слегка подрагивали, словно ощущали тепло её кожи.
Кай, музыкант, сидел с барабаном на коленях, но не играл. Он наблюдал, как Алина наклоняется над котелком и топ чуть приоткрывает ложбинку между грудью, и в голове его звучала мелодия – страстная, тягучая, под которую он будет любить её, когда она станет его женой.
Мексиканцы сидели кучно – как обычно. Хавьер, не скрываясь, улыбался, глядя на Алину, и что-то шептал Диего, тот хмыкал и кивал.
- Гляди, как она стоит, - тихо говорил Хавьер, - эти ножки… я обовью их вокруг себя, когда настанет мой час.
- Тише ты, - шикнул Мигель, но сам смотрел на Алину, не отрываясь, - Итан услышит.
- Итан знает правила, - отмахнулся Хавьер, - его год пройдёт, настанет мой черёд. И я сделаю так, что она забудет, как дышать.
Карлос и Луис переглянулись и понимающе усмехнулись. Каждый из них тоже думал о своём: Карлос представлял, как Алина будет сидеть у него на коленях у костра, а он станет кормить её ягодами, которые соберет в горах, и касаться губами её уха. Луис представлял, как они пойдут купаться ночью, и в тёплой воде он прижмёт её к себе, почувствовав, как бьётся её сердце. Диего, самый романтичный из мексиканцев, смотрел на Алину и видел не просто её объектом своих страстей, он мечтал о том, как будет играть на флейте, сидя у её ног, а потом, отложив инструмент, возьмёт её лицо в ладони и поцелует так нежно, как никто никогда не целовал.
Итан сидел ближе всех к костру. Его глаза не отрывались от Алины, но в них не было похоти – только любовь и лёгкая грусть. Он знал, что она принадлежит не только ему. Знал и принимал это. Но сейчас, глядя, как она хлопочет у костра, ловя на себе взгляды остальных, он чувствовал гордость – она его жена. Пока его.
- Готово! – объявила Алина, снимая котёл с огня. – Несите тарелки, кормить буду.
Она обернулась и, наконец, встретилась глазами с мужчинами. Все как один отвели взоры, кто-то закашлял, кто-то уставился в небо. Только лишь Итан улыбнулся ей открыто и тепло.
- Иди сюда, принцесса, - позвал он, похлопав по месту рядом с собой, - устала, наверное, у костра стоять.
Алина подошла с тяжёлым котелком в руках. Чейз помог ей поставить горячую посудину на середину стола. Хавьер протянул ей свою тарелку и его пальцы чуть задержались на её руке дольше, чем нужно.
- Спасибо, - сказала она, поднимая глаза.
Хавьер улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой, молвил:
- Это тебе спасибо, милая. За ужин.
Итан чуть придвинулся к ней, кладя руку на колено – спокойно, собственнически. Алина прижалась к его плечу и начала есть, чувствуя, как все они то и дело посматривают на неё. Ночь обещала быть долгой и жаркой.
Та ночь, как и предчувствовала она, выдалась особенной. Что-то изменилось в Итане – может быть, жара этого дня, может быть, те взгляды, которые бросали на Алину другие мужчины у костра, а, может статься, просто накопившаяся за месяц любовь требовала выхода.
Когда они остались одни в своей палатке, Итан был другим: не тем нежным, мягким, почти робким возлюбленным, который целовал её пальцы и называл принцессой. Нет, в эту ночь, в нём проснулся воин. Он глядел на неё так, что у Алины перехватило дыхание. В его карих глазах горел огонь – дикий, первобытный, неудержимый. Он прижимал её к себе, боясь отпустить.
- Ты моя, - шептал он хрипло, - только моя!
И Алина чувствовала это каждой клеточкой своего тела. Его страсть была всепоглощающей, как степной пожар. В какой-то момент ей стало даже немного больно – он сжимал её слишком сильно, целовал слишком жадно, требовал слишком многого. Но вместо того, чтобы испугаться или остановить его, Алина смеялась. Её смех – лёгкий, счастливый, свободный – словно отрезвил Итана на мгновение. Он замер, всматриваясь в её лицо в полумраке палатки.
- Тебе больно? – спросил он, и в голосе его вернулась та самая нежность.
- Нет, - соврала она, обвивая его шею руками, - мне хорошо, с тобой всегда хорошо, даже когда ты такой… безумный.
Итан выдохнул и уткнулся лицом в её плечо.
- Прости, малышка, я просто… я наблюдал сегодня, как они смотрели на тебя, и думал о том, что ты не только моя. Что потом… - он не договорил.
Алина погладила его по голове, запуская пальцы в длинные чёрные волосы.
- Потом будет потом, сейчас же ты мой. Весь мой. И я хочу чувствовать тебя всего, без остатка.
Она сама не ожидала от себя таких слов. Но в эту ночь и она стала другой – не той скромной девушкой, которая краснела от взглядов, а женщиной, познавшей силу своей власти над этими сильными, красивыми мужчинами.
Их ночь длилась долго. Они засыпали и просыпались, чтобы вновь любить друг друга. Итан был то нежным, почти благоговейным, то диким, необузданным. А Алина принимала его любым – и смеялась от счастья, когда он, обессиленный, падал рядом и прижимал её к себе.
Под утро, едва небо за пологом начало светлеть, Итан прошептал:
- Я никогда не думал, что можно любить так сильно. Что можно сходить с ума от одной только мысли о женщине.
- А я никогда не думала, что можно быть такой счастливой, - ответила она, даже когда немного больно.
- Прости, если сделал тебе больно, - виновато сказал он.
- Не проси прощения. Это была моя боль – и я её выбираю, потому что она – часть тебя.
Итан долго глядел на неё в утренних сумерках, а потом сказал то, чего никогда не говорил ни одной женщине:
- Ты – моё сердце, моя кровь, моя жизнь. И я буду любить тебя всегда, даже когда ты уйдёшь к другим. Даже когда вернешься. Всегда.
Алина прижалась к нему и закрыла глаза.
Снаружи просыпался лагерь, где-то запел Диего на своей флейте, Хавьер звякал котелком, разжигая костёр, Танка и Чейз негромко переговаривались. Начинался новый день в их маленьком мире. А в палатке двое людей: мужчина и женщина, засыпали в объятиях друг друга, уставшие, счастливые и бесконечно любящие. И это было главным.
12 ГЛАВА
Итан просыпался каждое утро с ощущением, что жизнь, наконец-то, подарила ему то, о чём он даже не смел мечтать. Рядом, прильнув к плечу, спала Алина – маленькая, тёплая, такая хрупкая и одновременно такая сильная. Он смотрел на её спокойное лицо, на разметавшиеся светлые волосы и чувствовал, как сердце переполняется счастьем. Он любил всё, что было связано с ней: любил будить её по утрам лёгким поцелуем в висок и наблюдать, как она медленно открывает свои зелёные глаза. Любил, когда она тянулась к нему, обвивая руками его шею. Любил минуты близости, когда не нужны слова, ибо всё понятно без них – по дыханию, по взгляду, по прикосновениям.
Ему нравилось ласкать её. Это стало для него не просто физическим влечением, а способом выразить всю глубину своих чувств. Когда он касался губами её груди, когда слышал её тихие вздохи, он чувствовал себя самым счастливым человеком на земле. В такие мгновения весь мир исчезал, оставались лишь они вдвоём, и время останавливалось – для них только.
Но Итан любил не только лишь это. Ему нравилось наблюдать, как Алина хлопочет у костра, как сосредоточенно мешает суп, покусывая губу. Нравилось ему, когда она смеялась шуткам Хавьера и сам улыбался, глядя на неё. Нравилось ему, когда она засыпала у него на плече после долгого дня, уставшая, но довольная.
Алина и сама не ожидала, что роль жены окажется такой… естественной. Она, городская девушка, выросшая на доставке еды и готовых завтраках, вдруг с головой ушла в домашнее хозяйство. Ныне стало всё по-другому: она делала всё не потому что это надо, а потому что ей самой хотелось быть нужной, она желала, чтобы Итан гордился ею.
- Что ты сегодня готовишь, принцесса? – спросил как-то Хавьер, заглядывая в котелок.
- Пако научил меня делать киноа по-перуански, - ответила Алина, вытирая пот со лба, - кажется, у меня получается.
- Кажется? – усмехнулся Хавьер. – Да от этого запаха у нас у всех слюнки текут!
И действительно, получалось у неё всё лучше и лучше. Пако терпеливо объяснял, какие травы добавлять, как долго томить, чтобы мясо стало мягким. Танка показывал, как вялить мясо на солнце – как делали испокон веков его предки. Мексиканцы учили её печь настоящие тортильи на камнях.
Алина оказалась способной ученицей. Она записывала рецепты в свой блокнот, делала зарисовки блюд, экспериментировала. И когда в очередной вечер мужчины нахваливали её стряпню, она чувствовала такую гордость, что, казалось, выросла на пару сантиметров.
А вот с шитьём было сложнее. Никогда в жизни Алина не держала в руках иголку с такой толстой ниткой, какой приходилось сшивать шкуры и чинить одежду. Первые попытки оказались смешными – кривые швы, неровные стежки, проколотые пальцы. Но Чейз оказался терпеливым учителем, показывал ей основные приёмы.
- Смотри, - говорил он, ловко орудуя самодельной иглой из рыбьей кости, - нитку нужно натягивать равномерно, тогда и шов будет крепким.
Алина старалась: распускала и перешивала по десять раз, но упрямо добивалась результата. И когда она впервые зашила прореху на рубашке Итана так, что шва практически не было видно, она чуть не заплясала от радости.
- Молодец, любовь моя, - Итан обнял её и поцеловал в щёку, - настоящая хозяйка!
Алина светилась от счастья. Она старалась быть для него всем: по утрам – первой просыпаться, чтобы успеть согреть воду для умывания, пока Итан ещё нежится в постели; днём – следила, чтобы он вовремя поел, чтобы одежда была всегда чистой, чтобы в палатке всегда царил порядок; вечером встречала его с охоты, заботливо спрашивала, не устал ли, не голоден ли он. Итан сначала отнекивался, говорил, что не стоит так хлопотать за ним, но Алина видела – ему приятно – приятно, что кто-то заботится о нём по-настоящему.
- Ты меня балуешь, сердце моё, - сказал он однажды, когда она принесла ему свежих ягод, собранных на склоне.
- Ты заслуживаешь, чтобы тебя баловали, - ответила она просто.
Итан поглядел на неё долгим взглядом, в котором снова мелькнула та самая грусть, но ныне смешанная с благодарностью.
- Знаешь, - тихо молвил он, - всю жизнь я мечтал именно о таком вот доме, о такой жене как ты. Думал, что так не бывает.
- Бывает, - улыбнулась Алина, садясь рядом с ним и клады голову ему на плечо, - просто иногда нужно загадать желание над волшебным цветком.
Он тихо рассмеялся и прижал к себе ещё крепче
В тот вечер, как обычно, все собрались у костра. Диего играл на флейте, Кай тихо подпевал, Пако рассказывал очередную легенду о золотых городах в джунглях, Алина сидела между ног Итана, прислонившись спиной к его груди, и слушала, чувствуя, как его руки обнимают её за талию.
-Смотрите на них, - шепнул Хавьер Чейзу, кивая на парочку, - голубки.
- Завидуешь? –усмехнулся Чейз.
- Нет, - неожиданно серьёзно ответил Хавьер, - радуюсь – за Итана, он заслужил счастье.
Алина не слышала их разговора, она глядела на звёзды, которые здесь, в горах, казались огромными и близкими, и думала о том, как странно устроена жизнь: три месяца назад она была одна в пустом мире, а сейчас у неё есть супруг, есть семья, есть дом. И пускай этот дом – всего лишь палатка у скалы, а семья – одиннадцать мужчин разных племён, но это её отныне дом и её семья
- Ты счастлива? – тихо спросил Итан, касаясь губами её уха.
- Очень, - ответила она честно, - а ты?
- Я – он помолчал, потом поцеловал её в висок. – Я счастлив так, как никогда в жизни! И всё благодаря тебе, моя прекрасная принцесса.
Алина улыбнулась и закрыла глаза, слушая, как бьётся его сердце за её спиной – ровно, спокойно, надёжно.
Костёр тихо потрескивал, звёзды мерцали в вышине, а где-то в темноте пел свою бесконечную песню ночной ветер. И в этом мире, где оставалась лишь любовь, не нужно было ничего более.
13 ГЛАВА
Осень вступила в свои права незаметно, но неумолимо. Ещё неделю назад солнце припекало почти по-летнему, а теперь ветер, дующий с гор, заставлял ёжиться и кутаться в шкуры даже самых стойких
- Холодает с каждым днём, - заметил Пако, помешивая угли в костре, - если так пойдёт дальше, к концу месяца здесь будет не прожить.
Алина сидела, плотно закутавшись в плед, который Итан специально сшил для неё из нескольких старых шкур. Её нос покраснел от ветра, но она мужественно делала, или старалась делать вид, что всё в порядке. Итан заметил, что она мёрзнет, и это тревожило его больше всего.
- Надо искать другое место, - проговорил он, обращаясь ко всем, - тёплое, защищённое от ветра, с настоящим жильём, а не палатками.
- И где же мы найдём жильё в этом пустом мире? – усмехнулся Хавьер. – Домик лесника?
- Есть одно место, - неожиданно подал голос Нико.
Все обернулись к нему. Нико вообще говорил редко, а если уж открывал рот, значит, дело было серьёзное.
- Я знаю здешние края, - продолжил он, глядя куда-то в сторону гор, - работал здесь несколько лет назад. Если пройти через перевалы и каменистые холмы, дня за два-три можно выйти к океану.
- К океану? – переспросил Диего с надеждой.
- Да, там, на побережье, стоят виллы богатых людей. Настоящие дома, не шатры.
Итан нахмурился:
- Откуда ты знаешь? Ты же говорил, что из резервации, работал на съёмках…
Нико помолчал, потом усмехнулся – редкость для него:
- Работал я не только на съёмках. Было время, когда деньги нужны были позарез, тогда-то я и устроился садовником к одному миллиардеру: там у него на первой линии от пляжа целый дворец.
- Дворец? – Алина оживилась, позабыв про холод. – Настоящий?
- Белоснежный, с колоннами, с огромными окнами на океан, - кивнул Нико, - бассейн, теннисный корт, вертолётная площадка. Сам я внутри не был, конечно, но сад вокруг просто сказочный: пальмы, цветы круглый год… Там тепло даже зимой.
Мужчины переглянулись, в воздухе повисло напряжение – смесь надежды и недоверия.
- И ты молчал об этом до сей поры? – спросил Танка без осуждения, просто констатируя факт.
- А зачем? – пожал плечами Нико. – Здесь было хорошо, а теперь – холодно. Теперь пригодится.
Пако поднялся и подошёл к Нико:
- Сколько точно идти?
- Дня два – если быстро. Три, если с грузом и если Алина, - он кинул взгляд на неё, - уставать будет.
- Я не буду уставать! – возмутилась Алина, но Итан мягко положил руку ей на плечо:
- Мы понесём всё основное, а ты только себя неси, малышка.
Чейз, сидевший на камне, задумчиво произнёс:
- А еда, вода? По горам идти – необходим запас провианта.
- По пути будут ручьи, - ответил Нико, - а еду возьмём сушёную, вяленую, сколько унесём. Остальное найдём на месте.
- На вилле, - мечтательно протянул Хавьер, - интересно, сохранилось ли там всё?
- А почему нет? – пожал плечами Мигель. – Люди исчезли, вещи остались. Холодильник, может, и не работает, но консервы, одежда, мебель – всё на месте.
- И горячая вода, - вдруг сказала Алина тихо, - там же, наверняка, есть бойлеры, и ванны? Настоящие ванны.
Все засмеялись – так трогательно прозвучала её мечта о простом человеческом комфорте.
- Будут тебе и ванны, принцесса, - пообещал Итан, обнимая её, - и горячая вода, и мягкая кровать, и всё, что захочешь.
- А океан? – поинтересовалась она, глядя на Нико. – Он правда близко?
- Прямо за окнами, - подтвердил тот, - волны бьются о берег, чайки летают над водой. Красиво.
Решение созрело быстро. Когда на кону стояло тепло и безопасность, спорить было не о чем.
- Выступаем завтра на рассвете, - подвёл итог Танка, - собираем самое необходимое, остальное оставляем. Всё равно сюда вряд ли вернёмся.
Ночь прошла в сборах. Алина бережно упаковывала свои рисунки в непромокаемую ткань, Итан проверил оружие и запасы. Мексиканцы перебирали съестное, оставляя только то, что можно взять с собой. Лакота готовили тёплую одежду и обувь, приспособленные для долгого перехода.
Утром, когда первые лучи солнца только позолотили скалы, маленький отряд покинул поляну, ставшую им домом на несколько месяцев. Алина обернулась, чтобы бросить прощальный взгляд на место, где она была так счастлива с Итаном.
- Не грусти, - тихо молвил он, беря её за руку, - впереди новый дом, и новый этап.
- Я не грущу, - улыбнулась она, - мне просто интересно, что ждёт там – впереди.
- Что-то наверняка прекрасное, - уверенно ответил Итан, - раз мы вместе.
И они двинулись в путь – навстречу океану, теплу и новой жизни на белоснежной вилле на берегу.
14 ГЛАВА
Путь оказался тяжелее, чем они предполагали. Каменистые холмы сменялись крутыми подъёмами, тропы становились всё уже и опаснее. Где-то внизу шумели невидимые реки, ветер завывал в расщелинах, срывая с людей последнее тепло. Шли гуськом, друг за другом, стараясь не смотреть вниз, где в пропасти клубился туман.
Впереди шёл Нико – как единственный, кто знал дорогу. За ним следовали Танка, Чейз, Пако, мексиканцы, замыкали шествие Алина с Итаном и остальные лакота. Каждый нёс свою ношу – припасы, одеяла, инструменты. Алина, не смотря на уговоры Итана, настояла, чтобы взять свой рюкзак с красками и рисунками.
- Я не хочу их бросать, - упрямо сказала она тогда, это всё, что у меня есть.
Итан вздохнул, но помог ей уложить рюкзак так, чтобы было удобнее.
Дорога выматывала. Ноги гудели, лёгкие горели от разреженного воздуха, а сердце колотилось где-то в горле. Алина старалась не жаловаться, но каждый шаг давался с трудом. Особенно было страшно на узких карнизах, где тропа сужалась до полуметра, а справа зияла пустота. Нико предупреждал: «Не смотреть вниз. Смотреть только на спину впереди идущего. Шаг ставить твёрдо». Алина глядела на широкую спину Хавьера, шедшего перед ней, и считала шаги: раз, два, три, четыре… Только бы не оступиться, только бы не соскользнуть.
Самый страшный момент случился, когда крутой подъём остался позади. Тропа расширилась, превратившись в небольшую площадку, где можно было бы передохнуть. Все остановились, тяжело дыша, снимая рюкзаки, чтобы дать спине отдых.
Алина, измотанная до предела, машинально сделала шаг назад, дабы опереться на что-то и… Земля ушла из-под ног. Она даже не успела вскрикнуть – только почувствовала, как проваливается в пустоту. Тяжёлый рюкзак перевесил, потянул вниз. Но руки, повинуясь инстинкту самосохранения, судорожно вцепились в корягу, торчащую из края обрыва.
- А-а-а! – закричала она, когда поняла, что висит над пропастью. – Помогите! Кто-нибудь. Я падаю!
Внизу, в сотне метров, клубился туман, камни, сорвавшиеся от её движений, ухнули в бездну и долго не подавали звука.
- Алина! – Итан обернулся первым и замер от ужаса.
Его супруга висела над пропастью, вцепившись в жалкий корень, и кричала. Лицо её было белым как мел, глаза расширились от животного страха.
- Держись! – крикнул он и бросился к краю.
Остальные тоже рванули к ней, но Итан оказался ближе всех. Он лёг на живот, свесился вниз и схватил её за запястье. Рюкзак тянул её в бездну, рука скользила в его ладони.
- Не отпускай! – молила Алина, чувствуя, как пальцы слабеют. – Пожалуйста, не отпускай!
- Ни за что, - прохрипел Итан, вцепившись мёртвой хваткой.
Но одной руки оказалось мало. Его самого начинало стаскивать вниз под тяжестью её тела и рюкзака.
- Держись! – рядом на колени упал Чейз и ухватил Алину за вторую руку.
- Поднимаем! – Танка обхватил Итана за пояс, чтобы того не утянуло следом. – Вместе! Раз-два-три!
Ещё несколько рук подхватили Алину за одежду; с общими усилиями её удалось выдернуть на край обрыва и оттащить подальше на безопасное расстояние. Алина лежала на земле, ловя ртом воздух, и крупно дрожала. К горлу подступила тошнота, в ушах шумело, Итан упал рядом, прижимая её к себе, гладя по голове, целуя в мокрое от слёз лицо.
- Тиши, тише, любимая, - шептал он срывающимся голосом, - ты в безопасности, я рядом с тобой, всё хорошо.
- Я думала… я думала, что умру, - выдохнула она и разрыдалась
Остальные мужчины стояли вокруг, тяжело дыша, и смотрели на неё с жалостью и облегчением. Хавьер перекрестился по-католически и выдохнул:
- Святая Мария! Чуть беды не случилось.
- Где рюкзак? – вдруг воскликнула Алина, поднимая голову. – Мой рюкзак…
- Он упал, - тихо сказал Нико, - когда мы тебя вытаскивали, лямка соскользнула.
Алина закрыла глаза. Все её рисунки, все краски, все записи – месяцы работы, память об их жизни, портреты каждого из них – отныне это всё лежало где-то там, внизу, разбитое о камни.
- Прости, - прошептала она, я так старалась…
- Ты жива, - твёрдо сказал Танка, присаживаясь рядом, - рисунки можно нарисовать заново: краски новые найдём, а тебя бы не нашли.
- Он прав, - поддержал Пако, - ты – главное сокровище, Алина, всё остальное – не столь важно.
Итан прижал её к себе крепче и поцеловал в макушку:
- Я тебе новые краски сделаю: из трав, из угля, из глины. Ты научишься рисовать по-новому. А то, что было… оно в сердце осталось, не на бумаге.
Алина всхлипнула, но кивнула в знак согласия: она понимала, что они правы, но всё равно было безумно жаль потерянную работу – труды стольких дней, особенно портреты.
- Отдыхаем ещё десять минут, затем идём дальше, - объявил Танка, поднимаясь, - нам нельзя здесь задерживаться.
Мужчины разошлись по площадке, кто сел, кто лёг, восстанавливая силы. Алина так и осталась лежать в объятиях Итана, слушая, как бьётся его сердце, и постепенно успокоилась.
- Я так испугалась, - прошептала она.
- Я тоже, - признался Итан, - никогда в жизни так не боялся, даже когда на охоте выходил на медведя.
- Правда?
- Правда. Потому что медведь – зверь, а ты – это ты, ты – жизнь моя.
Алина улыбнулась сквозь слёзы и прижалась к нему ещё теснее.
Через десять минут они вновь двинулись в путь. Теперь Алина шла не за Хавьером, а сразу за Итаном, и он то и дело оглядывался, проверяя: всё ли с ней в порядке. Рюкзака за спиной больше не было, идти стало легче, но на душе скребли кошки.
Впереди ждал океан, белоснежная вилла и новая жизнь, а позади, в пропасти, осталась частичка её души, запечатлённая на бумаге. Но она была жива – и это самое главное.
15 ГЛАВА
Вечер застал путников в небольшой расщелине между скалами, где ветер был не таким пронизывающим. Кое-как разожгли костёр – дрова нашли с трудом, сухие ветки, собранные по окрестностям, горели плохо, больше дымили, но всё же давали немного тепла.
Алина сидела, закутанная в одеяло, и глядела на огонь пустыми глазами. С того страшного момента у пропасти прошло несколько часов, но она всё ещё вздрагивала, когда ветер завывал особенно громко, и машинально хваталась за руку Итана.
- Нужно поесть, - сказал Пако, протягивая ей миску с тёплым бульоном, - силы восстановить.
- Спасибо, - ответила она тихо, принимая миску, но есть не могла, просто грела руки о горячую посудину.
Мужчины переговаривались в полголоса, обсуждая завтрашний путь. По словам Нико, остался последний тяжёлый переход, а потом начнётся спуск к океану. Там будет уже значительно теплее, там их ждёт вилла, безопасность, покой. Но сегодня ещё нужно было пережить эту ночь.
Когда все стали устраиваться на ночлег, Итан увёл Алину в самый защищённый уголок расщелины, где ветер почти не доставал. Он расстелил шкуры, уложил её, а сам лёг рядом, накрыв их обоих большим тёплым одеялом из оленьих шкур.
- Иди сюда, любимая, - прошептал он, притягивая её к себе.
Алина прижалась к нему, уткнулась носом в его грудь и вздохнула. Она всё ещё дрожала – то ли от холода, то ли от пережитого ужаса.
- Я всё ещё думаю о том моменте, - прошептала она, - как земля ушла из-под ног, как я повисла, как ты схватил меня за руку…
- Тш-ш-ш, - Итан погладил её по голове, запуская пальцы в светлые волосы, - не думай, всё уже позади. Ты здесь, со мной, в безопасности.
- А если бы ты не успел? Если бы рука соскользнула?
- Но не соскользнула же, я держал, и буду держать всегда. Поняла? Всегда.
Он говорил тихо, почти шёпотом, но в его голосе чувствовалась такая убеждённость, что Алина понемногу начала расслабляться. Итан обнимал её, гладил по спине, по плечам, согревая своим теплом. Его руки были такими большими и надёжными, что, казалось, никакая беда не страшна, пока он рядом.
- Закрой глаза, - шепнул он, касаясь губами её виска, - просто закрой и слушай моё сердце.
Алина послушалась. Под ухом ровно и сильно билось его сердце – тук-тук-тук-тук – как метроном, отмеряющий время их любви. Она вдыхала его запах – дым костра, сухие травы, чистый мужской пот и что-то ещё – такое родное и знакомое, что хотелось плакать от счастья.
- Я люблю тебя, - тихо молвила она.
- И я тебя люблю, моя прекрасная, - ответил он, целуя её в макушку, моя смелая, моя сильная, моя любимая.
За стенами их убежища выл ветер, где-то в темноте перекликались ночные птицы, костёр почти догорел, оставив после себя только тлеющие угли. А здесь, под тёплым одеялом, в объятиях любимого мужчины, Алина чувствовала себя в полной безопасности.
Итан продолжал гладить её – медленно, успокаивающе, проводя ладонями по спине, по плечам, по волосам. Его прикосновения были нежными, почти гипнотическими, и с каждым движением напряжение уходило из её тела.
- Ты помнишь, как мы впервые встретились у костра? – спросила она тихо.
- Помню, - улыбнулся он в темноте, - ты стояла такая маленькая, растерянная, с этим огромным рюкзаком, и глядела на нас как на инопланетян.
- А вы смотрели на меня словно на пришелицу.
- Потому что ты и были пришелицей: из другого мира, из другой страны.
Алина тихо засмеялась:
- А ныне я здесь, в горах, с индейцами, и мне так хорошо.
- Хорошо? – переспросил Итан, чуть отстраняясь, дабы взглянуть ей в глаза. Даже в темноте она видела отблески на его лице.
- Лучше, чем хорошо, - серьёзно ответила она, - я никогда не была так счастлива. Даже, когда чуть не свалилась в пропасть, я верила, что ты спасёшь меня.
- Глупенькая, - прошептал он с нежностью, - конечно, спас бы. Я за тобой хоть в преисподнюю.
Она приподнялась на локте и поцеловала его – долгим, тёплым поцелуем, вкладывая в этот поцелуй всю свою благодарность, всю любовь, всю нежность, на которую была способна. Итан ответил на поцелуй, прижав её крепче к себе. В этом поцелуе не было страсти – только уют, дом, обещание, что завтра будет новый день и они встретятся вместе.
- Спи, принцесса, - шепнул он, когда они оторвались друг от друга, - завтра предстоит последний переход, а послезавтра мы будем спать на настоящей кровати, под крышей, и слушать океан.
- А ты будешь рядом?
- Всегда.
Алина улыбнулась, свернулась калачиком, прижимаясь к нему всем телом, и закрыла глаза. Вой ветра за стенами расщелины уже не пугали, наоборот, он убаюкивал, создавая фон для их тихого счастья. Итан гладил её по волосам, пока дыхание не стало ровным и глубоким. Она уснула. А он ещё долго лежал, глядя в потолок расщелины и слушая, как завывает ветер.
- Спасибо тебе, - прошептал он кому-то невидимому – может, духу предка, может, тому волшебному цветку, может, просто судьбе, - спасибо, что она есть у меня.
Костёр догорел окончательно, но им было тепло – вдвоём под одним одеялом. Утром их ждал последний рывок, а за ним – океан, солнце и долгая, счастливая жизнь.
16 ГЛАВА
Следующий день встретил путников непривычной тишиной. Тропа, петляя, увела их от открытых всем ветрам скал в настоящий лес – густой, зелёный, пахнущий пресной листвой и грибами. Высокие деревья смыкали кроны где-то далеко вверху, пропуская лишь редкие лучи солнца, который танцевали на тропе золотыми пятнами.
- Какая красота! – выдохнула Алина, останавливаясь и запрокидывая голову. – Совсем как дома, на нашей даче… только деревья другие.
И правда, воздух здесь оказался совсем иным – мягким, влажным, напоённым ароматами трав и цветов. Никакого пронизывающего ветра, только лёгкое дуновение, шевелящее листву и доносящее издалека птичьи голоса.
Мужчины тоже расслабились. Напряжение последних дней отпустило, даже лица у всех стали спокойнее. Шли теперь не гуськом, а свободно: кто впереди, кто сзади, наслаждаясь прогулкой.
- Смотрите! – вдруг воскликнул Диего, указывая вверх.
По веткам скакали белки – пушистые, рыжие, с кисточками на ушах. Они перепрыгивали с дерева на дерево, цокали и что-то сердито выговаривали нарушителям их лесного спокойствия. Алина замерла, глядя на них с восторгом.
- Какие они смешные! – прошептала она и вдруг, неожиданно для всех, рванула с тропы в сторону дерева, где резвились зверьки.
- Алина, ты куда? – крикнул Итан, но было поздно.
Она уже бежала, раскинув руки, пытаясь поймать шуструю белку. Та, конечно, и не думала даваться – метнулась вверх по стволу, цокнула оттуда, словно дразнясь.
- Ну постой! – смеялась Алина, прыгая у дерева. – Дай себя погладить!
Вторая белка, сидевшая на нижней ветке, насмешливо повела хвостом и перепрыгнула на соседнее дерево. Алина за ней – споткнулась о корень, чуть не упала, удержалась и снова рассмеялась.
- Алина! – Итан подошёл ближе, скрестив руки на груди, и наблюдал за этой картиной. Лицо его расплывалось в улыбке – такой тёплой, такой счастливой, какой даже он сам у себя не помнил.
- Итан, они такие быстрые! – крикнула она, обернувшись. – Помоги мне.
- Ловить белок? – притворно удивился он. – Я думал, мы идём к океану.
- Океан подождёт, а сейчас – белка!
Мужчины, остановившись на тропе, с улыбками наблюдали за этим спектаклем, Хавьер присвистнул:
- Глядите, наша принцесса охотится. Берегитесь, лесные звери!
- Дай ей волю, она бы и за оленем побежала, - усмехнулся Чейз.
- А что? – подхватила Алина, услышавшая его слова. – Олень тоже красивый.
Она снова рванула за белкой, но та уже скрылась в кроне. Алина остановилась, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, и расхохоталась – звонко, по-детски счастливо. Итан подошёл к неё и обнял со спины, прижимая к себе.
- Ну что, набегалась, моя маленькая охотница?
- Она не даются в руки, - пожаловалась она, поворачиваясь к нему, - а я так хотела их погладить.
- Белки не любят, когда их гладят, - назидательно сказал Пако, подходя ближе, - они любят свободу, как и мы.
Алины выдохнула, но улыбка не сходила с её лица.
- Ладно, пусть бегают. Я хоть поглядела на них.
- Посмотрела и хватит, - улыбнулся Итан, заправляя выбившуюся прядь ей за ухо, - идём дальше, нас ждёт океан.
Она кивнула и взяла его за руку. Так они и шли по лесу – Алина то и дело оглядывающаяся на белок, Итан, с умилением смотревший на неё, и остальные: кто шёл впереди, а кто позади – но все объединённые одним общим чувством – что этот лес, этот день и эта маленькая счастливая женщина делают их жизнь настоящей.
- Ты такая смешная, - тихо проговорил Итан, когда они несколько отстали от своего отряда, - как ребёнок.
- Тебе не нравится? – кокетливо спросила она.
- Нравится, - он остановился и, притянув её к себе, поцеловал в лоб, - очень нравится, ты делаешь меня счастливым.
Алина поглядела на него снизу вверх – на своего высокого, красивого индейца с вечной грустью в глазах, которая сейчас почти исчезла, растворилась в улыбке.
- И ты меня, - ответила она.
Впереди, где-то за лесом, уже ощущалось дыхание океана, воздух становился солёнее, в нём угадывалась свежесть большой воды. Ещё немного – и они увидят его. А пока их окружал лес, белки, тишина и счастье идти по тропе рука об руку.
17 ГЛАВА
Лес кончился внезапно, будто – кто-то невидимый провёл ровную границу: ещё шаг – и вместо деревьев перед путниками распахнулось бескрайнее небо и бесконечная синева океана.
- О-о-о… - выдохнула Алина, останавливаясь, как вкопанная.
Океан простирался до горизонта, переливаясь на вечернем солнце золотом и бирюзой, лёгкие волны накатывали на песчаный пляж, оставляя на нём кружево пены. Чайки с криками носились над водой, и воздух был таким свежим и солёным, что кружилась голова. А вдоль берега, насколько хватало глаз, тянулись виллы: белоснежные, розоватые, с черепичными крышами и пальмами во дворах, они стояли пустые и безмолвные, словно застывшие в ожидании хозяев, которые уже никогда не вернутся.
- Ничего себе, - воскликнул Диего, указывая на самую роскошную виллу, что стояла чуть на отшибе, на небольшом возвышении, откуда открывался вид на бухту. Она оказалась именно такой, как описывал Нико: белоснежная, с высокими мраморными колоннами, подпирающими портики, с широкими лестницами, спускающимися прямо к пальмовой аллее. Большие окна отражали закатное небо, а на крытой террасе угадывалась дорогая плетёная мебель.
- Идём туда, - решил Танка, и никто не спорил.
Подход к вилле перегораживали кованые ворота, которые оказались гостеприимно распахнуты. Дорожка, выложенная плитняком, вела через ухоженный сад – пальмы, цветущие кусты, фонтан с засохшей водой, но всё ещё красивой мозаикой на дне.
Главная лестница была широкой, ступени из белого мрамора, чуть тронутые временем, но всё ещё величественного. Алина поднималась по ним и чувствовала себя героиней какого-то старинного фильма про жизнь богатых людей.
- Только представьте, - прошептала она, - здесь жили люди, ели, спали, любили, ссорились… А теперь никого.
- А теперь мы здесь будем жить, - ответил Итан, сжимая её руку.
Двери виллы оказались заперты, но Чейз, имевший опыт взлома ещё с голливудских времён (иногда приходилось открывать гримёрки забывчивых коллег), справился с замком за пару минут.
Внутри было прохладно и сумрачно. Первое, что разглядели путники – огромный холл с мраморным полом, высоким потолком и роскошной люстрой, которая, к сожалению, не горела. Широкая лестница вела на второй этаж, а направо и налево уходили коридоры.
- Я на разведку, - вызвался Кай и скользнул в темноту.
Через минуту раздался его голос:
- Идите сюда! Здесь такая огромная кухня!
Кухня оказалась и правда впечатляющей: гранитные столешницы, встроенная техника, посудомоечные машины, огромный холодильник… который, увы, не работал. Но газовые плиты! Пако подошёл к одной, покрутил вентиль – и газ пошёл!
- Работает! – обрадовался он. – Будем есть горячие блюда.
Дальше – больше. В гостиной стояли мягкие диваны, обитые светлой тканью, низкие стеклянные столики, камин, а на стенах висели картины с видами океана. Окна выходили прямо на воду – можно было сидеть и смотреть на волны хоть целый день.
- Спальни! – крикнул Хавьер с верхнего этажа. – Идите сюда, там такое!
Они поднялись на второй этаж, где располагалось несколько спален, каждая со своей ванной комнатой. Огромные кровати с балдахинами, шкафы, полные одежды (явно женской и мужской, дорогой, практически новой), мягкие ковры на полах.
Алина заглянула в одну из спален и ахнула: кровать оказалась просто королевских размеров, с белоснежным бельём, подушками в атласных наволочках и лёгким пологом, свисающим с потолка. Окна во всю стену выходило на океан, и закатное солнце заливало комнату золотым светом.
- Итан, - позвала она тихо.
Он вошёл и замер рядом.
- Красиво, - сказал он просто.
- Это станет нашей спальней, - решила Алина, - если ты не против.
- Я – нет, - улыбнулся он, - я вообще не против, лишь бы ты была рядом.
Исследование виллы заняло ещё час. Нашёлся бассейн во дворе (пустой, но его можно заполнить), джакузи на террасе, бильярдная, винный погреб с сотнями бутылок, библиотека с книгами на разных языках и даже небольшой кинозал.
- Мы будем здесь жить как короли, - довольно потёр руки Мигель.
- А что? Мы заслужили, - кивнул Нико, впервые за долгое время улыбнувшись.
Вечером они сидели на широкой террасе, выходящей на океан. Нашлись свечи – много свечей: видимо, хозяйка любила романтику, - и теперь огоньки мерцали в наступающих сумерках, отражаясь в стеклянных бокалах, которые кто-то из мексиканцев наполнил вином из погреба.
Алина сидела в плетённом кресле, укутавшись в лёгкий плед, и смотрела, как оранжевый диск солнца медленно погружается в океан. Итан стоял за её спиной, положив руки на плечи, и тоже молчал.
- Мы добрались, - прошептала она.
- Добрались, - эхом отозвался он.
- Здесь так красиво и спокойно.
- И тепло.
- И тепло, - согласилась она, проводя рукой по своей лёгкой одежде – на вилле нашёлся гардероб, и Алина переоделась в лёгкое льняное платье, такое приятное после долгих дней в походной одежде.
Остальные мужчины расположились кто где: Пако курил трубку, глядя на закат, Танка с Чейзом обсуждали планы на завтрашний день, мексиканцы тихо переговаривались, попивая вино, Нико и Кай просто молчали, наслаждаясь тишиной.
- Завтра осмотримся получше, - сказал Танка, - надо проверить, есть ли поблизости источник пресной воды, можно ли ловить рыбу…
- А послезавтра, - перебил его Хавьер, - будем жить, просто жить.
- Согласен, - кивнул Пако, - сегодня – отдых.
Алина откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Ветер с океана был тёплым, ласковым, совсем не похожим на те холодные ветры в горах. Где-то внизу шумели волны, кричали чайки и пахло солью и свободой.
- Я люблю тебя, - прошептал Итан, наклоняясь и целуя её в щёку.
- И я тебя, - ответила она, не открывая глаз.
Где-то внутри, в глубине души, всё ещё ныла потеря – те рисунки, те краски и месяцы работы, оставшиеся на дне пропасти. Но здесь, у океана, в этом райском месте это казалось отныне не таким важным. Главное – они были живы, были вместе. А впереди их ждала целая жизнь в этом белоснежном дворце у берега океана.
18 ГЛАВА
Спальня, которую выбрали Алина и Итан, оказалась именно такой, о какой можно было только мечтать: нежно-голубые и белые тона создавали ощущение лёгкости и покоя, высокий балдахин из полупрозрачной ткани мерцал в свете свечей, отражая блики на стенах и полу. Лёгкий ветерок с океана шевелил его края и, казалось, что она парят среди облаков.
После нескольких недель в походных условиях первая настоящая водная процедура стала настоящим ритуалом очищения. В подвале виллы нашлись огромные запасы бутилированной воды – предусмотрительный миллиардер явно готовился к любым неожиданностям. Алина набрала полную ванну, добавила соль и пену, которые обнаружила в шкафчиках, и наслаждалась горячей водой, смывающей с неё усталость, пыль дорог и страх последних дней.
Мыло пахло лавандой и ванилью, шампунь – кокосом. Алина мыла волосы с наслаждением, массируя кожу головы, и чувствовала, как возвращаются силы. Когда она вышла из ванны, завёрнутая в огромное пушистое полотенце, то подошла к туалетному столику, уставленному флаконами. Не удержалась – побрызгала запястья духами бывшей хозяйки: тонкий, изысканный аромат цветов и сандала окутал её, напомнив о другой жизни, что осталась когда-то в прошлом.
Итан поджидал её в спальне. Он тоже недавно принял душ – влажные чёрные волосы блестели, подбородок был гладко выбрит и пахло от него свежестью и древесными нотами геля для душа. Он сидел на краю кровати в лёгких хлопковых штанах, найденных в гардеробной, и смотрел, как она выходит.
Алина остановилась в дверях, и они долго окидывали друг друга взглядами. В их глазах читалось всё: и воспоминания о пережитом, и благодарность за спасение, и предвкушение этой ночи – первой настоящей ночи в большом доме, на широкой кровати.
- Иди ко мне, - позвал он тихо, протягивая руки.
Она подошла, села рядом и он обнял её, прижав к себе. Они сидели так молча, слушая шум океана за окном, ощущая тепло друг друга и ту особую близость, что возникает только между людьми, прошедшими через испытания вместе.
- Ты очаровательно пахнешь, - прошептал он, касаясь губами её щеки.
- Это духи прежней хозяйки, - улыбнулась она, - надеюсь, она не против.
- Она исчезла, как и все остальные, теперь это твой дом, твой запах.
Алина повернула голову и поцеловала его в щёку, потом в уголок губ. Он ответил на поцелуй – нежно, медленно, словно смакуя каждое мгновение. Через несколько секунд они уже возлежали на мягких перинах, утонув в белоснежных простынях и подушках. Балдахин мерцал над ними, создавая интимный полумрак, свечи на прикроватном столике догорали, отбрасывая танцующие тени на стены.
Их руки сплелись, дыхание смешалось. В эту ночь они любили друг друга так, как могут любить лишь те, которые знают, что завтра наступит новый день, и он будет прекрасным: без спешки, без страха, с полным доверием и нежностью. А потом они лежали в тишине, переплетённые телами, и слушали песню прибоя. Итан гладил её по спине, Алина водила пальцы по его груди, рисуя узоры.
- Знаешь, о чём я думаю? – спросила она тихо.
- О чём?
- О том, что если бы не тот цветок, если бы не моё глупое желание, я бы никогда не познала, что такое настоящее счастье. Сидела бы в своей квартире, рисовала бы баннеры и думала, что жизнь – это работа и выходные.
- А теперь?
- А теперь у меня есть ты. Есть они, - она кивнула в сторону, где спали остальные, - есть океан, этот дом, целый мир в нашем распоряжении. И время – много времени, чтобы быть счастливой.
Итан поцеловал её в макушку:
- Ты заслуживаешь счастья, сердце моё.
- Мы все его заслуживаем, - поправила она, - и мы его нашли.
За окном шумел океан, набегая на берег волнами, где-то вдалеке кричала ночная птица, а в спальне с голубым балдахином двое людей засыпали в объятиях друг друга, чувствуя себя в полной безопасности и любви. Это была их первая ночь в новом доме – и она была прекрасна.
19 ГЛАВА
Через несколько дней после того, как они окончательно обосновались на вилле, произошло событие, которое Алина уже и не надеялась пережить снова – в доме появилось электричество. Всё началось с того, как Нико, копавшийся в подвальных помещениях в поисках полезных вещей, наткнулся на массивную металлическую дверь с табличкой «Generator room». За ней обнаружилось настоящее сокровище – мощный дизельный генератор, установленный прежним хозяином, видимо, на случай аварий и отключений.
- Там ещё канистры с топливом, - доложил Нико, появившийся в гостиной с довольным видом, - много топлива – на месяцы хватит, если экономить.
Мужчины отправились изучать находку. Танка, разбиравшийся в технике получше других, быстро нашёл инструкцию и принялся колдовать над агрегатом. Через час раздался радостный крик:
- Работает!
Алина, сидевшая на террасе с книгой из хозяйской библиотеки, вдруг заметила, что в доме зажглись светильники. Поначалу тускло, с натяжкой, но потом ровно и ярко. Она вскочила и побежала во внутрь. В холле её встретили улыбающиеся мужчины. Хавьер щёлкал выключателем, наблюдая, как люстра загорается и гаснет.
- Смотри, принцесса, - подмигнул он, - теперь у нас есть свет!
- И телевизоры, - добавил Диего, указывая на огромную плазменную панель в гостиной, которая до этого висела мёртвым грузом.
Алина замерла, глядя на экран: там, в прежнем мире, осталось столько всего – фильмы, сериалы, новости, музыка… Но ныне даже просто увидеть заставку какого-нибудь канала было бы чудом.
- А давайте проверим? – предложила она с надеждой.
Итан подошёл и обнял её за плечи:
- Проверим, конечно. Но, сердце моё, боюсь, вещание уже не работает.
- Я знаю, - вздохнула она, - но вдруг хоть что-то осталось? Фильмы на жёстких дисках? Здесь наверняка имеется домашний с коллекцией.
Чейз, уже успевший облазить весь первый этаж, кивнул:
- Есть – целая комната. Там диски, плёнка, какие-то цифровые носители. Я видел.
- Тогда вечером – кино! – объявила Алина и глаза её загорелись таким счастливым блеском, что все вокруг заулыбались.
Остаток дня прошёл в приятных хлопотах. Кто-то отправился на разведку к океану, кто-то занимался обустройством кухни, а Алина с Хавьером и Диего отправились в кинозал – наводить порядок и выбирать, что смотреть.
Кинозал оказался небольшим, но очень уютным: мягкие кожаные кресла, расставленные амфитеатром, огромный экран во всю стену, а в углу – стеллажи с дисками. Алина приблизилась к ним и ахнула: тысячи фильмов! От старых чёрно-белых классических лент до современных блокбастеров.
- Выбирай, принцесса, - сказал Хавьер, плюхнувшись в одно из кресел и закинув ноги на подлокотник.
Алина водила пальцем по корешкам, читая названия. Комедии, драмы, ужасы, документальное кино… Как же давно она не смотрела ничего, кроме закатов и звёздного неба!
- Может быть, что-то весёлое? – предложил Диего. – После всех приключений хочется расслабиться.
- Или что-то красивое, - мечтательно молвила Алина, - с видами, музыкой…
- «Аватар»! – вдруг выкрикнул Хавьер. – Там всё синее, как наш дом и всякие аппараты летают.
- «Аватар», наверняка, мы все давно видели – в прежнем мире, - отмахнулась Алина, но вдруг остановилась, - хотя, знаешь ли… Там природа, Нави. Может, ты и прав, Хавьер.
- Решено! – хлопнул тот в ладоши. – Сегодня – Пандора.
К вечеру, когда солнце начало клониться к закату, все собрались в кинозале. Мужчины расселись по креслам, кто-то принёс поп-корн – нашлись зёрна в кладовке, и Пако быстро сообразил, как их жарить на плите. Алина устроилась в центральном кресле, а Итан сел рядом, положив руку на подлокотник её кресла, чтобы она могла касаться его, когда захочет. Диего запустил проектор. Экран засветился, и через мгновение раздались первые аккорды музыки, а на стене возник логотип студии.
- Работает! – выдохнула Алина, чувствуя, как счастье распирает грудь.
Фильм захватил всех. Конечно, большинство видели его не раз, но сегодня, после долгих скитаний в дикой природе, после холода и опасностей, это было как глоток чего-то неясного, но приятного – прежней жизни. Краски Пандоры казались невероятно яркими, музыка Джеймса Хорнера проникала в самое сердце, а история любви героев заставляла Алину то и дело поглядывать на Итана.
- Красиво, - шепнул он ей на ухо во время особенно эффектной сцены полётов на икранах.
- Очень, - согласилась она.
Когда фильм закончился и на экране пошли титры, в зале зажгли свет. Некоторое время все молчали, переваривая увиденное.
- Ничего себе, - протянул Чейз, - я забыл даже, каково это – смотреть кино на большом экране.
- А я забыла, каково это – видеть что-то, кроме наших лиц и гор, - рассмеялась Алина.
- Тебе не нравятся наши лица? – притворно обиделся Хавьер.
- Нравятся, - улыбнулась она, - очень нравятся, но разнообразие тоже полезно.
Итан притянул её к себе и поцеловал в губы:
- Завтра будем смотреть ещё что-то. Отныне у нас есть свет и мы можем позволить себе немного радости.
- Кино каждый вечер, - мечтательно протянул Мигель.
- Не каждый, - осадил его практичный Танка, - топливо необходимо экономить. Но пару раз в неделю – вполне.
Алина кивнула, соглашаясь. Даже пару раз в неделю – это уже роскошь. Это кусочек той нормальной жизни, что осталась в прошлом, но теперь вернулась к ним в этом новом, странном, пустом мире.
Они вышли на террасу, океан шумел в темноте, звёзды отражались в воде и лёгкий бриз приносил запах соли и свободы.
- Спасибо вам, - сказала Алина, обращаясь ко всем, - за то, что вы есть, за то, что мы вместе и за этот вечер.
- Это тебе спасибо, принцесса, - ответил Пако, - ты напоминаешь нам, что жизнь продолжается, что даже в таком мире можно находить радость.
Итан обнял её, и они долго стояли так, глядя на океан, слушая, как волны набегают на берег, и чувствуя себя самыми счастливыми людьми на земле.
20 ГЛАВА
Жизнь на вилле протекала счастливо, размеренно и безмятежно, как волны, что день за днём накатывали на песчаный берег. Утро начиналось с того, что Алина проспалась первой. Она любила эти моменты – когда солнце только золотило горизонт, комната наполнялась мягким светом, а Итан ещё спал, раскинувшись на огромной кровати. Она глядела на его спокойное лицо, на разметавшиеся по подушке чёрные волосы и чувствовала, как сердце переполняет тихая радость.
Потом она тихонько выбиралась из-под одеяла, накидывала лёгкий халат и спускалась на кухню. Там уже кто-нибудь из мексиканцев колдовал над завтраком – чаще всего Хавьер, который любил рано вставать и баловать всех свежими лепёшками или омлетом с травами.
- Доброе утро, принцесса, - улыбался он, протягивая ей кружку с горячим травяным чаем, - как спалось?
- Замечательно, - отвечала она, садясь на высокий табурет у кухонного островка и наблюдая, как за окном просыпается океан.
Постепенно подтягивались остальные. Пако приходил с неизменной трубкой, садился на террасе и глядел на берег, о чём-то думая. Танка и Чейз появлялись после утренней пробежки по пляжу – они взяли за правило каждое утро наматывать километры по кромке воды. Нико и Кай часто уходили в лес за травами или просто бродить, изучая окрестности.
Итан просыпался позже всех. Он подходил к Алине со спины, обнимал, целовал в макушку и садился рядом, принимая из её рук чашку.
- Что сегодня запланировали делать? - спрашивал он, глядя на океан.
Этот вопрос был самым приятным, потому что отвечать можно было что угодно. Иногда они все вместе отправлялись исследовать окрестные виллы, в каждой находя что-то интересное – библиотеку с редкими книгами, в другой – мастерскую с инструментами, в третьей – запасы консервов или одежды. Они приносили находки в свой дом и постепенно вилла наполнялась вещами, делаясь ещё уютнее.
Иной раз Алина с Итаном уходили вдвоём: бродили по лесу, собирали цвету или просто сидели на пляже, наблюдая, как волны лижут песок. Итан рассказывал ей о своём народе, о традициях, о том, как рос в резервации. Алина задавала вопросы и с каждым днём понимала его всё лучше.
- А ты не жалеешь, что всё так вышло? – спросила она однажды, когда они лежали на тёплом песке, глядя в бесконечное голубое небо.
- О чём? – не понял Итан.
- Ну… что мир опустел, что мы здесь одни.
Он помолчал некоторое время, обдумывая ответ, затем повернулся к ней и посмотрел в глаза:
- Если бы мир не опустел, я бы никогда не встретил тебя. Так что нет, моя любимая, я не жалею.
Алина улыбнулась и поцеловала его в плечо.
Вечера были особенными. Когда солнце начинало садиться, все собирались на большой террасе. Диего брал флейту, Кай – барабан, Хавьер – гитару, и начинались импровизированные концерты. Они пели каждый на своём языке, и Алина, слушая древние мелодии лакоты, зажигательные ритмы Мексики и протяжные песни Перу, ощущала себя частью чего-то огромного и прекрасного. Потом зажигали свечи и начинались разговоры. Мужчины рассказывали истории из своей жизни – о съёмках, о путешествиях, о любви и потерях. Алина слушала и удивлялась: какие же они все разные и какие одинаково близкие.
Иногда включали кино. Запас топлива позволял раз в неделю устраивать кинопросмотры. Пересмотрели десятки фильмов – от комедий до драм, и каждый раз это было событием.
Но лучшими вечерами были те вечера, когда они с Итаном оставались вдвоём. Когда шумел океан за окном, а лунный свет заливал спальню, и они могли говорить о чём угодно или просто молчать, ощущая тепло друг от друга.
- Я люблю тебя, - шептал Итан, прижимая её к себе.
- Я тоже люблю тебя, - отвечала Алина, засыпая под мерный шум волн.
Так прошло несколько недель, сложившись в месяц. Алина загорела, волосы выгорели на солнце, став ещё светлее. Она научилась у Пако готовить настоящие перуанские блюда, у Танка – плести браслеты из бисера, у Чейза – разбираться в съедобных травах. Она чувствовала себя нужной, любимой и бесконечно счастливой. Иной раз, просыпаясь по утрам, она думала о том волшебном цветке. О том, как загадала то желание, даже не представляя, к чему оно приведёт. И постоянно думала: «Спасибо тебе, цветочек, ты подарил мне лучшую жизнь, о которой я ранее смела только лишь мечтать».
Она знала, что однажды, когда год с Итаном подойдёт к концу, ей придётся уйти к другому. Но то будем потом, а сейчас – сейчас было счастье: чистое, настоящее, без примеси горечи. Она жила в раю, в окружении одиннадцати прекрасных мужчин, и любила самого лучшего из них. Что ещё нужно для счастья?
21 ГЛАВА
Утро началось как обычно: солнце заливало террасу, океан лениво накатывал волны на песок, а на большом столе, вынесенном под навес, дымился завтрак. Пако в очередной раз превзошёл себя – лепёшки с сыром и зеленью, свежевыловленная рыба, запечённая на углях, и травяной чай с мёдом.
Алина сидела между Итаном и Хавьером, лениво ковыряясь в тарелке. Аппетита почему-то не было, хотя обычно после утреннего купания в океане она готова была съесть всё, что положат
- Ты почему ничего не ешь, принцесса? – спросил Хавьер, подкладывая ей ещё одну лепёшку. – Рыбка сегодня просто объедение!
- Не хочется что-то, - ответила она, чувствуя странную тяжесть в желудке.
Итан обеспокоено посмотрел на неё:
- Ты бледная, любовь моя. Не заболела ли случайно?
- Нет-нет, всё в порядке, просто…
Она не договорила. Резкая волна тошноты подкатила к горлу, и Алина, вскочив из-за стола, бросилась в дом. Едва успев добежать до туалета на первом этаже, она наклонилась над унитазом и её вырвало. Итан ринулся за ней, но остановился у двери, не зная, что предпринять. Через тонкую деревянную перегородку было слышно, как её мучительно рвёт.
- Алина! – крикнул он, стуча в дверь. – Открой! Что с тобой происходит?
- Всё… всё хорошо… - донеслось слабым голосом в ответ, - сейчас выйду.
Она вышла через несколько минут – бледная, с мокрым полотенцем на лбу, дрожащая. Итан подхватил её на руки и отнёс обратно на террасу, усадил в плетёное кресло, укутал одеялом.
- Что стряслось? – спросил он, опускаясь перед ней на колени и заглядывая в глаза. – Ты чем-то отравилась?
- Не знаю… - прошептала Алина. – худо стало в миг.
Остальные мужчины столпились вокруг, обеспокоенно переглядываясь. Хавьер уже собирался было бежать за травами от расстройства желудка, Чейз предлагал измерить температуру, а Пако… Пако остался сидеть в своём кресле с хитрой, чуть насмешливой улыбкой и попыхивал трубкой.
- Не суетитесь, - проговорил он наконец, когда суматоха достигла пика, - никакая это не болезнь.
Все обернулись к нему.
- А что же? – нетерпеливо спросил Итан.
Пако взглянул на Алину долгим, мудрым взором, потом перевёл взгляд на Итана:
- Сколько уже прошло с тех пор, как вы живёте как муж и жена? Почти полгода?
- Да, - ответил Итан, не понимая, к чему он клонит.
- И когда у неё были последние… ну, женские дела? – Пако тактично подобрал слова.
Алина задумалась, и вдруг краска бросилась ей в лицо: она принялась считать в уме, и с каждым прожитым днём сердце начинало биться всё быстрее.
- Я… я не помню, чтобы после переезда сюда… - прошептала она, - я думала, это всё из-за стресса и смены климата.
Пако довольно кивнул:
- То-то же! Не болезнь это, милая моя. Счастье это.
Тишина повисла над террасой. Даже чайки, казалось, перестали кричать. Все посмотрели на Алину, потом на Итана, потом снова на Алину.
- Ты хочешь сказать… - начал Итан, и голос его дрогнул, - ты хочешь сказать, что она…
- Что она носит под сердцем ребёнка, - закончил за него Пако, - твоего ребёнка, Итан. Поздравляю.
Алина прижала руки к животу, всё ещё плоскому, без единого намёка на новую жизнь. Глаза её наполнились слезами – то ли от потрясения, то ли от счастья.
- Я… я стану мамой? – прошептала она.
Итан не мог вымолвить ни слова. Он глядел на неё и в его карих глазах, всегда таких глубоких и печальных, разгорался свет – яркий, тёплый, невероятный.
- Мамой… - вторил он осипшим голосом, - нашего ребёнка.
А потом случилось то, чего никто не ожидал: Итан – гордый, сдержанный воин лакота – вдруг заплакал. Слёзы текли по его щекам, а он улыбался так, словно случилось самое большое чудо в его жизни.
- Ребёнок, - повторял он, прижимаясь лицом к её животу, - у нас будет ребёнок!
Мужчины вокруг зашумели, заулыбались. Хавьер хлопал Итана по плечу, Чейз жал руку, Диего уже сочинял колыбельную на своей флейте, Танка подошёл к Алине и положил руку ей на голову:
- Благословение предков: первый ребёнок в новом мире – это великая честь.
- И большая ответственность, - добавил Пако, - теперь тебе нельзя волноваться. Будешь питаться за двоих, спать за двоих, радоваться за двоих.
Алина смотрела на Итана, который всё ещё сидел у её ног, обнимая её колени, и не верила своему счастью. Она станет матерью, у них будет маленький – мальчик или девочка с чёрными волосами или светлыми, с карими глазами или зелёными.
- Я люблю тебя, - прошептал Итан, поднимая на неё заплаканные глаза, - я так тебя люблю, что словами не передать!
- А я тебя люблю, - ответила она, гладя его по волосам, - и нашего малыша.
Вечером, когда все успокоились и разошлись, они сидели на террасе вдвоём. Внизу шумел океан, луна стелила серебряную дорожку по воде, а Алина лежала в объятиях Итана, положив его ладонь себе на живот.
- Как ты думаешь, кто родится? – спросила она.
- Неважно, - ответил он, целуя её в щёку, - главное, чтобы родился здоровым, и чтобы был похож на тебя.
- Нет, пусть будет похож на тебя, ты такой красивый.
- А ты ещё красивее.
Они засмеялись, и смех их смешался с шумом волн.
Где-то вдалеке, на втором этаже виллы, заиграла флейта Диего – нежная, колыбельная мелодия. Кай тихо подпевал на своём языке, и ветер доносил обрывки древней песни о новом жизни. Алина закрыла глаза и почувствовала, как внутри, там, где ещё никто не мог услышать, зарождается новая жизнь: маленькое чудо в этом пустом, но таком полном любви мире.
22 ГЛАВА
Три месяца пролетели как одно мгновение. Океан всё так же шумел за окнами виллы, пальмы шелестели на ветру, а жизнь текла своим чередом – но теперь в ней появилось новое, невероятное изменение.
Алина изменилась: не сразу, постепенно, день за днём. Живот её округлился – пока что не так сильно, но уже заметно, если присмотреться. Она носила лёгкие свободные платья, найденные в гардеробной, и в них казалась какой-то античной статуей, сошедшей с древнегреческого барельефа.
Но дело было не только в фигуре. Изменилось лицо – стало мягче, спокойнее, в зелёных глазах появилась та особенная глубина, что бывает только у женщин, носящих под сердцем новую жизнь. Она двигалась плавнее, говорила тише, улыбалась чаще.
- Ты стала ещё красивее, - сказал как-то Пако, наблюдая, как она идёт по пляжу, держась за руку Итана, - из девушки превратилась в женщину – настоящую женщину.
Алина смущённо улыбалась, но в глубине души знала – это правда.
Что же касается Итана, то его забота о беременной жене превратилась в настоящий культ. Он не отходил от неё ни на шаг: если она шла на пляж – он шёл с ней, если садилась читать в библиотеке – он сидел рядом, делая вид, что тоже читает книгу, но на самом деле просто глядел на неё.
- Итан, я всего лишь хочу в туалет, - смеялась Алина, когда он вставал следом за ней.
- Я подожду у двери, - серьёзно отвечал он.
- Там коридор, я не упаду.
- А вдруг голова закружится?
Она сдавалась и позволяла себя провожать. Ей даже нравилась эта гиперопека – так трогательно и так по-мужски. Итан подчинился её капризам удивительно легко. Если Алина просыпалась посреди ночи и говорила, что хочет клубники, он отправлялся в кладовую, где хранились запасы сушёных ягод, и приносил ей целую миску.
- Не та, - капризничала она, - свежей хочется.
- Малышка, сейчас же ночь, - терпеливо объяснял Итан, - свежую мы завтра соберём в лесу, а пока что поешь эту.
Она ела и засыпала у него на плече.
Если же ей хотелось слушать его пение – а это случалось часто, потому что голос Итана успокаивал её лучше любых лекарств – он садился рядом и пел древние песни на языке лакота, пока она не засыпала. Ежели ей хотелось, чтобы он просто был рядом и молчал – он сидел и молчал – часами, и счастливее его не было человека на земле.
Остальные мужчины не отставали от Итана. Они окружили Алину такой заботой, что она чувствовала себя хрупкой драгоценностью, которую все оберегают. Пако готовил специальные блюда – лёгкие. Питательные, полезные для будущей мамы. Он консультировался с какой-то старой книгой по кулинарии, найденной в библиотеке, и тщательно соблюдал рецепты.
- Ешь, милая, - приговаривал он, ставя перед ней тарелку, - тебе сейчас нужны силы.
Мексиканцы каждый день приносили свежие фрукты, что находили в лесу и на заброшенных плантациях неподалёку. Хавьер даже соорудил качели на террасе, чтобы Алина могла качаться и смотреть на океан.
- Чтобы ветерок обдувал, - объяснил он, - и чтобы животику было приятно.
Танка и Чейз взяли на себя все тяжёлые работы по дому, чтобы Алина даже не думала о физических нагрузках. Нико и Кай искали для неё красивые камни на пляже – она начала собирать коллекцию. Диего сочинил колыбельную для будущего малыша и играл её каждый вечер.
По вечерам, когда все собирались на террасе, разговоры часто заходили о будущем.
- Как назовём? – спрашивал Итан, гладя её по животу.
- Если мальчик – хочу дать ему индейское имя, - отвечала Алина, - а ежели девочка – пусть у неё будет что-то красивое, нежное.
- Для мальчика – Ткачикже, - предложил Кай, - что означает «Олень, бегущий по воде».
- Красиво, - улыбнулась Алина, - а для девочки?
- Вихпи, - тихо сказал Итан, - что означает «Звезда».
- Вихпи, - повторила Алина, пробуя слово на вкус, - Звезда. Мне нравится.
- А, может быть, Мария? – предложил Хавьер. – По-нашему, по-христиански.
- Или Коя, - добавил Пако, - по-перуански – переводится как Луна.
- У неё будет много имён, - решила Алина, - как у настоящей принцессы.
Однажды, когда закат раскрасил небо в розовые и золотые тона, Итан увёл Алину на самую дальнюю часть пляжа, где они ещё не бывали. Там, среди скал, открывалась маленькая бухта с идеальным песком и прозрачной водой.
- Зачем мы здесь? – спросила Алина.
Итан опустился перед ней на колени. Не смотря на то, что они уже являлись мужем и женой по индейскому обычаю, он достал из кармана маленькую коробочку: в ней лежало кольцо – простое, серебряное, с крошечным голубым камнем, похожим на каплю океана.
- Я отыскал его в одной из вилл, - проговорил он, глядя на неё снизу вверх, - и подумал: именно ты должна носить это кольцо. Настоящее кольцо – как у женщин в прежнем мире.
Алина ахнула, прижимая руки к груди.
- Итан…
- Я знаю, мы уже связаны: душами, сердцами, ребёнком, но я хочу, чтобы у тебя было всё – даже то, что осталось в прошлом. Ты согласна носить его?
Она протянула руку и он надел кольцо ей на палец. Оно подошло идеально.
- Я согласна, - прошептала она, и слёзы счастья покатились по щекам, - на всё согласна, лишь бы быть рядом с тобой.
Он поднялся и обнял её, осторожно, бережно, прижимая к себе вместе с их маленьким чудом, что росло у неё под сердцем.
- Я люблю тебя, Алина.
- А я люблю тебя, Итан. И нашего малыша.
Волны накатывали на берег, чайки кричали в вышине, а они стояли обнявшись, и весь мир вокруг был прекрасен – потому что в нём была любовь, самая настоящая любовь.
23 ГЛАВА
Этот вечер выдался особенным: Пако, самый старший и мудрый из всех, собрал совет на большой террасе, выходящей к океану. Солнце уже садилось, окрашивая небо в багровые тона, и даже чайки притихли, словно чувствуя важность момента.
Вокруг длинного стола, составленного из нескольких меньших, расселись одиннадцать мужчин. Алина сидела подле Итана, машинально поглаживая округлившийся живот. В воздухе висело напряжение – никто не знал, зачем Пако созвал их всех, но по его серьёзному лицу можно было догадаться: разговор предстоял непростой.
Пако подождал, пока все успокоятся, обвёл каждого долгим взглядом и заговорил; голос его был тих, но твёрд, как скала:
- Друзья моя, братья. Мы прожили здесь почти год. Мы нашли дом, мы сыты, в безопасности. Алина ждёт ребёнка – первого ребёнка в этом новом мире, и это прекрасно.
Он сделал паузу, и Алина почувствовала, как Итан чуть сжал её руку.
- Но я должен задать вам вопрос, - продолжил Пако, - вопрос, от которого зависит будущее всего человечества.
- Звучит пафосно, - не выдержал Хавьер, но под строгим взглядом старшего осёкся.
- Мы все здесь – одиннадцать мужчин и одна женщина. Алина носит дитя Итана. А что дальше? – Пако обвёл членов совета долгим, пронзительным взглядом карих глаз. – Когда этот ребёнок вырастет, с кем он создаст семью? С кем будут создавать семьи следующие дети?
Тишина мигом повисла над террасой, даже океан, казалось, замер, прислушиваясь.
- Если Алина будет рожать лишь от Итана, - продолжил Пако, - то все дети будут братьями и сёстрами, а братья и сёстры не могут вступать в брак между собой: это закон природы, закон крови. Это приведёт к вырождению, к болезням и смерти рода.
- Что ты предлагаешь? – тихо поинтересовался Танка, хотя в душе догадывался, к чему клонит Пако, но желал услышать это вслух.
Пако посмотрел на Алину. В его взгляде читалась мудрость веков, но и мягкость, и сочувствие.
- Я предлагаю то, что велит нам долг перед будущими поколениями. Алина должна стать матерью не только детей Итана, но и детей каждого из нас.
Воздух словно сгустился. Итан побелел, руки его сжались в кулаки.
- Ты предлагаешь… - начал он, но голос сорвался.
- Я предлагаю единственно верное решение, - твёрдо парировал Пако, - если у Алины будут дети от каждого из нас, то они не будут являться братьями и сёстрами, следовательно, они смогут создавать семьи между собой, и тогда род человеческий продолжится.
- Но мы же… - Чейз запнулся, - мы же договорились, что Алина будет жить с каждым по году, что Итан первый, а затем…
- Договорились, - кивнул Пако, - и никто не отменит того договора. Пускай Алина и дальше живёт с Итаном как муж и жена, никто не посягает на их любовь. Но дети… дети должны быть ото всех.
- Ты имеешь ввиду, - медленно проговорила Алина, впервые поднимая голос, - что я должна буду рожать от каждого из вас? Что у меня будет одиннадцать детей от одиннадцати отцов?
- Не обязательно сразу, - мягко ответил Пако, - природа распорядится сама. Когда придёт время, когда твоё тело будет готово. Но да, Алина, если мы хотим, чтобы человечество выжило, чтобы через сто лет на этой земле снова звучал детский смех, чтобы наши внуки и правнуки могли любить и рожать своих детей – да, тебе предстоит стать матерью для всех нас.
Итан вскочил, опрокинув стул.
- Нет! – выкрикнул он. – Она моя жена! Она носит под сердцем моего ребёнка! Вы не имеете права!
- Итан, - Пако не повысил голоса, но в нём прозвучала такая сила, что все замерли, - сядь.
Итан стоял, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки. Алина смотрела на него снизу вверх, и в её глазах стояли слёзы.
- Сядь, - повторил Пако, - выслушай всё до конца.
Итан сел, но руки его всё ещё дрожали.
- Я понимаю твою боль, - сказал Пако, - я понимаю, что для тебя это звучит словно предательство. Но взгляни на это под другим углом. Ты любишь Алину, я знаю, любишь больше жизни, а она любит тебя. И эту вашу любовь никто не отнимет. Вы будете жить вместе, растить своих детей, будете счастливы. Но если ты действительно любишь её и будущее человечества, ты должен понять: Алина нужна всем нам – не как жена, а как мать. Как начало нового рода.
- Но почему я? – тихо спросила Алина.
- Потому что кроме тебя нет никого. Мы обыскали всё побережье, все виллы, все города вокруг. Ты – единственная женщина на Земле. На тебе лежит великая миссия и ответственность.
Алина закрыла глаза. Перед ней пронеслись картины будущего – маленькие дети, бегающие по этому самому пляжу, смех, крики, новые начинания, и она осознала, что Пако прав. Как бы ни было больно, как бы ни хотелось оставить всё как есть, он прав.
- Итан, - прошептала она, беря супруга за руку.
Он поднял на неё глаза: в них застыла такая мука, что у Алины сердце разрывалось.
- Я не хочу потерять тебя, - сказал он глухо.
- Ты не потеряешь меня, - ответила она, - я всегда буду твоей. Ты – мой первый, мой любимый, мой единственный супруг. Но Пако прав. Если мы этого не сделаем, наши дети будут обречены.
- Ты согласна? – спросил Итан, и голос его дрогнул.
Алина помолчала, потом кивнула:
- Да, я согласна. Ради наших детей, ради будущего.
Итан долго глядел на неё, затем перевёл взгляд на остальных – на Танку, на Чейза, Хавьера, на Пако, на каждого из тех, кто стал ему названным братом за эти месяцы.
- Вы обещаете, что станете беречь её? – проговорил он наконец. – Что не сделаете ей больно? Что будете любить её, как и я?
- Обещаем, - ответил за всех Танка, - клянёмся духами наших предков!
- Она будет нашей королевой, - добавил Хавьер тихо, - нашей единственной. Мы будем заботиться о ней до конца дней своих.
Итан кивнул: медленно, с трудом, но кивнул.
- Хорошо. Я согласен.
Алина прижалась к нему, и он обнял её – крепко, до хруста, словно в последний раз.
- Я люблю тебя, - прошептала она.
- И я тебя, душа моя. Всегда.
Пако поднялся, обводя взглядом собравшихся:
- Значит, решено. Отныне мы не просто группа выживших. Мы – семья, настоящая, большая семья. И наш долг – продолжить род человеческий. Алина станет нашей женой и матерью наших детей. А мы будем её мужьями и отцами её детей. И да благословят нас духи предков на сие великое дело!
Он поднял чашу с вином, остальные последовали его примеру.
- За будущее! – парировал Пако.
- За будущее! – хором ответили остальные.
Алина поднесла чашу к губам, но пить не стала – нельзя. Она просто пригубила и поставила обратно на стол. Итан обнимал её за плечи, а в его глазах всё ещё стояла та боль, но уже смешанное со смирением и решимостью.
Ночь опустилась на виллу. Океан шумел внизу, звёзды мерцали в вышине, а Алина лежала в объятиях Итана и думала о том, как изменится её жизнь. Она станет матерью многих детей. Она подарит жизнь целому поколению. И пускай это трудно, пускай страшно, пускай сердце разрывается от мыслей о будущем – это правильно.
- Ты не передумала? – тихо поинтересовался Итан.
- Нет, - ответила она, - а ты?
- Я никогда не передумаю любить тебя, - сказал он, - а остальное… остальное переживу.
Алина улыбнулась в темноте и прижалась к нему крепче.
- Мы справимся, - прошептала она, - все вместе справимся.
24 ГЛАВА
После того памятного вечера, когда судьба всего человечества была решена за большим столом на террасе, Алина полюбила Итана как-то по-новому: глубже, сильнее, до боли в груди. Она глядела на него и видела не просто красивого мужчину, не просто мужа и не просто отца своего будущего ребёнка. Она видела человека, который согласился на невозможное – делиться ею с другими, потому что так велит долг. И сие согласие далось ему дорогой ценой.
Алина старалась делать всё ради его счастья. Каждое утро она просыпалась чуть раньше и долго смотрела на его спящее лицо – такое спокойное во сне, без той тени, что появлялась днём. Потом тихонько выбиралась из постели и спускалась на кухню готовить для него завтрак – именно то, что он так сильно любит: лепёшки с мёдом, травяной чай, свежие фрукты.
- Ты не должна вставать так рано, - говорил Итан, находя её у плиты, - тебе стоит поберечь себя.
- А я хочу беречь тебя, - отвечала она, оборачиваясь и обвивая его шею руками, - ты мой, и я желаю, чтобы ты чувствовал себя любимым.
Он улыбался, но в глазах всё равно пряталась та самая грусть, которая с тех пор почти не исчезала.
Днём Алина старалась быть рядом. Они гуляли по пляжу, собирали ракушки, купались в тёплой океанской воде. Она расспрашивала его о детстве, о традициях лакота, о фильмах, в которых он снимался. Итан рассказывал, и на время грусть отступала, сменяясь оживлением.
- А помнишь, как ты впервые подошла к нашему костру? – спросил он однажды. – Такая маленькая, испуганная, с этим огромным рюкзаком.
- Помню, - улыбнулась Алина, - я думала, вы меня съедите.
- Почти съели, - усмехнулся он, но в этой усмешке не было веселья.
Вечерами они сидели на террасе, обнявшись, и любовались закатом. Алина клала голову ему на плечо, его рука лежала на её округлившемся животе, и они молчали. Иногда молчание говорило лучше любых слов.
Но ночи… Ночи стали самыми тяжёлыми. Алина просыпалась в темноте. Живот уже давал о себе знать – то малыш толкался, то просто было неудобно лежать на спине. Она ворочалась, искала удобное положение и вдруг замирала. В ночной тишине, когда океан шумел где-то далеко внизу, а луна заливала спальню серебристым светом, она слышала это – плач: тихий, сдавленный, почти беззвучный. Итан плакал.
Он лежал на спине, уставившись в потолок, и слёзы текли по его вискам, теряясь в волосах. Он не всхлипывал, не вздрагивал – просто молча плакал, как умеют плакать только сильные мужчины, когда боль становилась невыносимой.
Алина замирала, боясь пошевелиться. Она понимала – если он узнает, что она проснулась, ему станет стыдно. Он спрячет свои слёзы, наденет маску спокойствия и будет делать вид, что всё в порядке. А ей хотелось бы, что бы он знал – можно не прятаться, можно быть слабым – с ней можно всё. Но она продолжала молчать, лежала тихо, слушая его беззвучные рыдания, и сердце её разрывалось на части.
Однажды ночью она не выдержала. Итан вновь плакал, отвернувшись к стене, и его плечи мелко вздрагивали. Алина осторожно придвинулась, обняла его со спины, прижалась животом к нему, обхватила руками его грудь.
- Я здесь, - прошептала она, - я с тобой.
Итан вздрогнул, замер, потом попытался вытереть лицо, но Алина перехватила его руку.
- Не стоит прятаться, - тихо сказала она, - ты можешь плакать, я никому не скажу.
- Я… - голос его сорвался, - я не должен…
- Ты человек, - перебила она, - ты имеешь право.
Он долго молчал, а потом резко развернулся, прижал её к себе так крепко, словно боялся потерять, и уткнулся лицо в её плечо. Плечи его затряслись, и он зарыдал – уже не сдерживаясь, не прячась.
- Я боюсь, - шептал он между всхлипами, - боюсь, что потеряю тебя. Что ты полюбишь остальных больше, чем меня. Что наш ребёнок будет считать отцом не меня, а… а кого-то другого.
- Тише, тише, - гладила его по голове Алина, запуская пальцы в его чёрные волосы, - никогда, слышишь? Ты мой первый, мой самый любимый и наш ребёнок будет знать, кто его отец.
- А потом… когда родятся другие…
- И остальные будут знать, кто их отцы. А я буду любить каждого из них, но тебя – всегда по-особенному. Ты – моя первая любовь, мой муж, и это не отменить ничем.
Итан поднял на неё заплаканные глаза. В лунном свете они блестели точно звёзды.
- Обещаешь?
- Обещаю, - твёрдо проговорила Алина, - клянусь нашим ребёнком, клянусь всем, что есть у меня.
Он поцеловал её – мокр м, солёным от слёз поцелуем – и снова прижал к себе.
- Я люблю тебя, - шептал он, - так сильно люблю, что иногда мне кажется, что сердце моё не выдержит.
- Выдержит, - улыбнулась Алина в темноте, - мы всё выдержим – вместе.
С той ночи Итан стал чуть спокойнее. Слёзы не исчезли совсем – иногда она всё ещё просыпалась от его беззвучных рыданий. Но теперь он позволял себе плакать при ней, не стыдясь, и она обнимала его, гладила по голове, шептала ласковые слова – и боль понемногу отступала.
Днём он был по-прежнему сильным, заботливым, любящим, носил её на руках, когда она уставала, выполнял любые капризы, развлекал смешными историями со съёмок. И только по ночам, в темноте, сбрасывал маску и становился просто мужчиной, который боится потерять самое дорогое.
Алина любила его за это ещё сильнее: за эту уязвимость, за эту открытость и доверие.
- Ты самый лучший, - шептала она ему на ухо, когда он засыпал у неё на плече, утомлённый слезами, - самый сильный, самый любимый.
Океан шумел за окном, убаюкивал обоих, а луна серебрила балдахин над кроватью, и в этом мире, таком пустом и таком полном любви, они существовали друг для друга.
25 ГЛАВА
Охота задумывалась в течении нескольких дней. Мужчины видели, как Итан ходит сам не свой, как в глазах его поселилась та самая глубокая грусть, которая, казалось, уже начала отступать, но вернулась с новой силой после разговора на террасе.
- Так нельзя, - сказал Танка, собрав остальных, - он себя съедает изнутри. Нужно что-то предпринять.
- Что ты предлагаешь? – спросил Чейз.
- Охоту. Далеко, в лес, на несколько дней. Чтобы он вымотался, чтобы думал только о том, куда поставить ногу и где притаился зверь. И чтобы вспомнил, что он мужчина, а не только страдающий муж.
Идея понравилась всем. Пако одобрил, мексиканцы вызвались добровольцами. Нико и Кай, как опытные следопыты, взяли на себя организацию.
- Алина, мы забираем твоего мужа на пару дней, - сказал Хавьер, подходя к ней с улыбкой, - отдохнёшь от нас хоть немного.
- Куда же вы? – встревожилась она.
- На охоту: настоящую, мужскую. Итану следует развеяться.
Алина поглядела на Итана, стоящего чуть поодаль, делая вид, что проверяет снаряжение. Она приблизилась к нему, обняла, прижалась щекой к его груди.
- Ты тоже пойдёшь? – спросила тихо.
- Думаю, да, - ответил он, гладя её по спине, - ребята правы – мне нужно… проветриться.
- Я буду скучать.
- Я тоже. Но я вернусь, любимая. Обещаю.
Она подняла голову и поцеловала его – долгим, тёплым поцелуем, стараясь вложить в него всю свою любовь и поддержку.
- Береги себя, - молвила она.
- Буду стараться – ради тебя, любовь моя.
Путь в дальний лес занял полдня. Шли быстро, почти бегом – Нико вёл их знакомыми тропами, Кай замыкал. Итан поначалу молчал, глядя себе под ноги, но постепенно, шаг за шагом, напряжение начало отпускать. Тяжесть рюкзака, необходимость следить за тропой, перебираться через ручьи, карабкаться по склонам – всё это требовало полной концентрации. Мысли о будущем, об Алине, детях, о том, что его ждёт – всё это отодвинулось на задний план, уступив место простым и понятным вещам: здесь корень, там скользко, справа обрыв.
- Смотри, Итан! – крикнул Чейз, указывая на свежие следы у ручья. – Олень, крупный.
Итан подошёл, присел на корточки, разглядывая отпечатки копыт. Внутри что-то шевельнулось – азарт, давно забытое чувство охотника.
- Пойдём по следу, - решил он, и голос его прозвучал почти как прежде.
Дня два они бродили по лесу, спали у костра, закутавшись в шкуры, ели вяленое мясо и ягоды, которые находили по пути. Выследили оленя, но то ушёл. Потом нашли кабана – старого, злого, с огромными клыками. Тут уже было не до раздумий – только реакция, только точный бросок копья.
- Есть! – закричал Хавьер, когда кабан рухнул, пронзённый двумя копьями.
Итан стоял, тяжело дыша, и смотрел на поверженного зверя. Сердце колотилось где-то в горле, адреналин бурлил в крови, и впервые за долгое время он ощутил себя живым – настоящим, сильным.
- Хорошая работа, брат, - сказал Танка, хлопая его по плечу.
Итан улыбнулся – впервые за много дней.
К вилле подошли уже в темноте. Луна взошла над океаном, заливая всё бледным светом. Мужчины устали, вымотались, но были довольны – несли мясо, шкуру, клыки кабана на память.
Алина поджидала их на террасе. Она зажгла свечи, накрыла большой стол, приготовила ужин – горячее рагу из овощей с приправами, свежие лепёшки, травяной чай. Сама она практически не ела – всё ждала, прислушивалась к каждому звуку. И когда вдалеке послышались голоса, сердце её подпрыгнуло, она вскочила и побежала им навстречу.
- Итан!
Он подхватил её на руки, закружил, потом поставил на землю и прижал к себе. От него пахло лесом, потом, дымом костра – родной запах.
- Соскучилась? – спросил он, улыбаясь.
- Очень, - выдохнула она, зарываясь лицом в его грудь.
- Я тоже.
Мужчина приблизились, галдя, перебивая друг друга. Хавьер уже начал рассказывать:
- Алина, ты не представляешь! Мы такого кабана завалили! Старый, злющий, клычищи – во!
- Итан его прямо с одного броска! – добавил Диего. – Я думал, он промажет, а он – хрясь!
- Тише вы, дайте человеку прийти в себя,- осадил их Пако, но сам улыбнулся довольно.
Алина слушала, переводя взгляд с одного на другого, и чувствовала, как на душе становится тепло. Итан стоял рядом, обнимая её за плечи, и в глазах его не было той проклятой грусти. Он был счастлив: уставший, голодный, но счастливый.
- Идёмте есть, - позвала она, - я всё приготовила.
За столом стоял шум и гам. Мужчины наперебой рассказывали о приключениях – как провалились в овраг, как едва не упустили кабана, как Хавьер чуть не свалился с обрыва, но Чейз успел схватить его за шкирку.
- Врут они всё, - усмехнулся Итан, накладывая себе вторую порцию рагу, - на самом деле это я всех спас.
- Ага, спас он! – фыркнул Хавьер. – Это я тебя спас.
- Ну да, от медведя, которого не было.
Все засмеялись. Алина посматривала на Итана и не могла налюбоваться: он ел с таким аппетитом, словно его не кормили месяц, и у него урчало в животе – громко, по-детски, забавно.
- Слышите? – сказала она, улыбаясь. – Ваш герой голоден.
- Герой желает добавки, - подмигнул Итан, протягивая тарелку.
Она положила ему ещё, и он принялся за еду с новой силой. Сердце его всё ещё бешено колотилось – от быстрой ходьбы, от впечатлений, от того, что он снова дома, с ней.
Ночью, когда все разошлись, они сидели на террасе вдвоём. Итан обнимал Алину, положив руку на её округлившийся живот.
- Спасибо тебе, - сказал он тихо.
- За что?
- За то, что ждала и верила, и за то, что ты есть у меня.
- Ты бы сделал то же самое для меня, - ответила она, целуя его в щёку.
- Сделал бы – всё, что угодно.
Океан шумел внизу, луна стелила дорожку по воде, и в этом мире, таком огромном и пустом, они были нужны друг другу. И это являлось главным счастьем.
26 ГЛАВА
Последние недели перед родами тянулись бесконечно долго и в то же время пролетали как один миг. Алина чувствовала каждое движение малыша внутри себя – толчки, повороты, икоту. Ей казалось, что ещё немного – и сердце выпрыгнет из груди от предвкушения и страха. Спать становилось всё труднее. Живот вырос настолько, что невозможно было найти удобное положение – ни на спине, ни на боку, ни с подушками, которые Итан подкладывал со всех сторон. Она ворочалась, вздыхала, вставала попить воды, снова ложилась – и так всю ночь.
Итан тоже не мог спать. Он лежал рядом, чутко прислушивался к каждому её движению, готовый вскочить в любой момент.
- Любимая, может, массаж сделать? – предлагал он в сотый раз за ночь. – Или чай принести?
- Нет, милый, спи, - отвечала Алина, хотя знала, что он всё равно не уснёт.
Когда становилось совсем невмоготу, она тихонько выбиралась из постели, накидывала лёгкий халат и выходила в коридор. Босиком, по мраморному полу, держась рукой за стену, она бродила по второму этажу виллы, считая шаги. Раз, два, три, четыре… Мимо спален, где почивали мужчины. Мимо библиотеки, где на полках пылились книги, которые она уже давно перечитала. Мимо большой гостиной с видом на океан.
Чаще всего она останавливалась на балконе – балкон выходил прямо на пляж. Луна, почти полная, заливала воду серебром и, казалось, что можно разглядеть каждый блик, каждую волну. Ветер был тёплым, ласковым, совсем не таким, как в горах. Алина облокачивалась на перила, гладила живот и разговаривала с малышом.
- Ну когда же ты выйдешь, маленький? – шептала она. – Или маленькая? Мы так ждём тебя. Папа твой места себе не находит. Дяди подарки приготовили: Хавьер – колыбель сплёл, Пако одеяльце сшил из самой мягкой шерсти, Чейз погремушку вырезал из дерева… Выходи уже, посмотри на этот мир: он пустой, но в нём так много любви и красоты.
Малыш толкался в ответ, словно соглашался.
Однажды ночью, когда Алина стояла на балконе, к ней неслышно приблизился Итан, обнял со спины, положил руки на живот, прижался щекой к её плечу.
- Опять не спишь, принцесса?
- Не могу, - вздохнула она, - всё кажется, что вот-вот начнётся.
- Начнётся – разбудишь, - сказал он твёрдо, - я должен быть рядом.
Они стояли молча, глядя, как лунная дорожка дрожит на воде. Итан гладил её живот, и малыш, чувствуя тепло отцовских рук, затихал.
- Как думаешь, на кого будет похож? – спросила Алина.
- На тебя, - ответил Итан без колебаний. Надеюсь, будет таким же красивым.
- А характером – в тебя. Спокойным, сильным, добрым.
- Я не всегда спокойный, - усмехнулся он, - ты же видела.
- Ты самый лучший, - прошептала она, поворачиваясь к нему, - самый лучший муж и отец.
Он поцеловал её – долгим, нежным поцелуем, в который вложил всю свою любовь и всю свою тревогу.
Остальные мужчины также готовились к родам. Пако, как самый старший, взял на себя роль главного советчика – он читал книги по акушерству, найденные в библиотеке, консультировался с какими-то древними записями и составлял списки необходимого.
- Вода должна быть кипячёной, - наставлял он, - ткани чистые. Ножницы продезинфицировать. И главное – никакой паники.
- А если что-то пойдёт не так? – спрашивал Чейз, и в его глазах читался страх.
- Всё будет так, - твёрдо парировал Пако, - природа мудрее нас. Алина сильная, а Итан будет рядом. Мы все будем рядом.
Хавьер соорудил в их спальне настоящее гнездо – огромную кровать, заваленную подушками и мягкими одеялами, чтобы Алина могла лежать в любом положении. Диего каждый вечер играл на флейте колыбельные, надеясь, что музыка успокаивает малыша. Танка и Кай молились духам предков, прося лёгкого разрешения от бремени.
Алина ощущала эту заботу каждой клеточкой. Иногда ей казалось, что она любит всех – не так, как Итана, но какой-то другой, тёплой, благодарной любовью. Они стали её семьей: настоящей, большой, шумной.
Та ночь выдалась особенно тяжёлой. Алина ходила по коридору, останавливаясь у каждого окна, прислушиваясь к себе. Схватки ещё не начались, но предчувствие витало в воздухе. Она вышла на балкон. Океан был необычайно спокоен, луна сияла ярко, и вдруг Алина увидела падающую звезду. Она загадала желание – самое простое и самое важное: чтобы малыш родился здоровым и чтобы всё прошло хорошо.
- Я рядом, - раздался голос Итана за спиной.
Она обернулась: он стоял в дверях, босиком, в расстёгнутой рубашке, и смотрел на неё с такой любовью, что у неё перехватило дыхание.
- Я знаю, - ответила она, - ты всегда рядом.
Они вернулись в спальню, и Алина наконец уснула – прямо в его объятиях, уткнувшись носом в его плечо. Итан не спал. Он гладил её по голове и смотрел в потолок, молясь всем духам, каких только знал, чтобы утро принесло им счастье, а не беду.
А океан шумел за окном, отсчитывая последние часы перед появлением новой жизни в этом пустом и в то же время полном любви мире.
27 ГЛАВА
Роды начались после обеда, когда солнце стояло высоко и океан искрился миллионами бликов.
Алина почувствовала первую схватку, когда сидела на террасе и пила травяной чай. Сначала просто потянуло низ живота – она даже не поняла, что это. Но через несколько минут повторилось, сильнее, и она замерла, прислушиваясь к себе.
- Итан, - позвала она тихо, но он не сразу услышал.
- Что, любимая? Что случилось?
- Кажется…. Кажется, началось.
Итан побледнел. На секунду ему показалось, что земля уходит из-под ног, но он взял себя в руки, подхватил Алину на руки и понёс в спальню, где всё уже было готово.
- Пако! – закричал он на ходу. – Пако, скорее!
Поднялась суматоха. Мужчины сбегались со всех сторон, Пако нёс свои инструменты, Чейз тащил кипячёную воду, Хавьер разматывал чистые ткани. Все готовились, все знали, что делать… кроме Итана.
Когда Алина вскрикнула в первый раз – громко, от боли, потому что схватка накатила волной, - Итан дёрнулся так, будто его самого ударили. Он подбежал к кровати, схватил её за руку, но в глазах его плескался такой ужас, что Алина на секунду забыла о боли.
- Итан, всё хорошо, - выдохнула она, - это нормально.
- Нормально? Ты кричишь! – голос его срывался. – Тебе больно!
- Так и должно быть, - вмешался Пако, отодвигая его плечом, - Итан, отойди, дай мне работать.
Но Итан не отходил. Он стоял как вкопанный, глядя, как Алина корчится от боли, как лицо её искажается, как она кусает до крови губы. Новая схватка – новый крик, и Итана затрясло
- Не могу… - прошептал он, - я не могу на это смотреть…
- Тогда выйди! – рявкнул Пако, но было поздно.
Итан пошатнулся, ухватился за стену, и Хавьер, стоявший рядом, едва успел подхватить его под руку.
- Воды отошли! – крикнул Чейз. – Алина, тужься.
Алина закричала – долгим, страшным криком, от которого у всех мужчин волосы встали дыбом. Итан рванулся было к ней, но Хавьер и подоспевший Мигель схватили его за руки.
- Нет! Пустите! Я должен быть с ней рядом!
- Ты ей не поможешь, если сознание потеряешь! – рявкнул Хавьер. – Идём, идём отсюда.
Они вытащили его из спальни почти силой. Итан упирался, рвался обратно, но двое мексиканцев держали крепко. В коридоре он сполз по стене и закрыл лицо руками.
- Боже… Боже… - шептал он, - она там одна…
- С ней Пако и Чейз, - твёрдо проговорил Хавьер, - лучших помощников не придумать. А ты сиди здесь и не смей падать в обморок, понял?
Итан кивнул, но глаза его оставались по-прежнему безумными.
В спальне кипела работа. Пако, не смотря на не столь уже молодой возраст, действовал чётки и уверенно. Чейз подавал воду, ткани, выполнял команды. Танка стоял у изголовья, держал Алину за руку и вытирал пот с её лба.
- Тужься, милая, - командовал Пако, - ещё, ещё! Я вижу головку!
Алина кричала. Ей казалось, что тело рвётся на части, что боль невозможно терпеть, что она сейчас умрёт. Но где-то в глубоко внутри, за этой болью, жила мысль: ещё немного, вот чуть-чуть, и она увидит своего малыша.
- Не могу… - выдохнула она между схватками, - больше не могу…
- Можешь, - твёрдо сказал Танка, сжимая её ладонь, ты сильная, ты мать, ты всё сможешь.
Новая схватка накрыла волной, и Алина закричала, выгибаясь дугой. Она стиснула зубы так сильно, что, казалось, они сейчас треснут. Все силы, все мысли – только вниз, только чтобы вытолкнуть эту маленькую жизнь наружу.
- Ещё! – крикнул Пако. – Ещё раз! Выходит!
Алина собрала остаток сил, мир померк перед глазами, остались только боль и желание, чтобы это поскорее прекратилось. Она напряглась так, что в глазах потемнело, и вдруг… Крик: тоненький, пронзительный, самый прекрасный звук на свете.
Алина откинулась на подушку, тяжело дыша, и по щекам её потекли слёзы облегчения. Пако поднял малыша, перерезал пуповину, шлёпнул по ягодицам, и крик стал громче.
- Мальчик! – закричал Пако, и голос его дрожал от счастья. – Мальчик, Алина! У тебя родился сын!
- Сын… - прошептала она, протягивая руки, - дай его мне…
Ей положили на грудь маленький тёплый комочек, завёрнутый в чистую ткань. Алина смотрела на сморщенное личико, на тёмные волосики, на крошечные пальчики и плакала – от счастья, от усталости и любви.
- Здравствуй, маленький, - прошептала она, касаясь губами его лба, - я твоя мама.
В коридоре Итан услышал крик – детский крик. Он вскочил, оттолкнул Хавьера и бросился в спальню. Дверь распахнулась, и он замер на пороге. Алина лежала на подушках, бледная, мокрая от пота, но счастливая. На груди у неё лежал крошечный свёрток.
- Итан, - позвала она слабым голосом, - иди сюда, погляди на нашего сына.
Он приблизился словно во сне, опустился на колени рядом с кроватью, протянул руку и осторожно коснулся маленькой щёчки. Малыш повернул головку, чмокнул губами, и Итан разрыдался.
- Сын… - выдохнул он сквозь слёзы, - мой сын.
- Наш сын, - поправила Алина, улыбаясь, - ты хотел назвать его Ткачикже?
- Ткачикже, - кивнул Итан, не в силах оторвать взгляда от ребёнка, - Олень, бегущий по воде.
- Красивое имя для красивого мальчика, - прошептала Алина в ответ.
Вокруг них собрались все. Мужчины стояли полукругом, глядя на эту картину, и у многих на глазах блестели слёзы. Пако вытирал руки, довольно улыбаясь, Хавьер прижимал кулак ко рту, пытаясь справиться с эмоциями. Даже суровый Танка смаргивал влагу.
- Спасибо тебе, Алина, - проговорил Пако, - ты подарила нам надежду. Первый ребёнок нового мира.
- Не первый, - возразила она, глядя на Итана, - а первый из многих.
Итан наклонился и поцеловал её – долгим, благодарным поцелуем, потом взглянул на сына и улыбнулся так, как не улыбался никогда.
- Я люблю вас, - прошептал он, - обоих – больше жизни моей.
- И мы тебя тоже очень сильно любим, - ответила тихим голосом Алина.
За окном вставало солнце, океан шумел, приветствуя новый день. А в спальне с голубым балдахином лежала маленькая семья – мама, папа и крошечный мальчик, которому предстояло стать родоначальником нового человечества.
28 ГЛАВА
С рождением сына жизнь на вилле заиграла новыми красками. Маленький Ткачикже – Олень, бегущий по воде, стал центром вселенной для всех обитателей этого маленького мира на берегу океана.
Алина смотрела на сына и не могла налюбоваться. Малыш рос крепким, спокойным и с каждым днём всё больше походил на отца: такие же чёрные как смоль волосики, такие же тёмные, глубокие глаза, в которых уже угадывалась та самая неуловимая грусть, что делала Итана особенным, те же очертания лица, тот же разрез глаз, даже улыбка – копия отцовская.
- Он совсем на меня не похож, - улыбалась Алина, глядя, как Итан качает сына на руках, - твоя точная копия.
- Ты расстраиваешься? – с тревогой спрашивал Итан.
- Расстариваюсь? – она подходила и обнимала их обоих. – Я счастлива! Ты у меня самый красивый на свете, значит, и сын будет красавцем, когда вырастет.
Итан смущённо улыбался, но в его глазах горел огонёк гордости.
Каждое утро начиналось с того, что Итан сам купал сына. Он наполнял маленькую ванночку тёплой водой, осторожно опускал в неё малыша и тихо напевал на языке лакота древние колыбельные, которые когда-то давно пела ему бабушка. Ткачикже затихал, слушая отцовский голос, и только пускал пузыри в воде.
- Ты видишь? – шептал Итан Алине, которая наблюдала за ними с порога. – Он узнаёт родной язык.
- Он узнаёт твой голос. Для него ты – целый мир, - отвечала она.
Днём, когда Итан уходил по делам с остальными мужчинами, Алина оставалась с малышом. Она разговаривала с ним по-русски, пела те песни, что помнила из детства, рассказывала о России, о снеге, о том, как жили люди в том, другом мире.
- Ты вырастешь и станешь самым умным, самым сильным и самым красивым, как и твой отец, - говорила она, целуя крошечные пальчики.
Итан не мог нарадоваться на сына. Он носил его часами на руках, разговаривал с ним, показывал океан, деревья, небо. Когда Ткачикже впервые улыбнулся – осознанно, глядя на отца, Итан позвал всех смотреть.
- Идите скорее! Он улыбается!
Мужчины сбежались, толкаясь в дверях, и долго ахали над малышом, который, почувствовав себя центром внимания, заулыбался ещё шире.
- Настоящий артист, - довольно заметил Хавьер, - в нашу породу пошёл.
- В нашу, в нашу, - засмеялся Чейз, - вон как на Итана похож.
- Итан – тоже наш, - резонно заметил Пако, - так что будем считать, что он в нас всех пошёл.
Алина слушала эту перепалку и улыбалась; ей была так хорошо и так спокойно, так полно на душе, что иной раз казалось – это сон.
По ночам, когда Ткачикже засыпал в своей колыбельке, Алина и Итан лежали в обнимку, беседовали.
- Ты счастлив? – спрашивала она.
- Бесконечно, - отвечал он, - я и не думал, что можно быть таким счастливым.
- А помнишь, как ты плакал по ночам?
- Помню, - он замолкал на мгновение, явно обдумывая что-то, затем добавлял, - глупый я был, боялся того, чего нет.
- Есть, - поправляла Алина, - твои страхи были не беспочвенными. Но теперь ты видишь: ничего не изменилось, я всё так же люблю тебя, даже сильнее.
- Потому что ты подарила мне сына, - он поцеловал её в висок, - потому что ты – моя жизнь.
Когда Ткачикже исполнилось полгода, он сказал первое слово. Конечно, это было бессвязное «агу» или что-то в этом роде, но Итан поклялся, что сын произнёс «папа».
- Слышала? – закричал он, выбегая из комнаты с малышом на руках. – ОН сказал «папа»!
- Он сказал «агу», - засмеялась Алина.
- Нет, «папа»! Ты просто не расслышала!
Спорить было бесполезно, и Алина согласилась – конечно, папа. Сын так похож на отца, что и первое слово должно быть в его честь.
Остальные тоже принимали активное участие в воспитании малыша. Танка мастерил для него деревянные игрушки – лошадок, птичек, погремушки. Кай пел песни на языке предков, надеясь, что мальчик впитает культуру лакота с молоком матери (хотя молоко было Алининым). Мексиканцы учили его улыбаться и смеяться – с ними это получалось лучше всего. Пако рассказывал древние легенды, зная, что Ткачикже его пока не понимает, но верил – интонации, ритм речи откладывают отпечаток в памяти.
Алина глядела на эту большую, шумную разноязыкую семью и думала, что её сын – самый счастливый ребёнок на свете: у него есть отец, который его обожает, и десять любящих дядей, готовых ради него на всё.
- Как ты думаешь, кем он станет? – спросил как-то Итан, глядя, как малыш пытается схватить солнечный зайчик на полу.
- Кем захочет. Главное: чтобы он был добрым и счастливым, - ответила Алина.
- С такими родителями, как мы, он будет замечательным человеком, - уверенно проговорил Итан и прижал её к себе.
До их слуха донёсся шёпот океана, выбрасывающего волны на берег. Маленький Ткачикже рос в этом мире, где было только солнце, океан, любовь и его удивительная семья.
29 ГЛАВА
Кухня была залита мягким светом предзакатного солнца. Алина сидела за большим деревянным столом, обхватив ладонями горячую кружку кофе. Глаза её слипались, руки дрожали от усталости – последние три ночи Ткачикже почти не спал, зубы резались болезненно и долго, и малыш кричал так, что, казалось, стены виллы сотрясались.
Сегодня, наконец, он заснул: просто вымотался и уснул прямо на руках у Итана, который баюкал его, расхаживая по спальне. Алина спустилась на кухню, чувствуя, что ещё немного – и она упадёт прямо здесь, у плиты.
- На, выпей, - Пако поставил перед ней чашку свежесваренного кофе и положил руку на плечо, - ты молодец, дорогая. Только держись.
- Спасибо, - прошептала она, делая глоток.
Остальные понимающе переглянулись и старались не шуметь. Кто-то читал в гостиной, кто-то вышел на террасу, дабы не мешать. Когда на кухню спустился Итан, там оставались только Алина и Пако, но перуанец, увидев выражение лица Итана, тоже тихо вышел, прикрыв за собой дверь.
Итан сел напротив, взял её руки в свои, большими пальцами поглаживая уставшие запястья.
- Ну как ты? – спросил он тихо.
- Держусь, - улыбнулась она через силу, - ты же знаешь, я сильная.
- Знаю, - ответил он и замолк, глядя на неё с такой нежностью, что у Алины сжалось сердце, - нам нужно поговорить.
Она напряглась, чувствуя, что разговор предстоит серьёзный.
- Я слушаю.
Итан глубоко вздохнул, собираясь с мыслями.
- Ткачикже уже полгода. Он растёт и крепнет, скоро начнёт ходить, потом говорить… Алина, мы должны думать о будущем, об его будущем.
- Я понимаю, - тихо отозвалась она, хотя сердце уже билось быстрее.
- Через три месяца, - продолжил Итан, стараясь говорить ровно, хотя голос его дрогнул, - ты должна будешь выбрать следующего отца для следующего ребёнка. Мы договаривались.
Алина закрыла глаза, она знала, что этот день когда-нибудь настанет, но надеялась, что это произойдёт не так скоро.
- Я знаю, - прошептала она.
- Я не тороплю тебя, любимая, - он сжал её руку крепче, - ты можешь выбрать, когда будешь готова. Но… мы должны говорить об этом. Ради наших детей, ради того, чтобы у Ткачикже были не только родные братья и сёстры, но и более дальние родственники, с которыми он сможет создать уже свою семью.
Алина молчала, глядя в его глаза: с них читалась снова та самая грусть, которую она хорошо знала, но ныне к ней примешивалось ещё что-то – решимость, сила, понимание неизбежного.
- Итан, - начала она и голос её задрожал, - я хочу, чтобы ты знал, чтобы ты понял раз и навсегда.
Она высвободила одну руку и коснулась его щеки.
- Я не собираюсь ни за кого выходить замуж, никогда. Ты – мой муж, единственный. Я люблю тебя. Ты – моя первая любовь. То, что я стану рожать детей от других… это не про любовь, это про долг – про будущее наших детей. Но сердце моё принадлежит лишь тебе одному.
По её щекам текли слёзы, она не плакала даже в самые тяжёлые моменты родов, а тут не сдержалась.
- Пожалуйста, не печалься, - говорила она вкрадчивым, тихим голосом, - не думай, что я разлюбила тебя или что ты для меня стал меньше значить. Ты – всё, ты и наш сын. Всё остальное – только ради него. Ради того, чтобы у него была семья, чтобы дети его родились здоровыми, чтобы род человеческий продолжался бы.
Итан слушал молча, в его глазах тоже блестели слёзы, но он сдерживался, не позволял им пролиться.
- Я знаю, любимая, - ответил он наконец, - я всё знаю. И я… я согласен.
Он поднялся, обошёл стол, сел рядом и притянул её к себе. Она уткнулась носом в его грудь, и плечи её вздрагивали от беззвучных рыданий
- Тш-ш-ш, - гладил он её по голове, - всё хорошо, мы справимся, мы всё выдержим.
Он не сказал ей главного. Не сказал, что внутри у него всё разрывается на части. Не сказал, что мысль о том, что она будет принадлежать другому – пусть даже телом, пусть только для продолжения рода – разъедает его душу калёным железом. Он не сказал, что готов пожертвовать всем, даже своей любовью, если бы она вдруг ушла к другому. Потому как теперь у него был сын – маленький Ткачикже, его копия, его кровь, его будущее. И ради этого крошечного комочка, который сейчас мирно сопел в колыбельке наверху, Итан готов был на всё.
- Я люблю тебя, - прошептал он в её волосы, - больше жизни.
- И я тебя, - ответила она, поднимая к нему заплаканное лицо, - и всегда буду любить.
Они сидели обнявшись, пока за окном догорал закат. А наверху, в спальне с голубым балдахином, спал их сын – маленький Олень, бегущий по воде, ради которого они были готовы на всё. Даже на это.
30 ГЛАВА
Ткачикже рос не по дням, а по часам. Казалось, только вчера он впервые улыбнулся, только вчера произнёс своё первое «агу», а сегодня уже стоял, держась за материнские пальцы, и пытался сделать первый шаг.
Алина сидела на полу в гостиной, подстелив мягкий ковёр, и держала сына за ручки. Малыш топтался на месте, смешно перебирая пухлыми ножками, и сосредоточенно смотрел куда-то вперёд, словно решая сложнейшую математическую задачу.
- Ну давай, маленький мой, - шептала она, - шагни, я держу.
Ткачикже сделал шаг, потом ещё один, и ещё. Алина пятилась назад, а он шёл за ней, смешно расставив руки для равновесия, и на пухлом личике сияла гордая улыбка.
- Итан! – закричала Алина. – Итан, иди скорее! Он пошёл!
Итан влетел в комнату, чуть не споткнувшись о порог. За ним бежали остальные – Хавьер, Чейз, Пако, все, кто был в доме. Они столпились в дверях, боясь дышать, дабы не спугнуть сие чудо.
Ткачикже, почувствовав себя центром внимания, расцвёл. Он отпустил мамины пальцы и, покачиваясь, сделал несколько шагов сам – к отцу.
- Па… па… - пролепетал он, делая последний шаг и падая в раскрытые объятия Итана.
Итан подхватил сына, прижал к груди и закружил по комнате. Малыш заливисто смеялся, а вокруг аплодировали и улюлюкали мужчины.
- Наш мальчик! – кричал Хавьер. – Наш чемпион!
- Первые шаги нового человечества, - торжественно произнёс Пако, и в его карих глазах блестели слёзы.
Алина глядела на мужа и сына и чувствовала, как сердце её переполняется счастьем до краёв. Этот маленький человечек, такой пухлый, такой неуклюжий, но родной, нёс в себе не просто их любовь – он нёс будущее: сотни, тысячи поколений, что придут после него, начинаются с этого первого шага.
Каждый день приносил что-то новое. Ткачикже исследовал мир с жадностью настоящего первооткрывателя. Он трогал всё, что попадалось под руку, тащил в рот, пробовал на зуб. Его пухлые пальчики сжимали мамины волосы, тянули отцовскую рубашку, пытались ухватить солнечных зайчиков на стене.
- Не трогай, горячо, - говорила Алина, оттаскивая его от камина.
- Нельзя, это остро, - предупреждал Итан, убирая со стола нож.
Но малыш не унывал: он ползал по всей вилле, заглядывал во все углы, знакомился с каждым предметом. Его любимым развлечением стала игра с дядями – он прятался за штору и выскакивал с громким «бу!», заставляя взрослых хохотать.
- Артист, - качал головой Чейз, - настоящий артист.
Вечерами, когда Ткачикже засыпал, мужчины часто собирались на террасе и говорили: говорили о будущем – о том, каким вырастет этот малыш, какие дети родятся следом, как будет устроена их жизнь через десять, двадцать, пятьдесят лет.
- Он станет первым, - сказал как-то Танка, - самым старшим. На нём будет лежать большая ответственность.
- Он справится, - уверенно ответил Итан, - он сильный, я знаю это и вижу.
- У него твои глаза, - добавил Кай, - глаза воина.
- И мамино доброе, любящее сердце, - тихо произнёс Итан.
Алина сидела рядом, положив голову ему на плечо, и слушала. Сын спал наверху, в своей колыбельке, видел сны – наверное, о том, как бегает по пляжу, как ловит бабочек, как смеётся с дядями. Она думала о том, что через несколько месяцев ей предстоит сделать следующий шаг – выбрать нового отца для последующего ребёнка. Мысль эта всё ещё оставалась болезненной, но уже не такой острой, как раньше. Она приняла это – ради него, ради Ткачикже.
Иной раз Алине казалось, что сын учит их не меньше, чем они его. Он учил их терпению – когда ночами не спал из-за зубов, учил радости – когда смеялся без причины, потому что светит солнце, учил любви – безусловной, чистой, не требующей ничего взамен.
- Погляди на него, - сказал как-то Итан, наблюдая, как малыш возится в песке на пляже, - он же ничего не боится, весь мир для него – игрушка.
- Потому что он знает, что мы рядом, - ответила Алина, - что защитим его.
- И будем всегда защищать и оберегать.
Ткачикже поднял голову, увидел родителей, сидящих на покрывале, и радостно заковылял к ним, смешно переваливаясь с ноги на ногу. Он упал, поднялся, снова упал, засмеялся и дополз на четвереньках.
- Ма-ма! Па-па! – кричал он, цепляясь пухлыми ручонками в их колени.
Алина подхватила его, поцеловала в мокрую от пота и песка щёчку, и прижала к себе. Итан обнял их обоих.
- Смотри, - прошептала Алина, показывая на океан, - там вода, много воды. Когда вырастешь, будешь плавать в ней.
- А пока что – купаться только с нами, - добавил Итан.
Малыш глядел на бескрайнюю синеву широко раскрытыми глазами, и в них отражалось будущее: целый мир, который ему предстояло заселить – тысячи людей, что произойдут от него и его будущих братьев и сестёр.
- Ты даже не представляешь, как ты важен, маленький мой Олень, - промолвила Алина, целуя его в макушку, - ты – начало всего!
Океан шумел, волны набегали на берег, а маленькая семья сидела на песке, глядя в бесконечность. В пухлом тельце ребёнка, ещё не научившегося как следует ходить, уже теплились сотни будущих поколений. И это было самое настоящее чудо.
31 ГЛАВА
Три месяца пролетели как одно мгновение. Ткачикже рос, делал новые шаги, произносил новые слова, и каждый его успех становился праздником для всей большой семьи. Но Алина продолжала грустить, пребывая всё больше в задумчивости и тишине. Она не плакала при Итане, держалась, улыбалась, но он видел – в её зелёных глазах поселилась та самая тень, которую он так хорошо знал по себе: тень приближающегося расставания.
В последние оставшиеся недели Алина пыталась вместить всю любовь, всю нежность и заботу, на которые была способна. Каждое утро она просыпалась чуть раньше Итана и просто смотрела на него – на его спокойное лицо, на разметавшиеся по подушке чёрные волосы, на сильную руку, обнимавшую её во сне.
Она готовила ему завтрак – именно то, что ему больше нравится: лепёшки с мёдом, фрукты, травяной чай. Когда он спускался на кухню, его уже ждали горячая еда и её улыбка.
- Ты балуешь меня, любимая, - говорил он, обнимая её со спины.
- Ты это заслуживаешь, - отвечала она, прижимаясь к нему.
Днём она старалась быть рядом: они гуляли по пляжу, держа за руки Ткачикже, который уже пытался ходить самостоятельно, смешно переваливаясь на ногах. Алина собирала ракушки, Итан рассказывал легенды своего народа, а малыш слушал, развесив уши, хотя вряд ли понимал и половину сказанного.
Вечерами она садилась у его ног, клала голову ему на колени, а он гладил её по волосам, пока они смотрели на закат: иногда молча, иногда перекидываясь редкими фразами. Но в этом молчании заключалось больше любви, нежели в длинных словах.
По ночам, как только Ткачикже засыпал, Алина прижималась к Итану и шептала:
- Я так боюсь потерять тебя.
- Ты меня не потеряешь, - отвечал он, целуя её в губы, - я всегда буду рядом.
- Но всё ведь изменится.
- Изменится, - соглашался он, - но наша любовь – никогда.
Она поднимала на него глаза, полные слёз, а он вытирал их большими пальцами.
- Я не хочу, чтобы ты страдал, - говорила она.
- Я не страдаю, - мягко врал он, - я счастлив: у меня есть ты и наш сын. Что ещё нужно?
Она понимала, что он говорит неправду, видела эту ложь в его глазах, чувствовала в том, как крепко он прижимает её к себе по ночам, но не спорила с ним.
Алина окружила Итана такой заботой, что иной раз он чувствовал себя неуютно – не привык к такому вниманию. Она следила за тем, чтобы он вовремя поел, чтобы не переутомлялся на охоте, чтобы отдыхал достаточное время. Она штопала ему одежду, стирала её с особой тщательностью, даже научилась выделывать кожу, чтобы сшить ему новые мокасины.
- Ты делаешь из меня короля, - усмехнулся он.
- Ты и есть король – мой король, - серьёзно отвечала она.
Мужчины видели это: видели, как Алина смотрит на Итана, как заботится о нём, как светится, когда он рядом; и понимали, что, когда настанет время, ей будет очень тяжело.
- Она любит его сильнее, чем мы ожидали, - сказал как-то Пако Танке.
- Это не проблема, - ответил Танка, - это надежда. Если она может так любить одного, значит, сможет полюбить и других: по-своему.
- Ты в это веришь?
- Верю, конечно. Она добрая, у неё большое сердце.
За неделю до того, как должен был наступить четвёртый месяц, Алина подошла к Итану вечером, когда тот сидел на террасе. Ткачикже уже спал, океан тихо шумел внизу, и луна заливала всё бледным-серебристым светом.
- Итан, - начала было она, но голос её дрогнул, - я должна кое-что сказать тебе.
Он замер в ожидании.
- Я выбрала, - выдохнула она, - следующим будет… Чейз.
Итан молчал, внутри всё сжалось, но он пересилил себя, кивнул.
- Чейз – хороший выбор. Он добрый, надёжный, он станет заботиться о тебе.
- Дело не в этом, - Алина прижалась к нему, обхватив руками за талию, - дело в том, что я никогда не перестану любить тебя. Слышишь? Никогда!
- Я знаю, любовь моя, - прошептал он, гладя её по волосам, - я знаю.
Они стояли обнявшись, и каждый думал о своём. Алина – о том, как сказать Чейзу, как начать новую жизнь, чтобы не ранить Итана ещё больше. Итан – о том, что выдержит всё, лишь бы она была счастлива.
- Я поговорю завтра с Чейзом, - сказала Алина, поднимая голову, - а пока… пока я твоя, только твоя.
Он улыбнулся – той самой улыбкой, от которой у неё всегда таяло сердце.
- Ты всегда останешься моей принцессой, даже когда будешь с другим.
Она поцеловала его – долгим, нежным, прощальным поцелуем. А потом они пошли наверх, к сыну, чтобы провести ещё одну ночь вместе: одну из последних ночей в этом году, но не последнюю в жизни.
32 ГЛАВА
Минуло несколько дней с того самого вечера, когда Алина назвала имя Чейза. С тех пор она старалась держаться ровно, но внутри всё дрожало. Она знала – этот момент настанет, но одно дело знать – и совсем другое пережить.
Мужчины тем временем решили устроить вечер отдыха. На вилле нашлась удивительная комната, о существовании которой они узнали случайно – отделанный настоящий турецкий хамам с мраморными лежанками, медными тазами и парогенератором, который, к счастью, работал от генератора. Рядом располагалась кальянная – отдельная комната, оформленная в восточном стиле. Вход в неё закрывали не двери, а тонкие занавески – оранжевые и зелёные, переливающиеся на свету. Пол устилали настоящие персидские ковры – мягкие, с богатым узором. Вдоль стен лежали атласные подушки, расшитые золотыми и серебряными нитями. Резные столики с инкрустацией, кальяны из цветного стекла, светильники с витражными стёклами – всё это было выписано, видимо, по специальному заказу прежнего хозяина, человека явно с недюжинным вкусом и средствами.
Мужчины напарились в хамаме, расслабились, смыли с себя усталость последних дней и теперь полулежали на подушках в кальянной, лениво переговариваясь и потягивая травяной чай. Занавески колыхались от лёгкого ветерка, создавая атмосферу полной неги и покоя.
- Хорошо-то как, - протянул Хавьер, откидываясь на подушках, - вот бы так каждый вечер.
- Не каждый, но иногда можно позволить себе, - усмехнулся Пако и сверкнул своими белыми, ровными зубами.
Итан сидел чуть в стороне, делая вид, что расслаблен, но мысли его были далеко. Он знал, что сегодня Алина обещала… обещала сделать этот шаг – с Чейзом.
Вдруг из динамиков, которые они не замечали, встроенных прямо в стены, полилась музыка: сначала тихо, едва слышно – восточные мотивы, звуки уда, томная мелодия, от которой воздух, казалось, стал гуще. Мужчины замерли, прислушиваясь. Занавески колыхнулись, и в проёме появилась она.
Алина была неузнаваема. На ней был надет костюм для танца живота – расшитый золотыми монетами топ, полупрозрачная юбка, обнажающая стройные ноги, монисты на бёдрах, позванивающие при каждом движении. Глаза её были подведены углём в арабском стиле – длинные стрелки делали взгляд глубоким и загадочным. Волосы, рассыпанные по плечам, блестели в мягком свете ламп.
Она сделала шаг в комнату, и занавески сомкнулись за ней.
- Ах… - выдохнул кто-то, но не понятно, кто именно.
Алина стала танцевать: медленно, плавно, словно текучая вода. Она двигала бёдрами в такт музыке, руки её извивались, как змеи, пальцы отбивали ритм на монистах. Глаза её скользили по лицам мужчин, останавливаясь на каждом, дразня, обещая.
- О! – завопил Хавьер, хлопая в ладоши. – Глядите на неё!
- Аллах акбар! – засмеялся Диего, тоже начиная хлопать.
Мужчины оживились. Кто-то свистел, кто-то выкрикивал слова восхищения, кто-то просто смотрел, не в силах отвести взгляд. Пако улыбался, довольно кивая, Танка и Кай, как обычно сдержанные, хлопали в ладоши в такт музыке.
Алина кружилась, ускоряясь, бёдра её ходили ходуном, монисты звенели, создавая музыку внутри музыки. Она подходила то к одному, то к другому, дразняще касалась плеча Хавьера, провела рукой по щеке Мигеля, мелькнула улыбкой перед Пако. Итан сидел неподвижно, он улыбался, хлопал вместе со всеми, даже подбадривал её выкриками, но внутри у него всё горело. Он смотрел на свою жену – самую красивую женщину на земле – и знал, что через несколько минут она уйдёт с другим. С Чейзом. Потому что так надо – по решению совета, ибо будущее требует жертв. Но сердце его кричало.
Музыка стала медленнее, томнее. Алина, танцуя, приблизилась к Чейзу. Он сидел, замерев, с широко раскрытыми глазами, не веря своему счастью. Она наклонилась к нему, взяла в руки тонкую вуаль, наброшенную на её плечи, и обернула ею себя и его вместе. Потом, не переставая двигаться в ритме музыки, потянула его за собой.
- Идём, - прошептала она так, что услышали все.
Чейз встал, словно во сне. Она вела его, пританцовывая на ходу, бёдра её покачивались, монисты звенели, и вся она была как видение из восточной сказки.
- У-у-у-у, - заорали мужчины, - счастливчик!
- Пусть вам будет хорошо! – крикнул Хавьер.
- Береги её! – добавил Мигель.
Чейз обернулся на пороге, встретился взглядом с Итаном: в этом взгляде было всё – и вина, и благодарность, и обещание. Итан кивнул ему – коротко, почти незаметно, но Чейз всё понял. Занавески сомкнулись за ними, и комната погрузилась в тишину, нарушаемую только звуками затихающей музыки.
Мужчины ещё долго сидели, перешептываясь, улыбаясь, обсуждая увиденное. Хавьер рассказывал, как у него сердце чуть не выпрыгнуло, когда Алина приблизилась к нему. Пако мудро заметил, что это только начало и что все они ещё дождутся своего часа. Итан сидел молча. Он долго пил свой час, поднялся и, полежав всем спокойной ночи, вышел из кальянной, поднялся наверх, в их спальню, где мирно спал Ткачикже в своей колыбельке.
Он подошёл к сыну, поправил одеяльце, долго смотрел на его спокойное личико, потом опустился на колени рядом с кроваткой и прошептал:
- Ради тебя, мой любимый сыночек. Всё ради тебя одного.
Внизу, где-то в другом крыле виллы, играла музыка – теперь уже тихая, интимная. Итан закрыл глаза и представил, что это просто ветер шумит в пальмах, только ветер. Он лёг на кровать – пустую, холодную без неё – и долго глядел в потолок. А потом сам не заметил, как уснул: уставший, опустошённый, но всё ещё любящий.
Снаружи шумел океан, луна серебрила воду. А где-то в этом огромном мире двое людей начинали новую главу – ради будущего, ради детей, ради того, чтобы род человеческий продолжился.
33 ГЛАВА
Комната Чейза располагалась в другом конце виллы, в стороне от основной спальни, где Алина привыкла просыпаться каждое утро. Она никогда здесь раньше не была – не было повода, но сегодня всё изменилось. Чейз вёл её за руку, бережно, словно она была сделана из тончайшего стекла. Алина шла за ним, чувствуя, как монисты на её бёдрах тихо позвякивают в такт шагам. Сердце колотилось где-то в горле, но она старалась дышать ровнее. Она сама выбрала сей путь, сама решила, ныне следовало было идти до конца.
Они остановились у массивной двери из тёмного дерева. Чейз толкнул её, и Алина вошла внутрь. Комната оказалась под стать её хозяину – основательной, надёжной, чуть суровой, но с глубокой внутренней красотой. Вместо светлой лёгкости, к которой Алина привыкла в спальне с Итаном, здесь царили коричнево-золотистые тона. Стены были отделаны тёмными деревянными панелями, на которых тускло поблёскивали золотые вставки. Тяжёлые портьеры на окнах приглушали лунный свет, делая комнату похожей на таинственное средневековое убежище. В центре стояла огромная кровать из массивного тёмного дерева – резные ножки, высокие столбики по углам, поддерживающие балдахин густого тёмно-зелёного цвета. Он свисал тяжёлыми складками, создавая ощущение надёжности и защищённости. Кровать застилало тёмное покрывало, расшитое золотыми нитями, и множество подушек в бархатных наволочках. Пол устилал большой ковёр с восточным орнаментом – тёмно-бордовый, золотой, зелёный. Он приглушал шаги, делал комнату уютной, не смотря на всю её массивность.
У стены стоял тяжёлый резной комод, на нём – несколько свечей в массивных подсвечниках. Чейз зажёг их, и комнату наполнил мягкий, мерцающий свет, танцующий на тёмных поверхностях.
Чейз повернулся к Алине. Он был очень высок – сто восемьдесят восемь сантиметров возвышались над ней настоящей башней. Широкие плечи, сильные руки, спокойное красивое лицо с правильными чертами. Сейчас на нём не было обычной сдержанности – только благоговение и нежность.
- Ты такая маленькая, - прошептал он, глядя на неё сверху вниз, - такая хрупкая.
Алина подняла голову, встречаясь с ним взглядом: в его глазах она видела то, чего не ожидала – не просто желание, а давнюю, глубокую любовь, что он так долго скрывал.
- Чейз… - начала было она, но он приложил палец к её губам.
- Не надо слов, - тихо сказал он, - я знаю, я всё знаю.
Он наклонился, приблизив губы к её уху, и прошептал так, что мурашки побежали по спине:
- Я обещал Итану. Обещал не причинять тебе боль, никогда: ни сегодня, ни потом. Я буду ласков с тобой, Алина. Буду нежен. Ты для меня – сокровище.
У неё перехватило дыхание: этот большой, сильный мужчина, способный одним ударом свалить кабана, говорил с ней так бережно, так трепетно, что слёзы навернулись на глаза.
- Чейз…
- Тш-ш-ш, - он улыбнулся и его красивое лицо осветилось такой искренней, такой счастливой улыбкой, что у Алины защемило сердце, - я так долго ждал этого момента, так долго смотрел на тебя и мечтал, что однажды ты станешь моей – хотя бы на одну ночь. Хотя бы на один год.
- Ты… ты правда любишь меня? – прошептала она.
- Правда, - ответил он просто, - с того самого дня, как ты подошла к нашему костру: маленькая, светлая испуганная. Тогда-то я подумал: вот она – та, ради которой стоило бы жить!
Алина не выдержала. Она шагнула к нему и упала в его объятия, прижимаясь щекой к его груди. Чейз обхватил её руками – осторожно, словно драгоценную вазу – и прижал к себе.
- Спасибо, - прошептал он куда-то в её волосы, - спасибо, что выбрала меня. Я знаю, ты любишь Итана. Я не прошу многого, но эту ночь… эту ночь позволь мне сделать для тебя самой прекрасной.
Она подняла взгляд на него, а он поцеловал её: мягко, нежно, почти благоговейно. Затем опустился на колени перед ней – огромный мужчина перед маленькой женщиной – и принялся целовать её руки, запястья, каждый палец отдельно.
- Красивая моя, - шептал он между поцелуями, - самая красивая.
Алина запустила пальцы в его густые волосы – иссяня-чёрные, жёсткие, прямые – и закрыла глаза. В этой комнате, в этих тяжёлых сумерках, под тёмно-зелёным балдахином начиналась новая глава её жизни
Чейз поднял её, подхватил на руки – легко, словно пушинку – и понёс к кровати, опустил на мягкое покрывало, сам лёг рядом, нависая сверху, но не давя, не пугая своей массивностью.
- Не бойся меня, - шептал он, глядя ей в глаза, - я никогда не причиню тебе боль.
- Я и не боюсь, - ответила она, касаясь ладонью его щеки, - с тобой мне ничего не страшно.
Он улыбнулся – счастливо, блаженно, как человек получивший самый дорогой подарок в жизни, и принялся целовать её – лицо, шею, плечи, спускаясь всё ниже, оставляя за собой дорожку из мурашек.
Свечи мерцали, отбрасывая тени на стены. Где-то внизу шумел океан, а в этой комнате, на широкой кровати под тёмным балдахином, двое людей начинали свой путь: нелёгкий, но необходимый. Ради будущего, ради детей, ради продолжения рода.
И Чейз был счастлив. Впервые за долгое время – по-настоящему, глубоко, до краёв переполняющего счастье сердце.
34 ГЛАВА
Первым пробудился Чейз. Солнце только начинало золотить горизонт за окном, но в комнату уже просачивался мягкий утренний свет, играя на тёмных деревянных панелях и золотистых вставках. Он лежал неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить Алину. Она спала рядом, уткнувшись носом в подушку, светлые волосы разметались по тёмному покрывалу, ресницы чуть подрагивали во сне. Такая маленькая, беззащитная, такая прекрасная!
Чейз глядел на неё и не мог насмотреться. В груди разливалось тепло, какого он не испытывал никогда в жизни. Эта женщина – такая хрупкая, но в то же время такая сильная, провела с ним ночь, выбрала его, доверилась ему. Он перевёл взгляд на комнату и вдруг осознал – что-то переменилось; та же массивная мебель, тот же тёмный балдахин, тот же ковёр на полу – но всё это словно бы ожило, наполнилось новым смыслом. Комната больше не была просто его спальней, теперь в ней поселилось что-то невидимое, но осязаемое – маленькое, нежное счастье. Он улыбнулся своим мыслям и вновь посмотрел на Алину.
Вдруг его взгляд упал на край кровати, где лежал костюм для танца живота, что был надет на Алине прошлым вечером. Широкая шаль, расшитая монистами – она сама накинула её ему на плечи там, в кальянной, а потом уже здесь, в спальне, отдав в его руки. Чейз потянулся, осторожно взял шаль, провёл пальцами по ткани. В памяти всплыли воспоминания прошлой ночи – как она танцевала для них всех, как приблизилась к нему, как повела за собой. Он поднёс шаль к лицу, вдохнул аромат – её запах, смешанный с ароматами восточных масел и просто чем-то неуловимо родным.
Желание снова шевельнулось внизу живота. Он закрыл глаза, борясь с ним. Не сейчас – она спит, ей нужно отдохнуть. Он обещал Итану быть нежным и бережным – и сдержит слово.
- Чейз? – раздался тихий голос.
Он открыл глаза. Алина смотрела на него, чуть смущённо улыбаясь. В её взгляде читался немой вопрос – она видела, как он держит её шаль.
- Доброе утро, - сказал он мягким тоном, откладывая вещь в сторону.
- Доброе утро, - ответила она, чуть краснея.
Он наклонился и поцеловал её – нежно, в лоб, потом в щёку, потом в губы: коротко, но с такой теплотой, что у Алины защемило сердце.
- Как спалось? – спросил он.
- Хорошо, - улыбнулась она, - а тебе?
- Лучше, чем когда-либо, - честно ответил он.
Она потянулась, как кошечка, и села на кровати, прикрываясь простынёй. Чейз глядел на неё с восхищением – даже растрёпанная, сонная, она была прекрасна.
- Пойдём в душ? – предложил он. – Я пущу горячую воду.
- С удовольствием, - ответила она.
Ванная комната при спальне Чейза оказалась такой же основательной, как и всё у него – тёмный мрамор, большая душевая кабина с тропическим душем, тяжёлые полотенца на крючках. Чейз включил воду, отрегулировал температуру и пропустил Алину вперёд.
- Заходи, я сейчас.
Она скользнула под тёплые струи, чувствуя, как вода смывает остатки сна и усталости. Через минуту к ней присоединился Чейз – большой, надёжный, заботливый. Он помог ей намылить волосы, осторожно массируя кожу голову, затем подал мочалку.
- Я сама, - улыбнулась она, но он покачал головой.
- Позволь мне.
Он мыл ей бережно, осторожно, будто боялся ненароком повредить. Каждое движение – нежное, ласковое, без тени той страсти, что была ночью. Сейчас была просто забота, просто желание сделать ей приятное.
Алина прикрыла глаза и отдалась этим ощущениям. Было хорошо, спокойно, правильно.
Когда они вышли из душа, Чейз подал ей мягкий халат, что отыскал в шкафу, сам же надел лёгкие штаны и рубашку. Алина расчесала мокрые волосы, Чейз наблюдал за её движениями и сердце его переполнялось счастьем.
- Готова? – поинтересовался он, когда она закончила.
- Готова.
Они спустились вниз, в большую столовую, откуда уже доносились голоса и запах свежесваренного кофе. Когда они вошли, все разговоры стихли. За большим столом сидели все: Пако, Танка и Кай, мексиканцы – Хавьер, Диего, Мигель, Карлос и Луис, Нико и… Итан. Итан восседал во главе стола, и на руках у него был Ткачикже. Малыш что-то радостно лопотал, пытаясь ухватить отца за нос. Когда Алина вошла, Итан поднял глаза, и на миг их взоры встретились. В этом взоре было всё: любовь, боль, принятие, надежда и лёгкая, едва заметная улыбка.
- Доброе утро, - проговорил Итан ровно, - садитесь завтракать.
Алина села рядом с Чейзом, но близко к Итану. Ткачикже, увидев маму, заулыбался и замахал ручками.
- Ма-ма! Ма-ма!
- Иду, маленький, - улыбнулась Алина, и Итан протянул ей сына.
Мужчины за столом зашумели, заговорили, разряжая напряжение. Хавьер начал рассказывать какую-то смешную историю Диего подливал всем чай, Пако важно кивал своим мыслям. Чейз сидел рядом с Алиной, положив руку на спинку её стула, но не касаясь её саму. Он смотрел на Итана, и в его взгляде читалась благодарность. Итан поймал этот взгляд и коротко кивнул, как бы говоря: «Всё хорошо. Я справлюсь: ради неё и сына».
Алина кормила Ткачикже кашей, слушала вполуха болтовню мужчин и чувствовала, как внутри разливается странное, сложное чувство: подле неё сидел Чейз – сильный, добрый, любящий, напротив – Итан, её первая и единственная любовь, на руках – сын, ради которого всё это затевалось. Это было трудно, больно, но в то же время было правильно.
- Вкусная каша, - сказал Чейз, пробуя свою порцию, - Пако, ты волшебник!
- Стараюсь, - усмехнулся тот в ответ, - для таких молодожёнов стараюсь.
Слово «молодожёны» кольнуло, но Алина улыбнулась. Чейз сжал её руку под столом, поддерживая. А Итан смотрел на них и учился жить дальше: ради сына и любимой, ради будущего.
35 ГЛАВА
Кабинет на вилле был небольшим, но очень солидным: тёмные деревянные панели на стенах, массивный письменный стол красного дерева, кожаные кресла, книжные шкафы до потолка. Здесь пахло старой бумагой, кожей и табаком – запах основательности и власти.
Чейз закрыл за собой тяжёлую дверь и прислонился к ней спиной, глядя на Итана. Тот стоял у окна, спиной к нему, и глядел на океан, плечи его были напряжены, руки сжаты в кулаки.
- Итан, - позвал Чейз тихо.
Итан не обернулся.
- Я должен тебе кое-что сказать.
- Говори, - голос Итана прозвучал глухо.
Чейз подошёл ближе, встал рядом, тоже глядя на океан. Несколько мгновений они молчали, каждый думал о своём.
- Я не стану удерживать её, - сказал наконец Чейз.
Итан вздрогнул, медленно повернул голову: в его глазах читалось недоверие.
- Что?
- Когда она понесёт от меня дитя, - продолжил Чейз, глядя прямо перед собой, словно опасался встретиться с Итаном взглядом, - я отпущу её – к тебе.
- Чейз… - Итан не находил слов.
- Я люблю её, Итан, - голос Чейза дрогнул, но он взял себя в руки, - правда люблю, с первого дня, как увидел её у того нашего костра. Но я знаю также, что и ты её любишь, даже сильнее. Она твоя жена, твоя женщина, мать твоего сына. И я не в праве… я не хочу становиться между вами.
У Итана перехватило дыхание. Он смотрел на Чейза – на этого огромного, сильного мужчину, который стоял сейчас перед ним с такой болью в глазах, что сердце сжималось.
- Ты понимаешь, что говоришь? – спросил Итан хрипло. – Ты отдаёшь её, добровольно отдаёшь.
- Отдаю, - кивнул тот, - не сразу, но когда придёт время, когда её долг перед будущем будет выполнен. Я не стану удерживать её силой: ни уговорами, ни мольбой, ничем. Если она захочет вернуться к тебе – я отпущу.
Итан молчал. Глаза его наполнились слезами – теми самыми, которые он так долго сдерживал, которые лились по ночам, когда никто не видел. Сейчас он не мог остановить их.
- Чейз… - выдохнул он и шагнул к нему.
Они обнялись: крепко, по-мужски, хлопая друг друга по спине. Итан что-то шептал – благодарность, обещания, просто слова, которые рвались из самого сердца.
- Спасибо, - повторял он, - спасибо тебе, брат. Ты даже не представляешь, что ты делаешь для меня.
- Представляю, - тихо ответил Чейз, - потому что сам люблю.
Они отстранились. Итан вытер глаза тыльной стороной ладони, пытаясь успокоиться. Чейз стоял, опустив руки, и глядел куда-то в сторону.
- Скажи мне, - спросил Итан, немного придя в себя, - ты правда любишь её? По-настоящему?
Чейз поднял на него глаза, в них отражалась такая глубина чувств, что Итану стало почти физически больно.
- Да, - ответил Чейз просто, - я люблю её, потому и не стану мешать. Если я люблю – я хочу, чтобы она была счастлива, а она счастлива с тобой. Я вижу это.
- Но ты… ты сам? – Итан запнулся. – Ты же будешь страдать.
- Буду, - кивнул Чейз, - но это моя ноша. Я справлюсь.
Итан глядел на него и не верил своему счастью: такой жертвенности, такого благородства он не встречал никогда. Этот человек, который мог бы бороться за Алину, который имел на неё право по их общему договору, добровольно отказывался от неё – ради его, Итана, счастья.
- Ты лучший человек на свете, - молвил Итан твёрдо, - я твой должник навеки. Если тебе когда-нибудь что-то понадобится – моя жизнь, моя кровь, всё, что есть у меня – только попроси.
Чейз грустно улыбнулся; улыбка вышла кривой, болезненной, но искренней.
- Мне ничего не нужно, - ответил он, - просто… сделай её счастливой. Обещай мне.
- Обещаю, - сказал Итан, глядя ему прямо в глаза, - клянусь духами предков, клянусь своим сыном. Она будет счастлива.
Чейз кивнул и вновь отвернулся к окну. Разговор был окончен. Он сделал то, что считал правильным, но легче от этого не стало, сердце его готово было разорваться от боли. Итан положил руку ему на плечо, сжал на мгновение и вышел из кабинета, оставив Чейза одного.
Чейз стоял у окна, глядя на бескрайний океан, и думал о том, что любовь бывает разной; иногда она требует отпустить, иногда – пожертвовать собой, и он сделал это – ради неё, ради них.
- Будь счастлива, Алина, - прошептал он одними губами, - ты заслуживаешь счастья.
А океан шумел внизу, и волны набегали на берег, смывая следы и унося с собой боль в бескрайнюю синюю даль.
36 ГЛАВА
Алина поджидала Чейза в его спальне. Она сидела на краю огромной кровати под тёмно-зелёным балдахином, подобрав под себя ноги, и глядела на мерцание свечей. После разговора с Итаном прошло более часа. Она не знала, о чём они говорили, но сердцем чувствовала – что-то важное произошло между этими двумя мужчинами.
Когда дверь открылась и вошёл Чейз, она поняла всё по его глазам: в них застыла боль – глубокая, спрятанная, но такая явная для неё, научившейся читать мужские души за этот год.
- Чейз, - позвала она тихо, поднимаясь ему навстречу.
Он остановился в дверях, словно не решаясь войти. Потом закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной и долго смотрел на Алину так, словно хотел запомнить каждую чёрточку, каждую деталь.
- Ты говорил с Итаном, - сказала она. Это был не вопрос.
- Говорил, - кивнул он.
- О чём?
Чейз помолчал, затем подошёл ближе, остановился в шаге от неё, глядя сверху вниз.
- Я сказал ему, что отпущу тебя, когда ты понесёшь от меня дитя. Отпущу к нему.
У Алины перехватило дыхание. Она смотрела на этого огромного, сильного мужчину, что стоял перед ней с такой открытой душой, с такой готовностью жертвовать собственным счастьем ради неё, и чувствовала, как сердце разрывается на части.
- Чейз… - прошептала она, - зачем так, Чейз?
- Потому что я люблю тебя, - ответил он просто, - а ты любишь его, а я не желаю становиться между вами.
- Но ты… - она не находила слов, - ты тоже заслуживаешь счастья.
Он грустно улыбнулся – той самой улыбкой, от которой у неё всё сжалось внутри.
- Моё счастье – видеть тебя счастливой, даже если это не со мной.
Алина шагнула к нему и обняла, прижавшись щекой к его груди. Чейз замер, потом медленно обвил её руками, прижимая к себе всё крепче.
- Ты такой добрый, такой хороший, - шептала она, - ты заслуживаешь самой лучшей женщины на свете.
- Ты и есть та самая лучшая женщина – для меня, - ответил он в её волосы.
Она подняла голову, взглянула в его глаза – такие тёмные, глубокие и такие любящие.
- Сегодня, - сказала она твёрдым голосом, - сегодня я буду только твоей: лучшей, какой только могу быть. Я желаю, чтобы ты знал – ты важен для меня, ты дорог мне. Не так, как Итан, но по-своему. И я сделаю всё, чтобы ты почувствовал это.
Чейз сглотнул комок в горле.
- Алина…
- Тш-ш-ш, - она приложила палец к его губам, - не говори ничего, просто будь со мной сегодня.
Она взяла его за руку и подвела к кровати, усадила на край, а сама встала перед ним на колени, глядя снизу вверх.
- Ты спас меня тогда, у пропасти. Ты и Итан, - проговорила она, - ты держал меня за руку и не дал упасть, я помню это. Помню твои глаза – в них был страх за меня: настоящий, искренний.
- Я испугался тогда больше, чем когда-либо в жизни. Думал, что потеряю тебя, - признался Чейз.
- Не потерял, - улыбнулась она, - я здесь, с тобой.
Она взяла его лицо в ладони и поцеловала – нежно, благодарно. Потом встала, потянула за собой, и они опустились на кровать вместе. Весь вечер она была для него лучшей. Она слушала его рассказы о детстве, о съёмках, о том, как он учился выживать в лесу с дедом. Сама поведала о России, о своей работе, о том, как трудно было свыкнуться к этой новой жизни. Они смеялись, вспоминая забавные случаи из жизни на вилле, говорили о Ткачикже, о будущем, о детях, которые ещё родятся: и в этих разговорах не было боли – только тепло и близость.
А когда свечи догорели и комнату наполнил лунный свет, Алина лежала в объятиях Чейза, положив голову ему на грудь, и слушала, как бьётся его сердце.
- Спасибо тебе, - прошептал он в тишине, - за этот вечер, за эту ночь, за то, что ты здесь – рядом со мной.
- Это тебе спасибо, - проговорила она тихим голосом, - за то, что ты такой, какой есть.
Он поцеловал её в щёку и закрыл глаза. Боль в его душе никуда не делась, но теперь к ней примешивалось что-то ещё – тихая благодарность за эти мгновения, за эту близость, за то, что она выбрала именно его – хотя бы на время. Алина ощущала его состояние, понимала, как ему сейчас тяжело, и знала, что впереди у них ещё много времени – недели, месяцы. Она постарается сделать их такими, чтобы Чейз никогда не пожалел о своём выборе, чтобы у него остались тёплые воспоминания на всю жизнь.
За окном шумел прибой, луна стелила серебристую дорожку на волнах, а в спальне под тёмно-зелёным балдахином двое людей засыпали в объятиях друг друга – каждый со своей болью и со своим счастьем.
37 ГЛАВА
Месяц пролетел как одно мгновение – месяц, наполненный теплом, близостью и той особой нежностью, что возникает между людьми, когда они по-настоящему открываются друг другу.
Алина была для Чейза всем. Она просыпалась раньше него и подолгу смотрела на его спокойное лицо, такое красивое во сне. Готовила для него завтрак – специально то, что он любит: овсяную кашу с орехами и кофе. Днём они гуляли по пляжу, собирали ракушки, купались в океане. Чейз учил её различать следы животных на песке, рассказывал о деревьях и травах, показывал, где лучше ловить рыбу.
- Ты такой умный! – говорила она, глядя на него с восхищением. – Ты столько всего знаешь.
- Это дед научил меня. Мы с ним подолгу жили в лесу. Он говорил, что настоящий мужчина должен уметь всё, - смущённо отвечал он.
- И ты умеешь?
- Стараюсь.
По вечерам они сидели на балконе его спальни, выходящей на океан, пили сок и говорили: говорили обо всём – о детстве, мечтах, страхах. Чейз рассказывал о съёмках в Голливуде, о том, как трудно было индейцу пробиться в большое кино, о расизме, с которым сталкивался.
- Ты никогда не рассказывал об этом раньше, - удивилась Алина.
- Не с кем было поделиться, - пожимал он плечами, - только с тобой… с тобой легко.
Она касалась его руки, и он замолкал, глядя на неё с такой благодарностью, что у неё щемило сердце.
С каждым днём грусть в глазах Чейза таяла. Та стена, которую он возвёл вокруг своего сердца, зная, что Алина любит другого, рушилась под натиском её тепла, её заботы, её искренности. Он начал чаще улыбаться, смеяться громче, шутить – оказывается, у Чейза было отличное чувство юмора, просто он не решался его демонстрировать.
- Ты чего смеёшься? – спросила она однажды, когда он хохотал над её рассказом о том, как она в детстве пыталась поймать курицу и упала в лужу.
- С тобой так легко, - ответил он, вытирая слёзы, - я и забыл, каково это – просто смеяться.
- Так смейся, - улыбнулась она, у тебя красивый смех.
Он обнял её и долго держал в объятиях, не говоря ни слова.
К концу месяца Алина поймала себя на мысли, что ждёт утра с нетерпением, но не потому, что надо вставать и что-то делать, а только для того, чтобы увидеть Чейза, услышать его голос, почувствовать его объятия. Она ловила себя на том, что скучает по нему, когда он отлучается на час по делам, что ищет его взглядом в комнате, что сердце её начинает биться чаще, когда он входит. И это пугало её.
Однажды ночью, когда Чейз уснул, уткнувшись носом в её плечо, Алина лежала с открытыми глазами и думала: думала о том, что происходит, о том, что начинает любить его – почти так же сильно, как и Итана. И стало ей от этой мысли и радостно, и страшно одновременно. Радостно – потому что Чейз заслуживал любви, потому что он был таким хорошим, добрым, таким настоящим, и чувство это было тёплым, глубоким, искренним. Страшно – потому что она не знала, как совместить это с любовью к Итану, потому как боялась предать ту, первую, самую сильную любовь, ибо не знала, имеет ли право любить двоих.
Она посматривала на спящего Чейза, гладила его по волосам и шептала в темноту:
- Что же ты со мной делаешь…
Через полтора месяца после той первой ночи Алина поняла – она ждёт ребёнка. Организм подсказал сам – задержка, странные ощущения, лёгкая тошнота по утрам. Она не стала никому говорить об этом, даже Чейзу: сначала нужно было убедиться. Она убедилась – через неделю сомнений не осталось. Но сказать… сказать было так трудно. Потому что сказать – значит, начать отчёт, значит, пора готовиться к расставанию, значит, скоро она вернётся к Итану, оставив Чейза одного.
Она молчала три недели, три недели дарила ему себя – всю, без остатка. Каждое утро, каждый день, каждый вечер она старалась сделать особенным. Она смеялась с ним, гуляла, готовила его любимые блюда, слушала его рассказы, засыпала в его объятиях.
- Ты сегодня какая-то особенно нежная, - заметил он однажды, глядя, как она заправляет ему рубашку.
- Просто люблю тебя, - ответила она, и это было правдой: уже правдой.
Он замер, впервые услышав сие слова из её уст.
- Правда?
- Правда, - она подняла на него глаза, - люблю.
Чейз прижал её к себе так крепко, что у неё перехватило дыхание.
- Спасибо, - прошептал он куда-то в волосы, - спасибо тебе.
На исходе третьей недели Алина поняла – дальше тянуть нельзя, она обязана сказать: ради будущего ребёнка, ради Чейза и Итана, ради всех. Вечером, когда они сидели на террасе и любовались закатом, она взяла его руку в свои.
- Чейз, - начала она тихо, - мне нужно сказать тебе кое-что важное.
Он сразу напрягся, почувствовав неладное.
- Что случилось?
- Я жду ребёнка, - выдохнула она, - твоего ребёнка.
Чейз замер. Секунду, другую, третью он сидел неподвижно, переваривая услышанное, а потом на его лице появилась такая улыбка, какой Алине не видела никогда – счастливая, сияющая, почти детская.
- Ребёнок? – переспросил он дрогнувшим голосом. – У нас будет ребёнок?
- У нас, - кивнула она, и слёзы покатились по её щекам.
Он упал перед ней на колени, прижался лицом к её животу, ещё плоскому, без единого намёка на новую жизнь, и заплакал. Плакал и смеялся одновременно, целовал её руки, её живот, снова прижимался щекой.
- Благодарю тебя, - бормотал он, - спасибо, спасибо, спасибо…
Алина гладила его по голове и плакала вместе с ним: плакала от счастья за него, плакала от страха перед будущим, плакала от любви – такой сложной, многогранной и огромной.
- Я люблю тебя, Чейз, - прошептала она, - очень сильно люблю.
- А я люблю тебя, - ответил он, поднимая на неё мокрые глаза, - больше жизни.
Они долго сидели, обнявшись, на террасе под звёздным небом, а внизу о чём-то шептал океан, и в этом непонятном шёпоте слышалось обещание новой жизни: маленькой, незаметной, но уже зародившейся внутри неё. Жизни, которая соединит их навсегда – даже когда она уйдёт от него.
38 ГЛАВА
Прогулка по берегу выдалась тихой и спокойной. Океан лениво накатывал волны на песок, чайки кричали где-то вдалеке, а солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и золотые тона.
Алина и Итан шли медленно, босиком, чувствуя прохладный песок под ногами. Ткачикже остался на вилле с Пако и Хавьером – они с радостью нянчились с малышом, когда родители хотели побыть вдвоём.
- Ты хотела поговорить, - сказал Итан, глядя на неё сбоку; в его глазах читалась тревога, которую он старался скрыть.
- Да, - ответила Алина, останавливаясь и оборачиваясь к нему, - Итан, я должна сказать тебе кое-что важное.
Он замер, готовясь к худшему.
- Я решила остаться с Чейзом до конца срока – до самих родов, - выдохнула она наконец.
Итан молчал. Лицо его оставалось спокойным, но в глазах мелькнула тень.
- Я понимаю, - сказал он после молчания, - ты хочешь быть с ним в это время.
- Не только поэтому, - Алина прижалась к его груди, обхватив руками за талию, - я опасаюсь, что если уйду сейчас, он не выдержит. Чейз такой ранимый внутри, Итан; таким сильным кажется снаружи, а внутри… я вижу, как ему больно. И если я уйду сейчас, когда он только привык, когда мы только начали быть по-настоящему близки… это может сломать его.
Она подняла голову, заглядывая ему в глаза.
- А я не хочу волноваться за него в такой период. Не хочу, чтобы моё сердце разрывалось между вами. Я хочу родить этого ребёнка спокойно, в мире с собой, и для этого мне необходимо оставаться рядом с ним, до конца.
Итан долго глядел на неё, потом погладил по щеке, убрал прядь волос, упавшую на лицо.
- Ты приняла правильное решение, - сказал он тихим голосом, - я понимаю.
- Правда? – в её глазах блеснула надежда.
- Правда, - он улыбнулся, но улыбка вышла грустной, - Алина… я должен сказать тебе: если вдруг полюбила его сильнее, чем меня… если ты желаешь остаться с ним навсегда, я не… стану препятствовать вашему счастью. Я пойму.
У неё перехватило дыхание.
- Итан… - прошептала она, - как ты мог такое подумать?
- Я лишь хочу, чтобы ты была счастлива, - ответил он, - даже если это счастье без меня.
Алина схватила его лицо в ладони и прильнула к его губам в долгом, страстном поцелуе. Она целовала его так, словно хотела вложить в этот поцелуй всю свою любовь, всю верность, всё то, чего она не могла выразить словами.
- Глупый, - выдохнула она, оторвавшись на мгновение, - глупый мой, любимый. Если у тебя появились такие мысли, значит, я плохо показываю тебе свою любовь.
- Алина…
- Нет, послушай! – она прижалась лбом к его лбу, глядя прямо в глаза. – Я люблю тебя больше всех, больше жизни! Ты – мой первый, мой главный, мой самый лучший мужчина на свете. Да, я полюбила Чейза – но то совсем иная любовь, не такая, как к тебе. Ты – моя душа, моя половинка, моё всё.
У Итана защипало в глазах. Он прижал её к себе крепко-крепко, чувствуя, как внутри, там, где началась новая жизнь, толкается малыш – не его малыш. Чейза. И странно – в этом толчке не было боли, было только удивление и какое-то новое, непривычное чувство. Чувство, что этот ребёнок – тоже часть их общей семьи, тоже часть будущего.
- Он толкается, - прошептал Итан, положив ладонь ей на живот.
- Да, - улыбнулась Алина сквозь слёзы, - чувствуешь?
- Чувствую. Сильный будет.
- Как его отец, - молвила она, и Итан понял, что она говорила не о Чейзе, или не только о Чейзе.
- Ты справишься, - сказал он, целуя её в макушку, - ты самая сильная женщина, которую я знал.
- Самая сильная благодаря вам, - ответила она, - с тобой, Чейзом, Ткачикже, с этим малышом. Вы – моя сила.
Они так и стояли, обнявшись, пока солнце медленно погружалось в океан, окрашивая воду в расплавленное золото. Ветер шевелил волосы, над головой кричали чайки, а где-то вдалеке смеялся Ткачикже, играющий с дядями на террасе.
- Итан, - проговорила Алина тихим голосом, - спасибо тебе за понимание, за поддержку, за то, что ты есть у меня, и за твою любовь.
- Это я должен благодарить тебя, любовь моя, - ответил он, - за то, что ты выбрала именно меня тогда, у костра. За то, что подарила мне сына и саму себя.
Она улыбнулась и взяла его за руку.
- Идём домой. Наш сын заскучал без нас.
- Идём.
Они пошли вдоль берега, держась за руки, и в этом жесте было столько любви, столько доверия и силы, что никакие бури будущего не были страшны. Впереди их ждали роды, новые дети, новые испытания, но сегодня был просто вечер: тёплый, спокойный, полный любви. И этого оказалось достаточно.
39 ГЛАВА
Роды начались ранним утром, когда океан только начинал золотиться в лучах восходящего солнца. Алина почувствовала первые схватки, ещё лёжа в постели рядом с Чейзом. Она тихонько коснулась его плеча:
- Чейз… кажется, началось.
Он проснулся мгновенно, как всегда просыпался в лесу – весь, сразу готовый к любым неожиданностям. И замер, глядя на неё широко раскрытыми глазами.
- Началось? – переспросил он, и в голосе его дрогнуло что-то, чего Алина никогда не замечала – страх: настоящий, животный страх.
- Началось, - улыбнулась она, хотя очередная схватка уже сжимала живот, - но ты не волнуйся, всё будет хорошо.
Чейз выдохнул, взял себя в руки и начал действовать. Он подхватил Алину на руки – не смотря на её робкие протесты, что она может идти сама, отнёс в заранее подготовленную комнату и побежал будить Пако и остальных.
Роды действительно прошли быстрее, чем в первый раз. Организм Алины уже знал, что делать, тело работало слаженно, как отлаженный механизм. Пако только успевал подавать команды, а Танка, вызвавшийся помогать, вытирал пот с её лба.
Чейз сидел в углу комнаты, стараясь не мешать, но не в силах уйти. Он сжимал подлокотники кресла так, что, казалось, дерево вот-вот треснет. Лицо его оставалось спокойным – он держал марку, не позволял себе раскисать, хотя внутри у него всё клокотало.
- Дыши, милая, дыши, - командовал Пако, - ещё немного, вот чуть-чуть. Я вижу головку!
Алина кричала, но эти крики были другими – не такими страшными, как в первый раз; в них ощущалась сила, уверенность, знание того, что скоро всё разрешится. И вот – последний крик, последнее усилие и…
- Девочка! – торжественно объявил Пако, поднимая малышку. – Девочка, Алина! Красавица!
Алина откинулась на подушки, тяжело дыша, и по щекам её потекли слёзы счастья. Девочка, у неё есть девочка. Чейз рванулся с места, подлетел к кровати, упал на колени и смотрел, как Пако укладывает малышку матери на грудь, смотрел и не мог насмотреться.
Девочка родилась крупной – сразу видно, богатырша, вся в отца. Тёмные, почти чёрные глазёнки глядели на новый мир с удивлением и любопытством. На головке уже красовались густые короткие чёрные волосики – таких Алина не видела даже у Ткачикже в первые минуты жизни.
- Какая ты большая! – прошептала Алина, касаясь пальцем крошечной щёчки. – Настоящая богатырша.
- Маргарита, - выдохнул Чейз, глядя на дочь, - мы назовём её Маргаритой, да?
- Маргарита, - повторила Алина, пробуя имя на вкус, - красивое имя – Маргарита Чейз.
Чейз улыбнулся – такой счастливой улыбкой, какой Алина у него ещё ни разу не видела. Он аккуратно протянул палец и малышка тут же схватила его своим крошечным кулачком.
- Здравствуй, доченька, - прошептал он, и слёзы покатились по его щекам, - я твой отец.
В комнату начали заходить остальные. Первым, конечно, вошёл Итан. Он нёс на руках Ткачикже, который уже проснулся и требовал внимания.
- Можно? – поинтересовался Итан с порога.
- Заходи, - улыбнулась Алина, - погляди на свою… - она запнулась, подбирая слово.
- На мою милую племянницу? – усмехнулся тот, подойдя ближе.
Он взглянул на малышку, и в его глазах зажглось такое тепло, что Алина удивилась: Итан смотрел на дочь Чейза с искренним восхищением и нежностью.
- Красавица, - произнёс он, - вся в отца. И в мать, конечно, - добавил он, бросив взгляд на Алину, - ты как себя чувствуешь, дорогая?
- Устала, но счастлива, - ответила та.
Ткачикже потянулся к малышке, пытаясь ухватить её за нос. Алина мягко отвела его руку.
- Осторожно, маленький, это твоя сестра – Маргарита.
- Сеса, - повторил Ткачикже серьёзно, и все засмеялись.
Вскоре к кровати приблизились остальные. Хавьер ахнул и охал, Диего уже прикидывал, какую колыбельную сочинит для девочки, Пако довольно усмехался, Танка и Кай шептали благословения на языке предков.
- Первая девочка в новом мире – сей великий день! – торжественно произнёс Пако.
Когда все вышли, оставив Алину отдыхать с малышкой, Итан задержался, Чейз тоже оставался здесь – сидел у кровати, держа Алину за руку.
- Чейз, - позвал Итан тихо, - выйдем на минуту?
Чейз взглянул на Алину, та кивнула, и они вышли в коридор.
- Я хочу сказать тебе кое-что, - начал Итан, глядя Чейзу прямо в глаза, - ты знаешь, что отныне, после родов, Алина возвращается ко мне. Таков уговор.
Тот кивнул, сжав челюсти.
- Я знаю.
- Но есть ещё большее, - Итан положил руку ему на плечо, - я рад, что у тебя родилась дочь, и я рад, что теперь у моего сына есть невеста.
Чейз поднял глаза, непонимающе взглянул на него.
- Невеста?
- Ткачикже и Маргарита – они не брат и сестра, - пояснил Итан, - у них разные отцы, следовательно, они могут создать семью, когда вырастут. Понимаешь?
Чейз медленно кивнул, осознавая услышанное. Его дочь и сын Итана… Это было правильно, это было будущее.
- Ты поэтому так радовался? – спросил он.
- Не только, - признался Итан, - я радовался за тебя, за Алину, за то, что ребёнок родился здоровым. И да – потому что это будущее – наше общее будущее.
Она взирал друг на друга – двое сильных мужчин, связанных одной женщиной, двумя детьми и общей судьбой.
- Благодарю тебя, Итан, - произнёс Чейз тихим голосом, - за всё.
- Это я должен благодарить тебя, брат, - ответил Итан, - за то, что берёг её, за то, что дал ей счастье и за дочь.
Они обнялись – крепко, по-мужски, без лишних слов.
Через несколько дней, когда Алина немного окрепла после родов, настал момент, которого все ждали и боялись: она возвращалась к Итану. Чейз стоял на пороге своей спальни, держа на руках Маргариту. Алина уже собрала свои немногочисленные вещи, подошла к нему.
- Я буду приходить к ней каждый день, - сказала она, - я сама хочу растить её, и ещё я хочу, чтобы ты был всегда рядом.
- Я понимаю, - кивнул Чейз, - и я не против.
- Ты справишься?
- Справлюсь, - улыбнулся он, глядя на дочь, - у меня теперь есть ради кого стоит жить.
Алина приподнялась на цыпочках и поцеловала его в щёку, затем чмокнула малышку в лобик.
- Я люблю вас, обоих люблю, - прошептала она.
- Иди, - сказал Чейз мягким голосом, - он ждёт тебя.
Она вышла в коридор, где поджидал Итан, он взял её за руку и повел в их общую спальню – туда, где ждал Ткачикже, где висел голубой балдахин и где начиналась новая глава их жизни.
Чейз глядел им вслед, прижимая к себе дочь.
- Ну что, Марго, - молвил он, - вот и остались мы с тобой одни. Но это ненадолго: мама будет приходить, а пока… пока будем учиться жить вдвоём.
Малышка смотрела на него тёмными глазёнками, словно старалась понять его слова, и Чейз чувствовал, как внутри разливается тепло – новое, непривычное, но такое нужное. Он справится. У него теперь есть ради кого терпеть.
40 ГЛАВА
Возвращение Алины в спальню с голубым балдахином стало похоже на возвращение домой после долгого, трудного путешествия. Итан вёл её за руку по длинному коридору, и каждый шаг отдавался в сердце радостным стуком. Ткачикже остался с Пако на пару часов – перуанец настоял, чтобы родители могли побыть вдвоём, без детей, без лишних глаз.
- Я так боялся сего момента. Боялся, что ты не захочешь возвращаться, - признался Итан, останавливаясь перед дверью.
- Глупый, - улыбнулась Алина, касаясь его щеки, - я всегда желала вернуться. Всегда, понимаешь?
Он открыл дверь, и они вошли. Спальня встретила их знакомым уютом. Голубой балдахин мерцал в лучах заходящего солнца, на кровати были разложены свежие простыни, пахло лавандой – кто-то из мужчин позаботился. Итан прикрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, глядя на Алину так, словно видел впервые.
- Иди ко мне, - хрипло позвал он.
Она приблизилась к нему и он прижал её к себе: крепко, до хруста, до боли, вдыхая запах её волос, касаясь губами виска.
- Я скучал, - шептал он, - каждую минуту, каждую ночь, каждое утро.
Он отстранился, дабы взглянуть ей в глаза, и вдруг понял – то, что мучило его все те месяцы, исчезло. Страх, что она разлюбит его, что выберет другого, что уйдёт навсегда – всё это растворилось, когда он видел её зелёные глаза – такие родные, такие любящие.
- Алина, - выдохнул он, - я глупец. Прости меня.
- За что?
- За то, что сомневался в тебе, и что думал… - он не договорил.
Она прижала палец к его губам.
- Тихо, не стоит. Я понимаю, я всё понимаю.
Они целовались так, словно пытались наверстать все пропущенные месяцы. Долгие, глубокие, жадные поцелуи – и тут же нежные, бережные, будто они опасались повредить друг друга. Итан целовал её лицо, глаза, нос, щёки, подбородок, шею – и шептал:
- Люблю, люблю, люблю.
Алина отвечала тем же, запуская пальцы в его длинные чёрные волосы, притягивая ближе, ещё ближе.
- Ты мой, - шептала она между поцелуями, - только мой. Навек. Навсегда.
- Твой, - отвечал он, - только твой.
Они опустились на кровать, не разрывая объятий, и лежали, глядя друг на друга. Солнце садилось за окном, заливая комнату золотым светом, и в этом свете Алина казалась Итану ещё прекраснее.
- Ты не представляешь, как мне было тяжко без тебя, - проговорил он, гладя её по щеке, - просыпался ночью, а тебя нет. Я протягивал руку, а там пусто.
- Я знаю, - шептала она в ответ, - мне тоже было тяжело, но я знала, что вернусь. Всегда об этом знала.
- А ныне и я знаю, - улыбнулся он, - ты не врала, ты правда меня любишь.
- Правда. Больше жизни своей люблю тебя, - подтвердила она.
Он поцеловал её – долгим, тёплым, благодарным поцелуем.
Ночь они провели вдвоём, не смыкая глаз почти да рассвета. Говорили, шептали друг другу всё, что накопилось за время вынужденной разлуки. Смеялись, вспоминая смешные моменты. Плакали, вспоминая трудности. Итан поведал, как Ткачикже учился ходить и упал, но не заплакал – только глянул на отца с укоризной.
- Он твой сын: такой же гордый, - смеялась Алина.
- Он наш сын, - поправил Итан, - и я безумно горжусь им.
Алина же рассказывала о Маргарите – какая она крупная, спокойная, как Чейз носится с ней.
- Он её обожает. Прямо светится, когда глядит на неё, - говорила она.
- Я понимаю, - кивал Итан, - я сам такой же с Ткачикже.
Под утро, когда небо за окном начало розоветь, Алина уснула в его объятиях, уткнувшись носом ему в плечо. Итан долго смотрел на неё, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это счастье.
Он больше не боялся, не боялся отпускать её, ибо знал – она всегда вернётся. Он не боялся, что разлюбит, ибо чувствовал каждой клеточкой – её любовь настоящая, глубокая, вечная.
- Спи, любимая, - прошептал он, целуя её в макушку, - я рядом, всегда рядом.
За окном шумел прибой, и в этом шуме раздавалось обещание новой жизни, новых дней, новых радостей. А в спальне с голубым балдахином спала самая любимая женщина на свете, и на сердце Итана было спокойно.
41 ГЛАВА
Чейз полюбил свою дочь с первого взгляда, с той самой секунды, когда Пако вложил ему в руки тёплый кричащий свёрток, а он заглянул в тёмные глазёнки Маргариты – и пропал. Он стал самым лучшим отцом, каким только мог быть.
Каждое утро начиналось с того, что он будил дочь (хотя она чаще просыпалась сама и требовала внимание громким криком), брал на руки и нёс купать. Маленькая ванночка, тёплая вода, детское мыло – Чейз научился делать всё это с удивительной ловкостью, хотя его огромные руки, привыкшие к луку и ножу, казались такими неуклюжими рядом с крошечным тельцем.
- Купаемся, купаемся, - приговаривал он, осторожно поливая дочь водичкой, - расти большая, сильная, красивая.
Маргарита глядела на него серьёзными тёмными глазами и молчала: она вообще оказалась спокойным ребёнком – не то, что Ткачикже в её возрасте. Только когда хотела есть или когда мокрые пелёнки начинали мешать, она подавала голос – громкий, требовательный, командирский.
- Вся в меня, - усмехался Чейз, спеша выполнить её требования.
Днём они гуляли. Чейз носил Маргариту на руках или в специальной перевязке, которую сшила Алина, и показывал ей мир. Пальмы, океан, цветы, птиц – всё это было новым, удивительным, важным.
- Гляди, дочка, это океан, - говорил он, подходя к воде, - большой, сильный. Когда подрастёшь, будешь в нём купаться.
Маргарита тянула ручки к воде, пытаясь поймать блики, и улыбалась беззубым ртом.
Иной раз к ним присоединялся Итан с Ткачикже. Мальчик уже уверенно ходил и с интересом разглядывал маленькую сестрёнку.
- Сеса, - повторял он, тыча пальцами в Маргариту.
- Сестра, - поправлял Итан, - твоя сестра.
- Моя сеса, - соглашался Ткачикже и пытался погладить её по голове, но получалось грубовато, и Чейз мягко отводил его руку.
- Осторожно, маленький воин. Она ещё слишком хрупкая.
Итан взирал на сию картину и осознавал, как тяжко сейчас Чейзу, видел за его улыбкой, за заботой о дочери – боль, но молчал. Что тут скажешь?
Ночи стали самыми тяжёлыми. Маргарита спала в колыбельке рядом с кроватью Чейза. Он укладывал её, долго качал, пел колыбельные – те, что когда-то пела ему бабушка на языке лакота. Девочка засыпала, и в комнате наступала тишина. Тогда Чейз укладывался на свою огромную кровать под тёмно-зелёным балдахином и глядел в потолок. Рядом, на той половине, где совсем недавно спала Алина, было пусто. Подушка до сих пор хранила её запах – он не позволял менять наволочку, вдыхал этот аромат, закрывая глаза.
Он вспоминал: как она впервые вошла в эту комнату, такая маленькая, такая красивая, в этом восточном костюме, с распущенными волосами. Как улыбалась ему, как целовала, как шептала ласковые слова, как засыпала в его объятиях, доверчиво прижимаясь к груди.
- Алина, - шептал он в темноту, и слёзы текли по вискам, теряясь в волосах.
Он плакал так, как плачут лишь сильные мужчины – без всхлипов, без жалоб, просто позволяя слезам течь. Он плакал по ней, по несбывшимся мечтам, по надежде, которая теплилась в сердце до самого последнего момента.
Чейз надеялся – до последнего.
Когда Алина носила под сердцем их дочь, когда они были так близки и так счастливы вместе – он позволял себе мечтать. Мечтать, что она останется, что их любовь окажется сильнее договорённостей, что она выберет его. Он даже придумывал, как скажет ей об этом, как встанет на колени и будет просить остаться, обещая сделать её самой счастливой, как будут они растить Маргариту вместе, а потом, может статься, родятся ещё дети…
Но Алина ушла. Она сделала это красиво, нежно, с благодарностью и любовью в глазах. Она обещала приходить каждый день, обещала участвовать в воспитании дочери, обещала, что всегда будет рядом. Но не с ним. С Итаном. И Чейз принял это, потому что обещал, потому что любил, ибо иначе нельзя.
- Ты – моё счастье, - шептал он спящей Маргарите, - моё маленькое, тёплое счастье. Ты есть у меня и этого достаточно.
Но глубоко внутри, там, куда никто не заглядывал, жила боль: тихая, ноющая, постоянная. Боль потери, несбывшейся надежды. Боль любви, которая оказалась не взаимной в той степени, в какой ему хотелось.
Днём Чейз был другим. Он улыбался, шутил с остальными, помогал по хозяйству, участвовал в охотах. Он даже находил силы радоваться за Алину и Итана, замечая, как они счастливы вместе.
- Ты молодец, Чейз, - сказал ему как-то Пако, когда они сидели вечером на террасе, - ты сильный человек.
- Я просто продолжаю жить, - пожал тот плечами.
- Знаю, что у тебя на душе, - продолжил Пако, попахивая трубкой, - сам через это прошёл – давно, в юности. Тоже любил одну девушку, которая выбрала другого.
- И как ты справился? – поинтересовался Чейз.
- Работой, - усмехнулся Пако, - и временем. Время лечит, друг мой, не сразу, но лечит.
Чейз кивнул, но в душе не верил. Казалось, эта боль никогда не пройдёт.
Алина приходила каждый день. Поначалу кормить Маргариту, потом просто побыть с дочерью, понянчиться, поиграть. Чейз встречал её, они обменивались парой фраз, и она уходила в комнату к малышке. Он не мешал. Сидел в гостиной или на террасе, ждал, пока она закончит. Когда она выходила, он провожал её до двери, и они прощались – вежливо, тепло, но с невидимой стеной между ними.
- Как она? – спрашивал Чейз.
- Хорошо, - отвечала Алина, - растёт, улыбается. Ты – замечательный отец.
- Спасибо.
Пауза, взгляд, и она уходила. А Чейз возвращался в комнату, брал дочь на руки и долго смотрел в её тёмные глазёнки, такие похожие на его.
- Она любит тебя, - тихо говорил он, - просто по-другому. Ты должна это знать.
Маргарита гукала в ответ, и Чейзу становилось чуточку легче. Хотя бы она есть у него – хотя бы частичка Алины осталась с ним навсегда.
42 ГЛАВА
Год пролетел незаметно. Маргарита росла не по дням, а по часам, и с каждым месяцем становилась всё красивее. У неё были удивительные волосы – густые, чёрные, с лёгким синеватым отливом, как у отца. Они росли так быстро, что Алина только и успевала заплетать тонкие косички, чтобы они не лезли в глаза. Тёмные глаза, такие же глубокие, как у Чейза, глядели на мир с любопытством и уже сейчас, в год, в них угадывался тот самый неуловимый огонёк, что делал её особенной. Точёные черты лица, смуглая кожа – как у отца, но с тёплым персиковым отливом от матери. Даже во младенчестве было ясно, что девочка вырастет настоящей красавицей.
- Ты посмотри на неё, - восхищался Хавьер, когда Маргарита сидела на руках у Чейза и серьёзно разглядывала окружающих, - куколка просто!
- Вся в отца пошла, - улыбалась Алина, но все понимали – в девочке проявлялось что-то и от матери – та неуловимая грация, мягкость, женственность.
Чейз оказался прекрасным отцом, это признавали все без исключения. Он души не чаял в дочери, и его любовь была такой огромной, такой всепоглощающей, что иной раз казалось – он любит её сильнее, чем когда-либо любил Алину.
Однажды случилось неизбежное – Маргарита училась ходить и упала, ударилась лицом об угол низкого столика, разбила губу и зашлась в громком плаче. Алина, сидевшая рядом, только начала подниматься, как Чейз опередил её. Он рванул с места быстрее ветра, подхватил дочь на руки и прижал к груди так крепко, словно пытался защитить от всего мира.
- Тш-ш-ш, маленькая моя, тш-ш-ш, - шептал он, баюкая её, - папа здесь, папа рядом, всё хорошо, сейчас пройдёт…
Маргарита, почувствовав его тепло и надёжность, быстро успокоилась. Она всхлипывала, уткнувшись носом ему в шею, и цеплялась маленькими ручками за его рубашку.
Алина наблюдала за этой картиной с умилением: Чейз, такой огромный и сильный, с такой нежностью прижимал к себе крошечную дочь, что сердце таяло в груди. Подошедший Пако покачал головой:
- Я много видел отцовской любви, Чейз, но ты превзошёл всех, кого я знал, даже женщин с их гиперопекой. Эта девочка в полной безопасности.
Чейз смущённо улыбнулся, но дочь из рук не выпустил.
Когда Маргарите исполнился год, мужчины устроили небольшой праздник: сидели у костра на пляже, жарили рыбу, пили сок. Маргарита сидела на коленях Чейза, серьёзно смотрела на огонь, и все не могли налюбоваться этой картиной – огромный воин и крошечная принцесса.
- Красавица растёт, - заметил Мигель, подливая сок, - такая будет – загляденье.
- Уже загляденье, - поправил Диего.
Хавьер, как всегда полушутя, вдруг выдал:
- Чейз, а давай я подожду восемнадцать лет и женюсь на твоей дочери? Глядишь, и мне повезёт с красавицей.
Все засмеялись, но Чейз, вместо того, чтобы возмутиться, громко расхохотался от души:
- Хавьер, ты для неё слишком стар! Она вырастет, а ты будешь стариком с палочкой.
- Ну почему сразу стариком? – притворно обиделся тот. – Я ещё молод!
- Молод, но не настолько, - поддержал Чейза Пако, - и вообще, нечего на девочек заглядываться.
Все снова засмеялись, и шутка забылась – но не для всех. Итан сидел чуть в стороне, делая вид, будто участвует в общем веселье, но взгляд его то и дело возвращался к Маргарите. Он смотрел на девочку и не мог отвести глаз: что-то странное происходило у него внутри, что-то, чего он боялся признать даже самому себе. Он любил Маргариту как будущую невестку – с самого рождения, с того момента, как понял, что его сын и дочь Чейза не единые брат и сестра, а значит, могут создать семью, он воспринимал девочку как часть их общего будущего, он радовался, глядя, как Ткачикже тянет к ней руки, как они вместе играют и как мальчик заботится о ней.
Но в последнее время что-то изменилось. Он ловил себя на том, что глядит на Маргариту не как на ребёнка и не как на будущую жену сына – он смотрит на неё… как на женщину, что вырастет, что станет краше своей матери. Эти мысли пугали его до дрожи. Как мог он думать о дочери Чейза, о девочке, которой всего год, в таком ключе? Что с ним не так?
- Ты сошёл с ума, - шептал он себе в темноте, - она просто ребёнок, твоя невестка, будущая супруга твоего сына.
Но образ не уходил: тёмные глаза, густые волосы, точёные черты – явили облик дивной красоты, а Итан знал толк в женщинах. Он жил с самой красивой женщиной на земле и замечал, что Маргарита обещает стать ещё прекраснее.
В конце концов, Итан начал избегать Маргариту: не явно, не так, чтобы заметили, но старался реже брать её на руки, реже оставаться с ней наедине. Когда Чейз приводил дочь в гости, Итан находил себе дела – проверить снасти, поправить забор, сходить за дровами.
- Ты что-то забегался в последнее время. Устал? – заметила как-то Алина.
- Нет, всё хорошо, - отвечал он, целуя её в висок, - просто дел много накопилось.
Но внутри у него всё кипело. Он корил себя за подобные мысли, за этот мужской взгляд на ребёнка. Он чувствовал вину перед Алиной – как он может думать о другой, когда у него есть такая жена? Как может засматриваться на девочку, что годится ему в дочери, с такими мыслями?
- Ты – чудовище, ты больной, - шептал он себе по ночам.
Дабы заглушить подобные мысли, он старался делать для Алины всё возможное: он носил её на руках, осыпал подарками – находил на виллах красивые вещи, украшения, ткани. Он был с ней особенно нежен, заботлив, словно пытался доказать самому себе, что любит лишь её одну.
- Что с тобой? – спрашивала Алина, удивлённая таким напором любви. – Ты какой-то… странный в последнее время.
- Просто люблю тебя, очень сильно люблю, - отвечал он, прижимая её к себе.
И верил в сказанное, потому как иначе нельзя. Но тайна оставалась – где-то глубоко, в самом тёмном уголке души, жило это чувство – запретное, пугающее, стыдное. Итан надеялся, что оно пройдёт, когда Марго вырастет, когда станет женой Ткачикже и у них родятся свои дети, тогда-то, думалось ему, всё встанет на своим места. А пока что он просто старался быть хорошим мужем и отцом, и молился духам предков, чтобы они избавили его от скверных мыслей.
Но судьба, как известно, любит преподносить сюрпризы. И кто знает, что ждёт их всех впереди.
43 ГЛАВА
Пять пролетели как одно мгновение. Вилла у океана наполнилась детским смехом, топотом маленьких ножек и бесконечной чередой забот и радостей. Алина рожала: снова и снова выполняя долг перед будущим человечества. После Маргариты настал черёд мексиканцев. Первой родилась Лили – дочь Хавьера. Девочка пошла в отца – весёлая, с лукавыми искорками в тёмных глазах и вечным смехом на устах. Хавьер души не чаял в ней, носил на руках и постоянно рассказывал нелепые истории, от которых Лили заливалась смехом, даже не понимая слов.
За Лили родилась Мария – дочь Диего. Тихая, задумчивая, с музыкальными пальчиками, она уже в год пыталась подражать отцу, перебирая ручками по краю стола, будто бы играя на флейте. Диего сочинил для неё колыбельную, которую пел каждый вечер.
Третьей на свет появилась Сара – дочь Мигеля. Крепкая, спортивная, с характером бойца, она уже в два года бегала быстрее всех и постоянно пыталась забраться куда-нибудь повыше, к ужасу отца, который носился за ней с криком: «Сара, нельзя! Слезай немедленно!»
А четвёртым, пока что самым младшим из всех, был Адам – сын Карлоса. Мальчик появился на свет крупным, спокойным, с удивительно мудрым взглядом для младенца. Карлос, обычно молчаливый и сдержанный, впервые на глазах у всех прослезился, когда Пако вручил ему сына.
- Адам, - прошептал он, глядя на малыша, - первый человек, начало нового мира.
Луис, оставшийся пока бездетным, только вздыхал и терпеливо ожидал своей очереди. Он помогал всем, нянчился с детьми и надеялся, что скоро настанет и его черёд.
Ещё пять лет и последующие четверо детей изменили Алину. Она оставалась всё такой же красивой – зелёные глаза сияли привычным светом, светлые волосы всё также струились по плечам, улыбка оставалась такой же тёплой, но тело её изменилось – стройное, подтянутое, но чуть округлившееся после стольких родов. В её движениях появилась та особая женская грация, которая бывает только у матерей, познавших счастье и боль рождения новой жизни.
- Ты стала ещё прекраснее – как зрелый плод, - говорил ей Итан, обнимая по утрам.
- Старая становлюсь, - смеялась она, но в глазах читалась усталость.
Усталость действительно накапливалась. Частые беременности, роды, бессонные ночи с младенцами – всё брало своё. Алина чаще ловила себя на том, что желает просто лежать и смотреть на океан, ни о чём не думая. Мужчины замечали её состояние и старались помочь. Пако взял на себя всё, что касалось приготовления блюд. Хавьер развлекал её смешными историями, заставляя смеяться до слёз. Чейз, хоть и был занят с Маргаритой, всегда находил время просто посидеть рядом, обнять, дать отдохнуть. Танка и Кай молились духам предков за её здоровье. Мексиканцы наперебой нянчились с детьми, освобождая Алину ради отдыха.
- Отдыхай, принцесса. Мы справимся, - говорили они.
И она отдыхала: лежала в гамаке на террасе, слушала шум прибоя и смотрела, как её большая, весёлая семья живёт своей жизнью.
Дети росли все вместе, как братья и сёстры, не смотря на то, что у каждого был свой отец. Ткачикже, семилетний мальчик, уже помогал нянчиться с младшими. Он с важным видом носил на руках Адама, показывал Лили, как строить замки из песка, и защищал Сару, если та слишком высоко забиралась. Маргарита, шестилетняя красавица с чёрными волосами и тёмными глазами, была особенной: она росла не по дням, а по часам, с каждым разом становясь все прекраснее. Чейз смотрел на дочь с гордостью и болью – она так напоминала ему Алину, но была при этом совершенно отдельной, своей.
Ткачикже и Маргарита были неразлучны. Мальчик обожал свою невесту (как в шутку называл её Итан), таскал её за косички, дразнил, но при этом никому не давал в обиду. Если кто-то случайно из младших толкал Маргариту, Ткачикже тут же вставал на её защиту.
- Она моя! – заявлял он важно, хотя сам ещё не понимал до конца, что это значит.
Но была одна вещь, тревожившая Алину – Итан изменился. Внешне всё оставалось по-прежнему: он был ласков, заботлив, добр, каждое утро приносил ей кофе в постель, каждый вечер обнимал, целовал, шептал нежные слова. Он обожал всех детей – играл с Ткачикже, нянчил младших, и особенно…. Особенно Маргариту. К Маргарите Итан относился с какой-то особенной нежностью. Он мог подолгу наблюдать, как она играет, улыбался в те мгновения, когда улыбалась она, и сразу бежал утешать, если она плакала. Девочка отвечала ему взаимностью – тянула ручки, забиралась на колени, обнимала за шею своими тоненькими ручками.
- Она любит тебя, - заметила как-то Алина.
- И я её тоже, - ответил Итан, и в голосе его просочилось что-то… странное, что-то, чего Алина не могла определить.
Но была и другая сторона. Прежней пылкости, той страсти, что когда-то сжигала их обоих, больше не было. Итан был ласков, заботлив – но словно через силу, будто выполнял супружеский долг, а не горел желанием.
- Ты стал другим, - сказала ему однажды Алина, когда они лежали ночью в постели, - раньше ты был… горячее.
Итан вздохнул, прижал к себе.
- Я просто устаю, любовь моя. Охота, дети, заботы по дому, ты же знаешь.
- Знаю, - ответила она, но в душе зародился червячок сомнения.
Алина не ведала, что Итан боролся с самим собой все эти пять лет. Он любил её – правда любил, сильно, глубоко. Но что-то изменилось в нём с тех пор, как он начал посматривать на Маргариту. Эти запретные мысли, это чувство, которого не должно было бы быть – они съедали его изнутри. Он старался быть лучшим мужем, лучшим отцом, лучшим человеком. Он заботился об Алине, детях, о всех. Но когда они оставались наедине, когда нужно было быть страстными любовниками – внутри возникал блок: мысль о Маргарите, о том, какой она станет, о том, что она уже краше всех – сие мысли вставали между ним и Алиной.
- Ты монстр, - говорил он тихо сам себе, глядя на спящую жену, - ты болен. Алина твоя жена, мать твоего сына, а ты думаешь о… о ребёнке.
Он ненавидел себя за это, пытался заглушить грешные мысли, заменить их заботой, нежностью, делами, но они возвращались, особенно в те моменты, когда его взгляд падал на Маргариту – такую красивую, такую похожую на мать и одновременно такую особенную.
А тем временем приближался черёд Луиса – последнего мексиканца, кто ещё не познал радость отцовства. Он ждал терпеливо, помогал всем, присматривал за детьми и надеялся, что скоро и его мечта осуществится.
- Ты готова? – спросил как-то Пако у Алины, когда они остались вдвоём на террасе. – К новым родам?
- Не знаю, - честно ответила она, - я устала, Пако, очень устала.
- Мы видим это, - кивнул он, - но осталось немного: Луис, затем Нико, потом… потом можно и передохнуть.
- А потом новые дети от этих детей, - усмехнулась Алина, - когда же это кончится?
- Никогда, - серьёзно ответил Пако, - ты начала всё, Алина, тебе и нести за всё ответственность. Ты – мать всего человечества и твоя задача – родить как можно больше детей от разных отцов. А дальше… дальше они сами будут плодиться и размножаться. Твоя миссия будет выполнена.
- И я смогу просто жить? – с надеждой молвила она.
- Сможешь, - улыбнулся Пако, - просто жить, любить Итана, радоваться внукам.
Алина посмотрела на океан и вздохнула. До этого «просто жить» было ещё так далеко. Впереди предстояли новые роды, новые дети, новые заботы. И странность Итана, которая не давала ей покоя.
44 ГЛАВА
Новость пришла неожиданно, хотя чего-то подобного все давно ожидали. Алина просто почувствовала – очередная беременность наступила сама собой, без долгих планов и обсуждений. И на этот раз от Итана. Она сказала ему вечером, когда они остались вдвоём в спальне. Итан сидел на краю кровати, разбирая какие-то свои старые вещи, а она подошла сзади, обняла за плечи и прошептала на ухо:
- У нас будет ребёнок. Твой ребёнок.
Итан замер, рубашка выпала из рук. Он медленно повернулся, взглянул на неё снизу вверх, и на лице его появилась улыбка – какая-то машинальная, отстранённая, но всё же улыбка.
- Ребёнок? – переспросил он. – Наш?
- Да, - подтвердила Алина, и в её глазах блестели слёзы счастья.
Он встал, обнял её, прижал к себе, поцеловал в макушку, потом в лоб, в губы. Внутри него боролись два чувства – радость от того, что она снова носит под сердцем его дитя, и та странная пустота, что поселилась в нём за последние годы.
- Я счастлив, - проговорил он, и это оказалось почти правдой.
На следующий день Итан решил пойти с детьми на пляж. Погода стояла тёплая, солнечная, океан был спокоен – лучшее время для игр на берегу. С ним увязались семилетний Ткачикже, трёхлетняя непоседа Сара и маленький Адам, которого Итан нёс на руках. Лили и Мария остались с матерью – они любили поспать днём в жару.
Они брели по тёплому песку, дети радостно визжали, гоняясь за чайками. Итан улыбался, глядя на них, но мыслями он был где-то далеко. Он думал о новом ребёнке, об Алине, о странных чувствах, что никак не желали отпускать его.
И вдруг на пляж выбежала Маргарита. Она была в лёгком розовом платье, которое развивалось на ветру, её чёрные волосы были заплетены в толстую тяжёлую косу, спускающуюся почти до колен – результат постоянной заботы Чейза, что каждое утро расчёсывал дочь и заплетал ей эту косу. На солнце волосы отливали синевой, и девочка казалась сказочным видением.
- Дядя Итан! Дядя Итан, я тоже хочу играть! – закричала она, подбегая.
Итан замер, уставившись на неё, в это розовое платье, в эту косу, эти тёмные глаза, сияющие радостью. На мгновение время словно остановилось. Он опустил Адама на песок и протянул руки к Маргарите.
- Иди сюда, красавица, - сказал он, и голос его прозвучал как-то по-особенному тепло.
Он взял её за ладони и закружил. Маргарита захохотала, платье развевалось, тяжёлая коса взлетала в воздух, и они кружились, кружились, кружились под ярким солнцем. Итан смотрел на неё и чувствовал, как сердце наполняется чем-то светлым и одновременно пугающим. Она была так красива – даже сейчас, в шесть лет, в ней уже угадывалась та редкая, необыкновенная красота, что делала её особенной.
Ткачикже стоял в стороне и глядел на эту картину. Смотрел, как отец кружит Маргариту, как он улыбается ей и в его глазах загорается тот самый свет, который мальчик так редко видел в последнее время.
- Папа, - позвал он, подходя ближе, - я тоже хочу.
Итан остановился, всё ещё держа Маргариту за руки, взглянул на сына, и улыбка его стала другой – более сдержанной, более «отцовской».
- Ты уже большой мальчик, Ткачикже, а большие мальчики не кружатся. Иди лучше мяч принеси, мы его погоняем, - сказал он.
Слова прозвучали обыденно, даже ласково, но для семилетнего мальчика они стали ударом. Ткачикже опустил голову, чтобы никто не видел его глаз. Внутри него что-то перевернулось. Обида – острая, жгучая – подступила к горлу. Почему Маргариту можно кружить, а его нельзя? Почему отец смотрит на неё так, как не смотрит на него? И почему она вдруг стала важнее?
Он не понимал сих чувств, не мог объяснить их, просто стоял молча, пока отец вновь не закружил Маргариту, и её счастливый смех разносился над пляжем.
- Я пойду, - буркнул Ткачикже и, развернувшись, побрёл к воде.
- Куда ты? – крикнул Итан, но мальчик не ответил.
Он шёл по кромке воды, пинал песок и пытался справиться с тем, что кипело у него внутри: ревность, самая настоящая, детская, но от этого не менее острая ревность к девочке, которую он уже называл «моя невеста».
Итан проводил сына взглядом, но не последовал за ним, решив, что мальчик просто капризничает, что это пройдёт. Он опять взял Маргариту за руки и они побежали к воде – строить замки из песка.
Маленький Адам сидел на песке и наблюдал за ними. Он был слишком мал, чтобы ревновать или обижаться. Он просто глядел, как Итан играет с красивой девочкой в розовом платье, и улыбался невинным беззубой улыбкой.
- Дядя, - звал он иногда, но Итан не слышал.
А Ткачикже продолжал стоять у воды и глядеть на них издалека. В его детской душе зарождалось что-то, чего он не мог осознать. Что-то, что потом, через много лет, могло обернуться большой бедой. Или большой любовью. Кто о том ведает?
45 ГЛАВА
Чейз стоял на террасе, облокотившись на перила, и глядел в сторону пляжа. Отсюда, с высоты виллы, открывался прекрасный вид – золотой песок, бирюзовая вода и маленькие фигурки людей, играющих на берегу. Он видел, как Итан кружит Маргариту, видел, как её розовое платье взлетает, как развевается тяжёлая чёрная коса, видел, как Ткачикже стоит в стороне, понурив голову, а затем уходит к воде. Сердце его сжималось: не от ревности – он давно принял, что Маргарита растёт и становится объектом внимания – от предчувствия, от осознания, что сия красота – столь редкая и яркая, принесёт и радость, и боль.
- Чейз.
Он обернулся на зов. Алина подошла неслышно и села в плетёное кресло рядом. Она выглядела уставшей – беременность давала о себе знать, хотя срок был ещё маленьким.
- Присядешь со мной? – попросила она, кивая на соседнее кресло.
Чейз послушно опустился рядом. Они долгое время молчали, глядя на пляж, где продолжалась игра.
- Ты замечаешь? – спросила наконец Алина тихо.
- Замечаю.
- Я не понимаю, что с ним происходит, Чейз. Он стал другим; любит меня, заботится, но… - она запнулась, подбирая слова, - раньше между нами был огонь, а ныне только тепло – тёплая печка, а не костёр.
Чейз молчал, обдумывая ответ.
- Может быть, это нормально, - проговорил он после короткого молчания, - любовь меняется. Поначалу она как пожар – всё сжигает, ничего не оставляя, а по прошествии времени становится как очаг – греет, но не жжёт.
- Ты так думаешь?
- Я знаю, - он повернулся к ней, - Итан любит тебя: по-настоящему. Просто теперь это серьёзная любовь, не та романтическая, от которой сердце выпрыгивает, а глубокая, спокойная, как океан.
Алина поглядела на него, и в её зелёных глазах стояли слёзы.
- А ты? Ты как любишь? – вдруг поинтересовалась она.
Чейз вздрогнул, он не ожидал такого вопроса.
- Я… - начал было он и замолчал.
Алина протянула руку и накрыла его ладонь своей: тёплая, маленькая ладошка на его большой, сильной руке.
- Ты стал мне так близок, Чейз, - прошептала она, - все эти годы… я думала, что люблю только одного Итана, а сейчас понимаю – тебя я люблю не меньше, может статься, даже больше. Ты всегда рядом, ты никогда не требуешь, а просто есть.
У Чейза перехватило дыхание. Он смотрел на их руки – свою и её – и не знал, что ответить.
- Я люблю тебя, - продолжала Алина, и слёзы покатились по её щекам, - действительно люблю; не как Итана, а по-своему. Но теперь, когда он стал таким отстранённым, ты… ты стал мне ещё роднее.
Чейз молчал. Внутри него бушевала буря – радость, боль, надежда, страх. Он мечтал услышать эти слова столько лет, а ныне, когда услышал, не знал, что с ними делать.
- Алина, - промолвил он наконец, его голос оставался ровным, хотя сердце колотилось где-то в горле, - я люблю тебя, всегда любил – с первого дня, как увидел у того костра.
Она замерла, уставившись на него.
- Но я не могу… - он запнулся, - не могу встать между тобой и Итаном. Ты – его супруга, мать его сына и ты носишь под сердцем его ребёнка.
- Это ничего не меняет, - горячо зашептала Алина, - моё сердце достаточно большое для вас обоих.
- Твоё – может быть, - грустно улыбнулся Чейз, - а моё? Оно и так разрывается каждый раз, когда ты уходишь от меня. И если я позволю себе надеяться… если я поверю, что ты сможешь стать моей… а потом снова потеряю – я этого не вынесу.
Он осторожно высвободил свою руку из её ладони.
- Я останусь рядом, - добавил он, - всегда буду рядом, но как друг, как отец твоей дочери, как брат, не как любовник.
Алина смотрела на него с болью и восхищением. В этом спокойствии, в этой отстранённости заключалось столько силы, столько благородства, что она чувствовала – её тянет у нему ещё сильнее.
- Ты невероятный, - молвила она.
- Нет, покачал головой Чейз, - я просто научился принимать то, чего нельзя изменить.
Они долго сидели рядом, любуясь океаном. Солнце клонилось к закату, окрашивая воду в золото и пурпур. На пляже Итан всё ещё играл с детьми, и ветер доносил их звонкий смех.
- Я всё равно буду любить тебя, - сказала Алина, прервав молчание, - даже если ты не позволяешь.
- Люби, - спокойно ответил Чейз, - только не требуй, чтобы я отвечал тем же.
Она повернулась к нему, заглянула в глаза – такие тёмные, глубокие, полные боли и нежности.
- Позволь мне просто посидеть с тобой, - попросила она.
- Сиди, - кивнул он.
Они сидели плечом к плечу, не касаясь друг друга, но чувствуя невидимую связь: ту, что сильнее объятий, ту, что остаётся, когда всё остальное уходит. Алина думала о том, как сложно устроена любовь, как можно любить сразу двоих – по-разному, но одинаково сильно. Как можно терять и находить? Как можно сидеть рядом с человеком, что стал роднее всех на свете, и не иметь права прикоснуться к нему?
Чейз же думал о том, что эта женщина – его судьба, его награда и проклятие, его счастье и боль. И что он готов нести эту ношу до конца, лишь бы видеть её улыбку.
Внизу, на пляже, Итан подхватил Маргариту на руки и закружил снова, её смех взлетел к небу, а Ткачикже стоял в стороне и посматривал на них с обидой, которую не мог выразить словами. На террасе двое людей сидели молча, и каждый из них нёс свой крест: любви, долга, надежды и смирения.
46 ГЛАВА
Вечер опустился на виллу тихо и незаметно. Океан за окнами спальни Чейза шумел приглушённо, словно тоже устал за день и готовился ко сну. В комнате горел только один светильник у кровати, отбрасывая мягкий золотистый свет на тёмные деревянные панели, тяжёлый балдахин и лицо Чейза, склонённого над книгой. Он читал. За все эти годы он пристрастился к книгам из хозяйской библиотеки – исторические романы, приключения, иногда философские трактаты. Очки, найденные в одной из вилл, сидела на его крупном лице удивительно гармонично, делая его похожим не на воина, а учёного или мыслителя.
Скрипнула дверь. Чейз поднял глаза и замер: на пороге стояла Алина. На ней был лёгкий халат, светлые волосы рассыпаны по плечам, глаза блестели в полумраке. Беременность ещё не была явной, но Чейз, знавший её тело до каждой родинки, сразу приметил живот.
- Алина? – в его голосе прозвучало удивление. – Что-то стряслось?
Она вошла, мягко прикрыв за собой дверь, приблизилась к кровати, села на край, и Чейз машинально отложил книгу, снял очки, положив их на тумбочку.
- Я не могу больше молчать. Я должна сказать тебе, - проговорила она тихим голосом.
Он ждал, глядя на неё спокойно, но внутри уже всё сжалось в тугой узел.
- Я люблю тебя, Чейз, - её голос дрогнул, но она продолжила, - не той пламенной любовью, от которой выпрыгивает сердце, не той, что сжигает дотла, а настоящей, глубокой – той, что не проходит. Я осознала это сегодня, когда мы сидели на террасе.
Чейз хранил молчание. Его лицо оставалось непроницаемым, только в глубине тёмных глаз мелькнуло что-то – боль ли, радость ли, сожаление?
- Я знаю, что ты любишь меня, - добавила Алина, - все прошедшие годы я чувствовала это, и я хочу быть с тобой: не на одну ночь, не на месяц, а навсегда. На всю жизнь.
Она протянула руку и погладила его по руке – ласково, тепло, как гладят самого родного человека
- Чейз…
Он глядел на её руку, лежащую на его руке, на эти тонкие пальцы, что когда-то нежно касались его лица, на эту женщину, которую любит больше жизни.
- Алина, - произнёс он наконец, голос его был ровным, как поверхность океана в штиль, - я счастлив слышать это.
Она замерла, ожидая продолжения.
- Правда счастлив, - добавил он, - ты даже не представляешь, сколько раз я мечтал услышать сие слова, сколько ночей лежал и представлял, как ты приходишь ко мне и говоришь, что любишь.
- Так я здесь, я это говорю, - прошептала она.
Чейз покачал головой – медленно, будто бы через силу.
- Ты должна идти к Итану.
- Что? – Алина не поверила своим ушам.
- Итан ждёт тебя, - сказал он, - он твой муж, отец твоего будущего ребёнка, и он любит тебя: по-своему, может, не так ярко, как ранее, но любит. Ты же сама говорила – он заботится о тебе, нежен, всегда рядом.
- Но я люблю тебя! – вырвалось у неё.
- Я знаю, - кивнул Чейз, - и этого достаточно.
Он осторожно высвободил свою руку из-под её ладони.
- Иди, Алина, не заставляй его долго ждать тебя.
Алина глядела на него с болью и непониманием. Она не ожидала такого ответа, думая, что он обрадуется, что наконец они будут вместе, что все эти годы страданий закончатся. Но Чейз оставался непреклонным: спокойный, отстранённый, он смотрел на неё с той же любовью, что и прежде, но в этой любви не осталось места для надежды.
- Ты уверен? – спросила она, и голос её дрожал.
- Да, - твёрдо ответил он, - иди.
Она поднялась с кровати, чувствуя, как тяжесть ложится на сердце. Пошла к двери, у самого порога обернулась.
- Я всё равно буду любить тебя, - молвила она, - всегда.
Чейз не ответил, только кивнул. Дверь закрылась. Алина ушла.
Чейз долго сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь. Потом медленно надел очки, взял книгу, попытался было читать, но буквы расплывались перед глазами. Он отложил книгу, снял очки и закрыл лицо руками.
- Идиот, - прошептал он в тишину, - какой же ты идиот.
Он мечтал об этом моменте годами, мечтал, что она придёт и скажет эти самые слова. Что они останутся вместе и он сможет обнимать её каждую ночь, просыпаться рядом, растить детей. А когда мечта оказалась в его руках – он отодвинул её: сам, добровольно.
- Почему? – спросил он у темноты. – Почему ты так поступил?
Ответом ему была тишина, только океан шумел за окном, равнодушный к человеческим страданиям.
За минувшие годы Чейз научился побеждать ревность, научился гасить обиды от неразделённой любви. Он стал сухим, отстранённым, научился не показывать чувств. Всю свою нежность, всю любовь, всё тепло он отдавал только одному человеку – своей дочери. Маргарита явилась его спасением и его проклятием. В ней он замечал Алину и одновременно что-то своё родное, кровное. Он любил её так сильно, что подчас сам пугался этой любви.
- Ради неё, - шептал он, - я всё делаю ради неё. Если сейчас я приму любовь Алины, что станется с Маргаритой? Как она воспримет, что мама ушла от Итана к нему? Как это скажется на её будущем с Ткачикже?
Он не находил ответа, но знал одно – он не имеет права разрушать то будущее, что они все строили вместе.
Чейз так и не лёг спать. Он сидел у окна, глядя на океан, и думал. Думал о том, что любовь бывает разной. Иногда она требует отпустить, иногда – отказаться, и иной раз – принести себя в жертву.
- Я справлюсь, - шептал он сам себе, - я всегда справлялся.
Где-то в другом крыле виллы Алина лежала в объятиях Итана и сердце её разрывалось между двумя мужчинами. А Чейз сидел один и смотрел на луну, что серебрила дорожку на воде, и тихо, боясь чего-то непонятного, шептал в темноту:
- Я люблю тебя, Алина, и всегда буду любить. Но так надо. Прости меня.
47 ГЛАВА
Через несколько дней Алина вновь пришла в спальню Чейза. Она долго выжидала момента, когда они останутся одни. Дети были заняты с другими мужчинами, Итан отправился с Танкой и Каем на охоту, вилла погрузилась в послеобеденную тишину. И Алина, повинуясь внутреннему порыву, который не могла больше сдерживать, направилась к нему.
Чейз сидел в кресле у окна и читал всё ту же книгу – казалось, он специально взял её, дабы создать видимость занятия, чтобы не думать ни о чём. При её появлении он поднял взор, и на мгновение в нём мелькнуло что-то живое, тёплое, но тут же спряталось за привычной маской спокойствия.
- Алина, - сказал он ровным голосом, - ты одна?
- Да, - ответила она, прикрыв за собой дверь, - мы должны поговорить.
Она подошла ближе, но не села в соседнее кресло, не осталась на безопасном расстоянии: она приблизилась вплотную и опустилась на колени перед ним, глядя снизу вверх. Между ними пролегала пропасть. Алина ощущала её физически – этот холодок, эту отстранённость, которую Чейз возвёл вокруг себя как неприступную стену. Но она пришла, дабы разрушить эту стену, или хотя бы пробить в ней брешь.
- Чейз, - начала она, и голос её дрогнул, - я так больше не могу: не могу делать вид, что ничего не чувствую, что ты для меня просто друг, просто отец моей дочери.
Он молчал, посматривая на неё сверху вниз. В его тёмных глазах плескалась буря, но лицо оставалось спокойным.
- Ты оттолкнул меня тогда, - продолжала она, - я поняла и приняла. Но это ничего не изменило, ибо я люблю тебя: по-прежнему, даже сильнее, чем когда-либо.
Она протянула руку и коснулась его лица. Чейз вздрогнул, но не отстранился.
- Я не прошу тебя отвечать, - продолжила она, - и не прошу ничего менять. Только позволь мне быть рядом, позволь любить тебя хотя бы так.
И тогда она сделала то, на что не решалась до сего момента ни разу. Она сама, первая, потянулась к нему и поцеловала. Это был нежный, осторожный поцелуй. Её губы едва касались его губ, словно спрашивая разрешения, словно боясь спугнуть. Она чувствовала его дыхание, чувствовала, как напряглись мышцы его лица, как дрогнули ресницы.
Чейз замер. На секунду мир остановился. В голове пронеслось всё – годы ожидания, боль разлуки, мечты, что он так старательно хоронил. И вот она здесь, на коленях перед ним, целует его, и в этом поцелуе – вся её любовь, вся нежность и отчаяние. Но он не отстранился, не оттолкнул. Просто сидел неподвижно, принимая сей поцелуй как дар, как чудо, как награду за все свои страдания.
Алина оторвалась от его губ, заглянула в глаза: в них больше не было той отстранённости. Была боль, нежность, любовь – но всё то было глубоко спрятано, придавлено годами самоконтроля.
- Спасибо, - прошептала она, - спасибо, что позволил.
Они долго сидели молча. Алина так и осталась на коленях, положив голову ему на колени, как когда-то давно, в первые дни их близости. Чейз гладил её по волосам – медленно, задумчиво, словно боясь поверить, что это реальность.
- Ты даже не представляешь, как я жажду ответить тебе, как хочу забыть обо всём и просто быть с тобой, - сказал он наконец, и его голос звучал хрипло.
- Так будь же, - прошептала она в ответ.
- Не могу, - вздохнул он, - есть вещи, которые важнее наших чувств: Ткачикже и Маргарита – будущее, что мы строим, и Итан, который доверяет мне.
- Я знаю, - ответила она, я ничего не прошу, только этого – иногда быть рядом с тобой, чувствовать тебя.
Чейз долго оставался молчаливым. Наконец, он наклонился и поцеловал её в макушку.
- Хорошо, - тихо произнёс он, - иногда.
Для Алины это стало больше, чем она смела надеяться. Он не оттолкнул, он принял, позволил быть рядом. Пусть без обещаний, без будущего, без права на что-то большее – но позволил. Она подняла голову, улыбнулась сквозь слёзы.
- Я люблю тебя, Чейз.
- Я знаю, - мягко ответил он, - и это-то самое трудное.
Они сидели так до заката, пока океан не окрасился в золотисто-розовые тона. А потом Алина ушла – к Итану, детям, к своей жизни, но частичка её сердца осталась здесь, в этой комнате, с этим мужчиной. И Чейз знал, что отныне ему будет ещё труднее, ибо теперь, когда она показала всю свою любовь так явно, бороться с собой станет почти невозможно. Но ради неё, ради дочери, ради будущего – он станет вести борьбу с самим собой. Всегда.
48 ГЛАВА
Алина больше не могла скрывать свои чувства. Они вырвались наружу, как вода из прорванной плотины, и с каждым днём становились всё сильнее, всё глубже и невыносимее. Она осознала это внезапно, среди ночи, когда лежала рядом с Итаном и глядела в потолок. Мысль пришла чёткая и страшная в своей ясности: она любит Чейза больше всех – больше Итана, больше детей, больше себя. Это открытие потрясло её до глубины души. Как такое могло произойти? Как она, женщина, считающая Итана своей единственной любовью, вдруг поняла, что другой мужчина занял в её сердце главное место? Ответ был прост и сложен одновременно. Чейз находился рядом все эти годы, не требуя, не настаивая, не надеясь. Он просто был – тихой гаванью, надёжным плечом, той самой любовью, которая не ждёт награды. И сия самоотверженность, жертвенность, эта тихая преданность покорила её окончательно.
Теперь, едва оставшись одни, Алина всей душой приникала к нему. Она уличила моменты – когда дети заняты, когда Итан уходит по делам и вилла погружается в дневную тишину, и тогда-то она направлялась к нему, всегда лишь к нему.
- Чейз, - шептала она, входя в его спальню, и в этом имени заключалось всё – любовь, надежда, отчаяние, нежность.
Она подходила, обнимала, прижималась щекой к его груди, слушала, как бьётся его сердце. Она целовала его – жадно, страстно, отчаянно, вкладывая в каждый поцелуй всю свою любовь.
И Чейз отвечал – не мог не ответить. Его руки обнимали её, губы отвечали на поцелуи, тело откликалось на каждое прикосновение. В эти моменты они были по-настоящему близки – так, как не были никогда за все те месяцы, что провели вместе. Но когда страсть утихала, когда они лежали рядом, тяжело дыша, Чейз всегда говорил одно и то же.
- Ты должна любить Итана, - вторил он, глядя в потолок, - он твой муж, отец твоих детей, ты не можешь оставить его.
- Я и не оставляю. Но люблю я тебя, больше всех, - отвечала Алина, касаясь его лица.
- Не говори так. Не делай мне больно, - произносил он, закрывая глаза.
- Тебе больно от моей любви?
- Мне больно от того, что я не могу ответить так, как ты хочешь, - он поворачивался к ней, и в его тёмных глазах стояла такая мука, что у Алины разрывалось сердце, - я люблю тебя, ты же знаешь. Но я не имею право быть с тобой, не смею разрушить то, что мы все строили.
- А если я выберу тебя?
- Ты не выберешь, - качал головой Чейз, - потому что ты добрая и не сможешь причинить боль Итану. К тому же ты мать его детей.
Алина замолкала. Он был прав, во всём прав. Она не могла бросить Итана – слишком многое их связывало, слишком много жизней зависело от их союза. Но и не любить Чейза она тоже не могла.
Чего-то в их отношениях не хватало: той самой прежней нежности, что была когда-то, в первые месяцы их близости. Чейз отвечал на её ласки, но сам не инициировал, не тянулся первым, не шептал тех ласковых слов, что говорил когда-то. Он словно поставил себе рамки – вот здесь можно, а тут нельзя. Можно отвечать на поцелуи – нельзя целовать самому; можно обнимать в ответ – нельзя обнимать первому; можно любить молча – нельзя говорить об этом.
- Ты стал другим, - сказала она однажды, глядя на него с болью.
- Я просто стал старше и мудрее, - усмехнулся он, - я знаю, что наша любовь ни к чему не приведёт, и я не желаю делать тебе ещё больнее.
- Ты причиняешь мне боль своей отстранённостью.
- Прости, - прошептал он, касаясь губами её лба, - я не умею по-другому.
Их встречи проходили тайно. Они скрывали их ото всех – от Итана, от детей, от остальных мужчин. Встречались лишь тогда, когда были уверены, что никто этого не заметит. И каждый раз расставание было маленькой смертью.
Алина уходила от него с тяжестью на сердце, зная, что через несколько дней она вернётся вновь и снова услышит те же самые слова: «Ты должна любить Итана».
- Я люблю тебя, - говорила она тихим голосом перед своим уходом, касаясь его губ в последнем поцелуе.
- Я знаю, и это моя мука, - отвечал он.
Дверь за ней закрывалась, и Чейз оставался один. Он усаживался в кресло, брал книгу, но не читал. Глядел в одну точку и думал о том, как жестоко устроена жизнь: она дала ему любовь, о которой он грезил годами, но дала слишком поздно, в слишком сложных обстоятельствах, со слишком большими последствиями.
- Я люблю тебя, Алина, больше жизни люблю тебя, и именно поэтому не могу быть с тобой, - шептал он в пустоту.
А в другой спальне Алина ложилась к Итану, закрывала глаза и видела перед собой тёмные глаза Чейза, его улыбку, его руки, его голос, вторивший каждый раз: «Ты должна любить Итана». И это оказалось самым страшным наказанием за ту любовь, что они не могли разделить до конца.
49 ГЛАВА
Зима в этому году выдалась необычной. Вместо привычного солнца и тепла на побережье обрушились дожди. Они лили с вечера до утра и с утра до ночи, не переставая. Небо затянуло серыми тучами, океан вздымался огромными волнами, которые с грохотом разбивались о берег, будто сам мир решил напомнить о своей первозданной силе.
Вилла гудела от ветра, стёкла дрожали, но внутри было тепло и уютно. Камины топились круглосуточно, мужчины по очереди дежурили, подбрасывая дрова. Дети носились по коридорам, радуясь возможности не выходить на улицу.
Алина ходила тяжёлая – последние недели перед разрешением от бремени давались особенно трудно. Она практически не спала, всё время ворочалась, и Итан, как когда-то, не отходил от неё ни на шаг.
- Скоро уже, любимая, ещё немного, - шептал он, гладя её по животу.
И она чувствовала его присутствие подле себя, что, не смотря на всю его странность последних лет, не смотря на его отстранённость, он здесь, с ней.
Роды начались ночью, когда разыгралась буря особенно сильно. Ветер выл за окнами, дождь барабанил по стёклам, волны с грохотом обрушивались на берег – и среди всего этого хаоса Алина кричала, производя на свет новую жизнь. Пако, как всегда, был рядом, Чейз помогал, подавая воду и чистые ткани, Итан сидел у изголовья, держал Алину за руку и вытирал пот с её лба.
- Тужься, дорогая, - командовал Пако, - ещё! Ещё! Я вижу головку!
Алина собирала последние силы, этот ребёнок давался ей тяжелее предыдущих – то ли возраст сказывался, то ли просто усталость накопилась. Но она знала – надо, надо ради него, ради них всех. Последний крик – и сквозь шум дождя и ветра прорвался другой звук – тоненький, пронзительный, самый прекрасный на свете.
- Мальчик! – торжественно объявил Пако. – Ещё один сын, Итан!
Итан наклонился, поцеловал Алину в мокрый лоб.
- Ты молодец, - прошептал он, - ты самая лучшая.
Ей положили на грудь тёплый кричащий свёрток, Алина взглянула на сына и ахнула: мальчик был невероятно красив – даже сейчас, только что родившийся, сморщенный и красный, в нём уже угадывалась та редкая красота, что присуща у настоящих аристократов духа. Чёрные волосики, такие же густые, как у Итана, блестели от влаги, глаза, когда он открывал их на мгновение, были тёмно-карими, почти чёрными, глубокими и осмысленными не по возрасту. Но главное – кожа: не смуглая, как у отца, и не бледная, как у матери, а какая-то удивительно нежная, светлая, с лёгким персиковым отливом. Губки – пухлые, как у куклы, бантиком, щёчки – румяные, не смотря на только что перенесённое рождение. Он был похож на ангела, сошедшего со старинной иконы.
- Абрахам. Мы назовём его Абрахам, - прошептала Алина, глядя на сына.
- Абрахам, - повторил Итан, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала та самая теплота, которую Алина любила, - отец народов, начало новой династии.
- ОН прекрасен! Такой красоты я давно не видел, з произнёс Пако, склонившись над мальчиком.
- Весь в отца, - улыбнулась Алина, кивнув на Итана.
- Нет, покачал тот головой, - в нём лучшее от нас обоих.
Последующие дни пролетели как один миг. Дождь не прекращался, океан бушевал, но в комнате Алины было тепло и надёжно. К ней постоянно приходили дети – поглядеть на нового братика. Ткачикже, уже восьмилетний серьёзный мальчик, приблизился к кроватке и долго разглядывал малыша.
- Какой маленький. И красивый, - сказал он наконец.
- Ты тоже был таким, - улыбнулась Алина.
- Я? – удивился Ткачикже. – Не припоминаю.
- Все так говорят, - засмеялась она.
Маргарита прибежала следом в своём неизменном розовом платье, с тяжёлой чёрной косой. Она заглянула в кроватку и ахнула.
- Мама, он как ангел! Можно я понянчу его? – воскликнула девочка.
- Когда подрастёшь, обязательно, - ответила Алина.
Итан почти не отходил от жены и сына. Он носил Абрахама на руках, пел ему колыбельные на языке лакота, разговаривал с ним, показывал дождь за окном.
- Гляди, маленький. Это вода, она падает с неба. Когда вырастешь, будешь бегать под ней, - шептал он.
Алина смотрела на них и чувствовала, как сердце наполняется счастьем. Да, между ней и Итаном всё было сложно. Да, она любила Чейза. Но сий момент – момент рождения их общего сына – был особенным –только их, только для них двоих.
Чейз иногда приходил, стоял в дверях, глядел на малыша, Алину и Итана. В его глазах скрывалась грусть, но и радость – за неё, за них.
- Красивый мальчик, - сказал он тихо, - поздравляю.
- Спасибо, Чейз, - ответила Алина, и их взгляды встретились – в этом взгляде было всё: любовь, боль, понимание. Они знали, что их тайная связь не имеет будущего, но в такие моменты, как этот, это знание не приносило боли, только тихую грусть.
- Маргарита просится понянчить, - добавил Чейз, отводя взор, - я скажу ей, чтобы подождала.
- Пусть приходит, - улыбнулась Алина, - чем раньше научится, тем лучше.
Чейз кивнул и вышел, а Итан, качнувший сына на руках, даже не заметил этого обмена взглядами, или сделал вид, что не заметил.
Вечером, когда дети улеглись спать, а буря за окном несколько утихла, Алина лежала в постели, прижимая к себе Абрахама. Итан сидел рядом, гладил её волосы.
- Ты счастлива? – тихо спросил он.
- Да, очень счастлива, - честно ответила она.
- И я, - сказал он, наклоняясь и целуя её в лоб, - спасибо тебе за него.
- Это тебе спасибо за заботу.
Они замолчали: каждый думал о своём. Но в этой тишине было что-то правильное, настоящее – то, что держало их вместе все эти годы. Абрахам пошевелился во сне, чмокнул губами и затих. А за окном продолжал шуметь дождь, омывая мир, готовя его к новым дням, новым событиям и новой жизни.
50 ГЛАВА
Полгода пролетели незаметно. Абрахам рос крепышом, радуя родителей своей красотой и спокойным нравом. Он был удивительным ребёнком – редко плакал, много улыбался и с любопытством разглядывал всё вокруг своими большими карими глазами. Алина смотрела на сына и чувствовала, как время неумолимо движется вперёд. Абрахаму уже полгода, а значит, пора было думать о следующем шаге – о Луисе. Луис – последний из мексиканцев, кто ещё не познал отцовства. Терпеливый, молчаливый, все эти годы он ждал своей очереди, помогая другим, нянчился с детьми, но никогда не напоминал о себе. Он просто находился рядом, готовый принять свою судьбу, когда придёт время. И время пришло.
Алина нашла Чейза на его обычном месте – на террасе, с книгой в руках. Он сидел в плетёном кресле, на коленях лежала раскрытая книга, но взгляд его был устремлён куда-то вдаль – на океан. В последнее время он часто так сидел – задумчивый, отстранённый, будто искал ответы в бескрайней водной глади.
- Чейз, - позвала она тихо, подходя.
Он обернулся, и на его лице засияла та самая мягкая улыбка, которую она так любила.
- Алина. Что-то случилось?
Она присела рядом, взяв его руку в свои. Ладонь у него была большая, тёплая, надёжная.
- Мне нужно поговорить с тобой.
- Я слушаю.
Она помолчала, собираясь с мыслями.
- Абрахаму полгода, - начала она, - пора думать о Луисе.
Чейз кивнул, он знал, что этот день настанет.
- Я боюсь, - призналась Алина, - не знаю почему, но боюсь. Луис такой… тихий, молчаливый. Я практически не знаю его, мы так мало общались все эти годы.
- Он хороший человек, - сказал Чейз, - добрый, терпеливый. Он не причинит тебе вреда.
- Откуда ты знаешь?
- Я знаю его. Всё то время мы жили рядом, он помогал нянчиться с детьми, никогда не жаловался и ничего не требовал. Он ждал своей очереди и ждал достойно.
Алина вздохнула.
- Всё равно страшно. Начать с новым человеком… когда столько лет была с тобой и Итаном…
Чейз сжал её руку.
- Я поговорю с ним, - сказал он твёрдым голосом, - лично.
- Ты? – удивилась она.
- Да, я объясню ему, чтобы он не торопил тебя, чтобы был предельно терпеливым и нежным и чтобы дал тебе привыкнуть. Он поймёт, я знаю.
Алина взглянула на него с такой благодарностью, с такой теплотой, что у Чейза перехватило дыхание.
- Чейз… - прошептала она, - ты всегда меня понимаешь, всегда поддерживаешь и всегда рядом.
- Потому что я люблю тебя, - ответил он просто.
Алина взяла его руку в обе свои ладони, поднесла к губам и поцеловала. Потом подняла глаза – зелёные, лучистые, полные такой нежности, что у Чейза сердце зашлось.
- Спасибо тебе, - молвила она, - за всё: за эти годы, за Маргариту, за твою любовь и за то, что ты есть у меня.
Она помедлила мгновение, словно собираясь с духом, и добавила:
- Ты моя единственная любовь, Чейз. Ты знаешь об этом?
Мир остановился. Чейз замер. Сердце его – огромное, сильное, выдерживающее годы разлуки, годы боли, годы надежды и разочарования – это сердце готово было выпрыгнуть из груди. Дыхание перехватило, к горлу подступил комок, который невозможно было проглотить, глаза защипало. Он ничего не сказал, не мог сказать, только притянул её к себе и обнял – крепко, до хруста, до боли, до последнего вздоха. Он спрятал лицо в её волосах, чтобы она не видела слёз, которые, не спрашивая разрешения, потекли по его щекам.
- Чейз… - прошептала она, чувствуя, как дрожат его плечи.
- Молчи, - выдохнул он, - просто помолчи со мной.
Они сидели обнявшись, пока солнце медленно опускалось в океан. Внизу шумели волны, где-то в доме смеялись дети, а здесь, на террасе, двое людей держали друг друга так, словно завтра может не наступить.
Чейз не мог долго успокоиться. Алина ощущала, как его грудь вздымается от глубоких, судорожных вздохов. Она гладила его по спине, шептала что-то ласковое, успокаивающее.
- Ты даже не представляешь, сколько лет я ждал, чтобы услышать это от тебя, - сказал он наконец хриплым голосом.
- Представляю, - ответила она, - потому как сама столько же ждала, чтобы понять свои чувства.
Он отстранился, взглянул на неё: глаза его были красными, мокрыми, но в них светилось такое счастье, какого Алина не видела никогда.
- Я люблю тебя, Алина, - проговорил он, - больше жизни, и всегда любил, и всегда буду любить.
- И я тебя: теперь и навсегда, - ответила она.
Он поцеловал её – нежно, благодарно, осторожно, словно она была самым дорогим сокровищем на свете. А потом они долго сидели молча, держась за руки, глядя на закат. И в том молчании было больше слов, чем в любом разговоре.
Когда стемнело, Алина ушла – к Итану, детям, к своей жизни, но этим вечером она возвращалась с лёгким сердцем, потому что знала – он рядом, он всегда будет рядом, и то, что они чувствуют друг к другу, сильнее любых обстоятельств.
Чейз остался на террасе один. Долго глядел на звёзды, что начинали зажигаться на небе, потом улыбнулся – той самой улыбкой, которую Алина так любила.
- Благодарю, - прошептал он кому-то невидимому, - спасибо за этот день, за эту минуту, за неё.
В доме зажглись огни, послышался смех детей, зовущих к ужину. Чейз встал и пошёл туда, к ним, к своей большой шумной семье. Но теперь в его душе жило что-то новое – то, что согревало изнутри, давало силы жить дальше. Алина любила его – теперь он знал точно, и этого оказалось достаточно.
51 ГЛАВА
Год пролетел незаметно. Абрахам рос, делая первые шаги и радуя всех своей ангельской красотой. Дети бегали по вилле, наполняя её смехом и топотом маленьких ножек. Жизнь протекала своим чередом.
Но нынешний день был особенным – сегодня Алине предстояло войти в спальню Луиса. Она долго готовилась к данному событию. Луис был последним из мексиканцев, самым молодым из них и самым робким. Все прожитые годы он терпеливо ждал, помогал с другими детьми, но ни разу не позволял себе даже намёка на нетерпение. Он просто был рядом, как тень, как надёжный друг, готовый принять свою судьбу, когда придёт время. И время настало.
Алина открыла дверь и замерла на пороге. Комната Луиса оказалась совсем не такой, какой она себе представляла. Заместо мексиканской яркости или индейской суровости здесь царил классический английский стиль: светло-бежевые тона, изящная мебель, круглый столик у окна с двумя креслами по бокам – будто бы приглашение к долгим разговорам за чашкой чая. Балдахин над кроватью был из толстой бежевой ткани, ниспадающей тяжёлыми складками, создающие ощущение уюта и умиротворения.
- Как у тебя здесь красиво! – выдохнула Алина.
Луис стоял у окна, спиной к ней, при её голосе он обернулся. Он был красив – Алина всегда подмечала это, при свете единственной свечи на столике, его красота казалась особенно яркой: молодое лицо с правильными чертами, тёмные глаза, в которых читались робость и желание, страх и надежда.
- Алина, - проговорил он тихо, и голос его заметно дрогнул.
Она сделала шаг ему навстречу, закрыв за спиной дверь. Луис подошёл к ней, остановился в шаге, не решаясь прикоснуться. Он был выше неё, стройный, подтянутый, но в эту минуту казался мальчиком, впервые оставшийся наедине с женщиной.
- Сколько лет я ждал этой минуты, - прошептал он, - иной раз думая, что никогда не дождусь нашей встречи.
- И ты дождался сего часа, - улыбнулась Алина, протягивая руку и касаясь его щеки.
Он вздрогнул от этого прикосновения, а затем притянул её к себе и поцеловал – жадно, страстно, отчаянно, вкладывая в сей поцелуй все годы ожидания, всю накопившуюся нежность, любовь, которую так долго прятал. Алина отвечала на его ласки, она ощущала, как дрожат его губы, как напряжены его плечи, как колотится сердце в его груди. Он боялся – боялся сделать что-то не так, боялся спугнуть, не оправдать надежды.
- Тише, - прошептала она, открываясь от его губ, - не бойся меня, всё хорошо.
- Я не хочу… - начал было он, но она прижала палец к его губам.
- С сегодняшнего дня ты мой муж, Луис. Пока что супруг мой. И тебе позволено всё. Вырази любовь свою.
Они опустились на мягкие подушки, и бежевый балдахин укрыл их ото всего мира.
Луис оказался совсем не таким, как представлялся ранее. Внешне спокойный, тихий, несколько робкий, внутри он горел огнём, что копился годами. И сейчас этот огонь вырвался наружу. Он целовал её жадно, покрывая поцелуями лицо, шею, плечи. Говорил без остановки – слова нежности, признания, обещания. Гладил её так, будто пытался запомнить каждую линию, каждый изгиб тела.
- Как же я люблю тебя, - шептал он между поцелуями, - все прожитые годы грезил лишь о тебе одной. Я наблюдал, как ты ходишь, как улыбаешься, как беседуешь с детьми. И мечтал – мечтал о нас с тобой, о нашей взаимной любви.
- Теперь я здесь, в твоих объятиях, - отвечала Алина, гладя его по спине, - отныне с тобой.
- Я сделаю всё, чтобы ты была счастлива, - обещал он, - клянусь всем, что имею. Я буду лучшим мужем, лучшим отцом наших детей. И ты не пожалеешь о прожитых со мной днях.
Алина смотрела в его прекрасное молодое лицо, такое искреннее и горячее, и чувствовала, как внутри разливается тепло: право, она не ожидала столь чувственного порыва от Луиса. Не думала, что он сможет быть таким… жадным до неё. И ей это нравилось. Ей пришлась по душе его первая робость, сменяющаяся в миг уверенностью. Нравилось, как он взирает на неё – с обожанием, благоговением, с голодом. Нравилось, что он так долго ждал и теперь не мог насытиться.
Ночь длилась долго. Луис не мог остановиться, словно боялся, что происходящее – только сон и она исчезнет, стоит ему сомкнуть веки. Он любил её снова и снова, и всякий раз шептал слова нежности, обещания, клятвы.
- Какая же ты красивая! Такая нежная и грациозная. Я не могу поверить до сих пор, как мне повезло, - говорил он, глядя на неё.
- А ты поверь. Ведь я здесь, рядом, в твоих объятиях, - с улыбкой отвечала она.
Под утро, когда за окном начало светлеть, они лежали в объятиях друг друга, уставшие, счастливые, удовлетворённые.
- Алина, - вдруг тихо проговорил Луис, - спасибо тебе за всё, что ты сделала для меня.
- За что ты благодаришь меня?
- За то, что ты выбрала меня. За эту чудную ночь и за шанс, подаренный мне с тобой.
Она повернулась к нему, положила голову ему на грудь.
- Ты давно заслужил своего счастья, Луис. Ты ведь так долго этого ждал. Все эти годы ты был терпелив и добр ко всем.
- Я люблю тебя, милая моя, - прошептал он, целуя её в губы.
- Я чувствую твою любовь, и это главное для меня, - ответила она усталым голосом.
За окном вставало солнце, где-то в доме начинали просыпаться дети. А здесь, в спальне под бежевым балдахином, два человека засыпали в горячих объятиях друг друга, начиная свой новый путь: нелёгкий, но важный – ради будущего, ради детей. Луис был счастлив впервые за долгие годы – по-настоящему, глубоко, до краёв переполняющего сердце.
52 ГЛАВА
Через положенное время у Луиса и Алины родилась дочь. Роды прошли легко, почти незаметно – Алина уже привыкла к данному процессу, и тело знало, что делать, а Пако только успевал принимать малышку. Когда он поднял её над матерью и объявил: «Девочка!», в комнате повисла тишина, а через миг раздался тоненький крик нового человека.
Луис, сидевший в углу и сжимавший подлокотники кресла до побелевших костяшек, метнулся к кровати. Он упал на колени, глядя на крошечное существо, которое Пако укладывал на грудь Алины, и не мог вымолвить ни слова.
- Девочка. У нас родилась дочь, Луис, - вторила Алина, улыбаясь сквозь слёзы.
Он протянул дрожащую руку и осторожно коснулся пальцем крошечной щёчки. Малышка повернула головку, чмокнула губами и открыла глаза. Глаза у неё были удивительные: не чёрные, как у большинства детей, а золотисто-карие – тёплые, медовые, с искорками света. Волосики на голове оказались тёмно-каштановыми, почти шоколадными – на тон светлее, чем у остальных.
- Как она прекрасна! – выдохнул Луис, и слёзы покатились по его щекам. – Самая прекрасная девочка на свете.
- Дай ей имя, - прошептала Алина.
Луис задумался на мгновение, глядя в эти удивительные глаза.
- Эсперанса, - проговорил он наконец, - надежда, потому что она – наша с тобой надежда.
- Эсперанса, - вторила ему Алина, пробуя имя на вкус, - красиво звучит – Эсперанса.
Наконец-то Луис почувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Он носил дочь на руках часами, беседовал с ней, пел мексиканские колыбельные, что помнил с детства. Он купал её, переодевал, укачивал – и не уставал удивляться тому, какое же это чудо.
- Ты только погляди на неё! – говорил он каждому, кто попадался на пути. – Какие у неё глаза! Какие волосы! Когда вырастет, она станет настоящей красавицей.
- Такой же, как её мать, - улыбались в ответ.
- Даже ещё лучше, - серьёзно отвечал Луис, - она будет лучше всех на свете!
Эсперанса росла спокойной и улыбчивой. Она быстро привыкла к отцовским рукам и тянулась к нему, когда он входил в комнату. Луис таял от этого жеста.
- Папа здесь, моя малышка, - шептал он, беря её на руки, - папа всегда будет рядом с тобой.
Алина была не менее счастлива. Рождение Эсперансы принесло ей покой и умиротворение, но все своим мысли, все радости и тревоги она по-прежнему доверяла лишь одному человеку – Чейзу. Чейз стал для неё больше, чем просто другом: он явился для неё целым миром – тем, с кем можно было просто молчать и быть понятой, тем, кто знал её лучше, чем даже она сама. Она приходила к нему на террасу, усаживалась рядом и рассказывала об Эсперансе, Луисе, о детях, своих чувствах. Он слушал молча, иной раз кивая, а иногда задавал вопросы. Но главное – слушал, всегда слушал.
- Она такая удивительная девочка! – говорила Алина об Эсперансе. – Такая светлая. Подчас я гляжу на неё и думаю – может быть, это знак? Может быть, в этом мире станет больше света?
- Всякое может быть, - отвечал Чейз, глядя на океан.
- Ты бы только видел, как Луис носится с ней, души не чает. Он так долго ждал, так мечтал о счастье… и вот его мечты сбылись.
- Он заслужил этого, - кивал Чейз.
Алина замолкала, клала голову ему на плечо, и они сидели так часами. И в этом молчании таилось больше понимания, чем в любых разговорах. Однако Чейз по-прежнему сохранял свою некоторую холодность и отстранённость. Он не изменился внешне – та же сдержанность, те же короткие фразы, то же спокойствие. Но теперь Алина знала – это маска, за ней скрывается океан любви, просто он не умеет выражать чувства иначе.
Он не произносил ей «я люблю тебя» каждый день, не делал громких признаний, но когда она входила, его глаза теплели. Когда она говорила, он слушал так, будто каждое сказанное ею слово было драгоценностью. Когда ей было тяжко, он оказывался рядом раньше, чем она успевала позвать.
- Ты же знаешь, я чувствую твою любовь, даже когда ты молчишь, - сказала она однажды.
Он посмотрел на неё долгим взглядом и ничего не ответил, просто взял её руку и поднёс к губам – этот жест был больше, чем слова.
Жизнь на вилле текла своим чередом. Дети росли, мужчины занимались своими делами, Алина исполняла свой долг. Но в сим круговороте у неё появился свой тайный островок – Чейз – место, где не нужно было играть навязанную роль и ничего доказывать. Они встречались на террасе по вечерам, когда все уже расходились, сидели, любуясь на звёзды, болтали обо всём на свете или просто сидели молча. И в такие моменты Алина чувствовала себя целой.
- Ты – мой целый мир, - прошептала она однажды в темноте.
Чейз молча обнял её, прижав к себе – и этого оказалось достаточно. Впереди была у них долгая жизнь: новые дети, новые заботы, новые радости и печали. Но отныне у Алины была опора – человек, что понимал её без слов, человек, который любил её так, как никто другой. И это делало всё остальное возможным.
53 ГЛАВА
День выдался жарким, даже для этих мест. Солнце стояло в зените, заливая виллу и сад золотистым светом. Океан искрился тысячами бликов, лёгкий бриз доносил солёную свежесть, но даже это не спасало от полуденного зноя.
Алина выбрала место под большим навесом в глубине сада, где тень от раскидистых пальм и виноградных лоз создавала спасительную прохладу. Здесь было тихо, спокойно и никто не мешал. Вокруг неё расположились дети. Ткачикже, уже почти десятилетний серьёзный мальчик, сидел с краю, делая вид, что ему неинтересно, но на самом деле слушал внимательно. Лили, Мария и Сара – три неразлучные подруги-сёстры – устроились на плетёном коврике, перешёптываясь и поглядывая на мать. Адам, самый младший из собравшихся, ёрзал на месте и то и дело отвлекался на бабочек, пролетающих мимо.
Абрахам и Эсперанса были слишком малы, дабы участвовать в школьном уроке – они в это время спали в доме под присмотром Пако.
- Итак, - сказала Алина, раскрывая самодельную книгу с русскими буквами, которую она смастерила из старых журналов и бумаги, - сегодня мы изучаем букву «Ж». Дети, скажите, кто знает слова на данную букву?
- Жук! – выкрикнула Сара, самая бойкая из сестёр.
- Жираф, - добавила Мария, более задумчивая.
- Жизнь! – важно произнёс Ткачикже, и Алина с гордостью взглянула на него.
- Правильно, - улыбнулась она, - а теперь давай напишем букву «Ж». Сначала палочка идёт вниз, потом поперёк…
Она выводила пальцем на песке, а дети повторяли за ней: кто-то старательно, кто-то с трудом, но все были увлечены уроком.
- Мама, а папа умеет читать по-русски? – спросила Лили, поднимая голову.
- Нет, - засмеялась Алина, - папа читает на испанском и английском языках. А по-русски знаем только вы и я.
- А дядя Чейз? – спросил Адам, который вдруг заинтересовался разговором.
- Дядя Чейз читает по-английски, и причём очень много. Он самый умный у нас, - ответила Алина.
Дети засмеялись, и Алина продолжила урок.
С балкона второго этажа, где тень от колонн скрывала его от палящего зноя, за ними наблюдал Чейз. Он стоял, облокотившись на перила, и смотрел вниз. Смотрел, как Алина сидит в окружении детей, как она что-то им объясняет, как её руки двигаются, рисуя буквы на песке. Глядел, как Ткачикже важно кивает, как Лили и Мария перешёптываются, а Сара тянет руку, чтобы ответить первой. Смотрел, как Адам отвлекается на бабочку, а потом вновь возвращается к уроку. И сердце его переполнялось: он чувствовал себя счастливым – не той острой, обжигающей радостью, что бывает в минуты великих свершений, а тихим, глубоким счастьем, которое разливается по всему телу, согревает изнутри и заставляет улыбаться без причины.
Это была та самая жизнь, о которой он когда-то мечтал; жизнь, где есть семья, где дети учатся читать, солнце светит, а океан шумит где-то неподалёку. Жизнь, где Алина – её центр, её сердце и смысл. Чейз попытался было вспомнить, где он видел подобную картину – где-то очень давно, в другой жизни, и вдруг понял: он видел это в детстве, в своей собственной семье. Тогда мать сидела в тени старого дуба, а вокруг неё суетились дети – он сам, его сёстры и братья. Она что-то рассказывала им, они слушали, и было вот также тепло, спокойно, правильно. А отец стоял на крыльце и глядел на них, и в его глазах светилось то же счастье, что ныне ощущал сам Чейз. Он не мог припомнить лицо отца – слишком давно это было, но помнил чувство, помнил тепло и защищённость, помнил, что мир был целым, а семья – нерушимой. И вот теперь это чувство вернулось: он сам стал тем отцом, который стоит на балконе и глядит на свою семью.
- Всё сбылось, - прошептал он одними губами, - всё, о чём я когда-либо мечтал.
Терзания, душевные страдания, годы ожидания и боли – всё то окупилось сторицей: он получил больше, чем желал. Журавль, за которым он гнался столь долгое время, оказался не в небесах – он был здесь, в его руках: в этой женщине, в детях, в этом доме. Чейз почувствовал, как к горлу подступает тугой комок. Он сглотнул его, но слёзы всё равно навернулись на глаза.
Алина подняла голову, дабы перевести дух, и вдруг заметила его. Чейз стоял на балконе, высокий, сильный, такой родной. И в его глазах блестели слёзы. Она улыбнулась и помахала ему рукой, он ответил – сдержанно, но тепло.
- Дети, - сказала Алина, оборачиваясь к ним, - давайте поздороваемся с дядей Чейзом. Помашите ему рукой.
И дети, подчиняясь материнскому голосу, подняли головы к балкону и замахали руками кто как умел.
- Привет, дядя Чейз! – закричали они хором, и голоса их слились в единый весёлый, звонкий хор.
Маргарита, сидевшая чуть в стороне на качелях, подбежала ближе и, задрав голову, крикнула громче всех:
- Папа, а я уже умею читать! Папа, ты слышишь?
Чейз смотрел на неё – на свою красавицу дочь с чёрной косой и золотистыми глазами – и чувствовал, как слёзы потекли по его щекам, он не вытер их – пусть текут, это ведь слёзы счастья
- Молодец, доченька! – крикнул он в ответ, стараясь, чтобы его голос не дрожал. – Я горжусь тобой!
Маргарита засияла, услышав его слова, и побежала обратно к детям, хвастаясь своими успехами.
Алина глядела наверх – на Чейза, заметила его смятение, увидела его улыбку и то, как он держится за перила, словно боясь упасть от переполняющих его чувств. Она подняла руку в лёгком жесте – «я здесь, с тобой», он кивнул: коротко, практически незаметно, но она всё поняла. Потом она вернулась к детям, продолжила урок. А Чейз остался на балконе, глядя на них и чувствуя, как внутри разливается то самое тихое, глубокое счастье, радо которого он жил все эти годы.
- Спасибо за всё, - прошептал он в сторону океана, в высоту неба, в сторону всего мира, - спасибо вам за эту жизнь, за эту семью, и за неё.
Внизу вновь загалдели дети, Алина что-то объясняла им, а Маргарита, сверкая глазами, уже читала вслух по слогам: «Жи-знь». Чейз улыбнулся, вытер слёзы и пошёл вниз, к ним – туда, где было его место, в центр живого счастья.
54 ГЛАВА
Годы шли, дети росли, вилла наполнялась новыми голосами, новыми историями. У каждого мужчины теперь были свои дети – продолжение их рода, ради которого всё и затевалось. Пако гордился дочерью, похожей на него мудростью не по летам. Танка воспитывал сына, который уже метал копьё почти так же метко, как и отец. Кай передавал свои песни двум девочкам, унаследовавшим его голос. Нико, наконец, дождавшийся своей очереди, растил мальчика – молчаливого и серьёзного, как он сам. У мексиканцев был свой собственный детский кружок – их темноволосые, весёлые, шумные дети, заполнившие дом смехом и беготнёй.
Итан воспитывал двух сыновей: Ткачикже – старший, подросший в разумного не по годам юношу, он много читал, много размышлял, помогая отцу и матери, и во всём, что он делал, чувствовалась та основательность, что делала его похожим на своего деда по отцовской линии; Абрахам – младший, был прекрасен как сказочный принц: чёрные волосы, карие глаза, светлая кожа, пухлые губы – он казался сошедшим с полотен художников, и все, кто видел его, замирали, поражённые его дивной красотой.
Алина смотрела на своих сыновей и гордилась ими. Она сделала главное – дала жизнь новому поколению, но цена этого была слишком высока. Частые роды, бесконечная беременность сделали своё дело: Алина начала терять ту свежесть, что сражала мужчин тогда, в годы их встречи и жизни в холодных степях. Её лицо ещё сохраняло красивые черты молодости – те же зелёные глаза, та же светлая кожа, лучезарная улыбка, но тело… тело стало дряблеть. Не заметно для посторонних глаз, внешне практически не изменившаяся, однако, сама Алина чувствовала – прежней упругости нет, кожа уже не столь гладкая, грудь обвисла после стольких кормлений. Она глядела на своё отражение в зеркале и замечала ту женщину, чья молодость скоро пройдёт, женщину, родившую десяток детей, женщину, что больше не была той юной, наивной девушкой, когда-то загадавшей по легкомыслию заветное желание над волшебным цветком.
- Старею, - прошептала она однажды, глядя на своё отражение, - уже не та, что прежде.
Сзади подошёл Итан, положил руку ей на плечи, поглядел в зеркало.
- Ты всё так же прекрасна, как и раньше, - сказал он, но в его голосе не было той убеждённости, что прежде.
Алина улыбнулась, но улыбка вышла грустной.
Итан изменился. И чем старше становилась Алина, тем отдалённее становился он. Он больше не пытался казаться ласковым возлюбленным – сия роль осталась где-то в прошлом, в те годы, когда они только начали свои отношения. Теперь он просто искренне исполнял долг супруга: был рядом, когда требовалось, заботился, помогал, советовал, занимался сыновьями, учил их охотиться, говорить на языке лакота, уважать традиции предков, с Алиной разговаривал спокойно, ровно, но без той былой страсти, что когда-то сжигала их обоих.
- Ты устала? – интересовался он, когда она возвращалась с прогулки.
- Немного, - отвечала она.
- Отдохни, я присмотрю за детьми.
И всё. Ни лишних слов, ни прикосновений – только лишь долг.
Алина понимала и знала, что он не любит её той прежней любовью, которая была в начале. Может статься, любит, но как мать своих детей, как спутницу жизни, как человека, с которым связан общений судьбой, но не как женщину. Она не винила его. Минувшие годы, постоянные роды, изменившие её тело – всё то отдаляло их друг от друга. И ещё Маргарита – та самая красавица, что росла и с каждым днём становилась всё краше и краше. Алина замечала, как Итан поглядывает на дочь Чейза, и сердце её сжималось – не от ревности, от понимания. Он просто не мог любить её по-прежнему, когда рядом росла юная, свежая, невероятно красивая девушка.
Но был один человек, который оставался неизменным – Чейз. Он был как и прежде и для него Алина являлась всё той же самой милой принцессой, что он увидел впервые у костра. Ему было всё равно, сколько ей лет и как она выглядит, он видел её душу – ту, что оставалась прежней, несмотря на годы и испытания. Теперь они встречались чаще: не для того, что было когда-то, а просто, чтобы побыть вместе, сидеть на террасе, глядеть на океан, говорить о чём-нибудь или просто молчать.
- Ты сегодня какая-то грустная, - однажды заметил он.
- Просто думаю о том, как быстро летит время. Наши дети почти выросли, а я старею, - ответила она.
- Ты ни чуть не изменилась, - сказал он твёрдым голосом, - ты всё та же Алина, которую я полюбил когда-то.
Она взглянула на него с сомнением.
- Чейз, посмотри на меня внимательнее: я уже стара.
- Ты красивая и всегда будешь красивой – для меня, - возразил он.
Он взял её руку, поднёс к губам: сей жест, ставший для них привычным, но не терявший своей нежности.
- Ты всё для меня, - тихо проговорил он, - неважно, сколько тебе лет, неважно, как ты выглядишь. Для меня важно лишь то, что ты просто есть рядом со мной.
Их чувства стали другими: не той горячей страстью, сжигающей их в первые годы, когда Алина приходила к нему по вечерам, а он не мог насытиться ею; ныне чувства переросли в нечто большее – настоящая любовь – искренняя, верная, проверенная годами. Они не говорили друг другу громких слов, не клялись в вечной верности, они просто были рядом – всегда: в радости и горе, в дни, когда она была полна сил, и в дни, когда усталость валила её с ног. Он поддерживал её, не требуя ничего взамен, и она чувствовала, что эта поддержка – самое ценное в её жизни.
- Ты не жалеешь, что полюбил меня? – спросила она. – Столько лет ты пребывал в ожидании, надеялся, мучился…
- Жалею? – усмехнулся он. – Да я несказанно благодарен судьбе, что повстречал тебя! Я счастлив, что ты выбрала меня, что подарила мне дочь и что позволила мне находиться подле тебя.
- Но ты ведь мог дождаться другую женщину – много моложе и красивее…
- Для меня нет другой женщины. Ты одна единственная в моём сердце и всегда ею была.
Алина прижалась к нему, спрятала лицо у него на груди. Ей стало спокойно с ним, надёжно и правильно.
- Как же я люблю тебя, - прошептала она, - я полюбила тебя настоящей любовью, а не той юношеской влюблённостью. И я верю, что мои чувства к тебе останутся со мной навсегда.
- Я знаю. И я тоже люблю тебя, даже сильнее с каждым днём, и буду всегда любить, пока я дышу и пока бьётся моё сердце, - ответил он растроганным голосом.
Они так и продолжали сидеть на террасе, любуясь золотисто-оранжевым закатом над океаном. Внизу шумел прибой, чайки с громкими криками кружили над волнами, а Алина ощущала, как годы и усталость отступают в те мгновения, когда его рука обнимает её за плечи.
- Как думаешь, что будет, когда все дети вырастут и моя миссия закончится? – вдруг спросила она.
- Мы будем просто жить: ты, я, Маргарита и все остальные. Будем радоваться внукам, сидеть вот на этой самой террасе и любоваться океаном.
- И ты думаешь: это счастье?
- Это и есть самое настоящее счастье, - кивнул он.
Алина закрыла глаза. Ветер, дующий со стороны океана, шевелил её волосы, уже тронутые первой сединой. Она чувствовала себя уставшей, но вопреки всему спокойной. Всё, что должно было произойти, уже случилось. Она сделала то, что должна была сделать, и теперь у неё есть то, о чём она даже не смела мечтать – настоящая любовь: та, что не требует красоты, не боится времени, не знает преград. Ведь рядом с ней находился человек, который любит её не за лицо или тело, а за душу, который был всегда рядом, когда другие отдалялись, и который стал для неё целым миром.
- Спасибо тебе, Чейз, - прошептала она, не открывая глаз.
- За что ты благодаришь меня? – спросил тот.
- За то, что ты есть в моей жизни.
Он не ответил, только лишь поцеловал её в щёку и прижал к себе ещё крепче.
А океан всё так же шумел внизу, кричали огромные чайки и садилось за горизонт солнце, окрашивая воду в золото и пурпур. Подходил к концу ещё один день их долгой, полной трудностей, но такой счастливой жизни.
55 ГЛАВА
Чейз сидел в своей спальне, погружённый в тишину, которая здесь, в этой комнате, всегда казалась особенно глубокой. За окном шумел прибой, но тут, за тяжёлыми портьерами и массивными стенами, его звук был едва слышен – приглушённый, далёкий, словно воспоминание.
В руках Чейз держал тонкую шёлковую шаль. Она была старой – время не пощадило нежную ткань, краски поблёкли, золотые нити потускнели, но для него эта шаль оставалась бесценна: в ней Алина танцевала восточный танец много лет назад – тот самый вечер, когда она вошла в кальянную под арабскую музыку, закутанная в эту вот самую шаль, с горящими глазами и распущенными волосами. Тогда, в тот вечер, она танцевала для всех, но Чейз знал – сей танец предназначался лишь ему одному. Он помнил каждое мгновение: как она вошла сквозь колышущиеся занавески, как извивалась в такт музыке и как подошла к нему, обвила тонкой вуалью, и она ушли вместе. Он помнил её глаза – зелёные, с золотыми искрами, её улыбку – загадочную, манящую, предназначенную только ему.
Он сидел в кресле у окна, сжимая шаль в больших ладонях, и мысленно возвращался к тому дню раз за разом. Перед своим внутренним взором он видел её – молодую, гибкую, невероятно красивую, видел, как она кружится, как струится шаль и свисают монисты на её бёдрах. Теперь только он осознал, как был счастлив тогда, и как счастлив теперь – не смотря на годы, не смотря на всё, что произошло.
Чейз поднёс шаль к лицу, вдохнул сладковатый, едва уловимый аромат, который чудом всё ещё хранился в её волокнах. Запах её духов, её кожи, того вечера, и прижал шаль к груди, закрыв глаза.
Дверь в его комнату бесшумно открылась – он не услышал ни скрипа, ни шагов, только лёгкое движение воздуха заставило его очнуться от сладостных воспоминаний. На пороге стояла Алина. Чейз вздрогнул, сердце его пропустило удар, потом забилось с такой силой, что, казалось, готово вот-вот вырваться из груди. На ней был надет тот самый костюм: расшитый золотом топ, полупрозрачная юбка, мониста на бёдрах – всё, как в тот вечер много лет назад. Волосы рассыпаны по плечам, глаза подведены углём, а на губах – та самая загадочная улыбка.
Она была старше, в её локонах пробивались нити седины, лицо покрывали тонкие морщинки, фигура несколько изменилась, но для Чейза она была ещё прекраснее, чем когда бы то ни было, потому что в ней теперь таилось нечто, чего не было прежде – вся их жизнь, вся их любовь и все испытания, что они прошли вместе.
- Алина… - выдохнул он, не в силах произнести больше ни слова.
Она вошла, и за ней закрылась дверь. В комнате стало тесно от её присутствия. Музыка не играла, не было никаких записей, не было инструментов, только тишина, нарушаемая дыханием Чейза и шёпотом океана за окном. Но Алина танцевала: поначалу медленно, плавно, словно текла рекой, её руки поднимались, пальцы складывались в замысловатые фигуры, бёдра двигались в такт музыки, которая жила в её памяти, мониста тихо позвякивала, и этот звук был единственным аккомпанементом.
Чейз глядел, затаив дыхание. Перед ним кружилась не женщина, не его Алина, а сама сказка. Что-то неведомое, волшебное творилось в стенах этой комнаты. Прошлое и настоящее слились воедино, время остановилось, и он снова был тем молодым мужчиной, впервые увидевший её танец.
Алина кружилась, лёгкая, как бабочка, извивалась как змея, замирала в неожиданных позах, и каждый жест её был полон смысла. Она танцевала для него – только для него, как тогда, много лет назад. Но теперь в её танце было нечто большее – не просто обещание, не только лишь игра – в нём таилась вся их жизнь, вся любовь, выстраданная, вымоленная, сохранённая вопреки всему. Она приблизилась к нему, обвила его плечи той самой шалью, которую он до этого держал в руке. Шаль скользнула по его лицу, по плечам, окутала их обоих.
- Я помню, всё помню, - прошептала она в темноте.
- И я тоже, - ответил он и голос его прервался.
Она коснулась его щеки, провела пальцами по морщинам, которые оставили годы и заботы.
- Ты стал старше, - сказала она.
- Так же, как и ты, - улыбнулся он.
- Но ты всё по-прежнему красив.
- А ты так же прекрасна.
Она опустилась перед ним на колени, как когда-то, и положила голову ему на колени. Его рука автоматически опустилась, поглаживая её волосы, тронутые сединой.
- Я пришла сказать тебе: что бы ни случилось, что бы ни было впереди, я всё равно любила, люблю и буду любить тебя, - произнесла она тихим, нежным голосом.
- Ах, счастье моё! Ты бы знала, как я люблю тебя: больше жизни своей, больше всего на свете.
Она подняла голову, заглянула в его тёмные глаза, в которых светилась такая же любовь, как и прежде.
Тогда почему мы не вместе? Почему мы прячемся ото всех? – спросила она.
- Потому что так надо. Ради будущего наших детей и всех последующих поколений.
- Но почему мы не можем быть вместе. Хотя бы изредка?
- А мы и так вместе. Всегда, в душе, - с грустной улыбкой молвил он.
Она поцеловала его руку, потом встала, отступила на шаг и снова закружилась в танце: теперь уже быстрее, страстнее, отдавая этому танцу всё, что накопилось за эти годы. Чейз взирал на неё, в его глазах блестели слёзы. Она танцевала для него – всегда лишь для него одного.
Когда танец закончился, Алина опустилась в кресло напротив, тяжело дыша. Чейз подал ей стакан воды, она сделала несколько глотков.
- Ты устала, - сказал он.
- Немного. Но это того стоило, - проговорила она, улыбаясь.
Они сидели молча, глядя друг на друга. За окном совсем стемнело, океан шумел, и в этом непонятном шуме таилось что-то вечное, незыблемое.
- Чейз, - вдруг проговорила она, нарушив тишину, - а помнишь, как я впервые пришла к тебе, в этом самом костюме?
- Конечно, помню, - кивнул он в ответ, - тогда мне казалось, что я схожу с ума, не верил, что происходящее является правдой.
- Однако, это было правдой, - сказала она, беря его руку, - и остаётся правдой до сих пор, и все предыдущие годы тоже.
Он сжал её ладонь, поднёс к губам.
- Моя любовь никогда не исчезнет, - прошептал он, - никогда.
- И моя тоже. До конца лишь с тобой одним.
Они просидели так до глубокой ночи. Говорили о прошлом, о детях, строили планы на будущее. Смеялись, вспоминая смешные случаи, плакала о трудных временах. И в этой комнате, в этой самой тишине они были счастливы, по-настоящему счастливы, глубоко, как могут быть счастливы только люди, прошедшие через огонь и воду, через годы и расстояния.
Когда Алина ушла, Чейз остался в гордом одиночестве. Он вновь взял в руки шаль, прижал к лицу. Но теперь в его душе не было той грусти, только светлая, тихая радость от осознания того, что она пришла к нему, она танцевала для него, она искренне любила его. Этого стало достаточно для его души.
56 ГЛАВА
Он уже засыпал, когда дверь вновь отворилась. Сон был глубоким, тёплым, полным видений – она танцевала, кружилась, шаль струилась в воздухе, и он тянулся к ней, но не мог дотянуться. В вдруг сквозь дрёму пришло ощущение – кто-то вошёл. Не скрипнула дверь, не шагнула нога – просто воздух стал другим, наполнился её присутствием. Чейз открыл глаза. В темноте проёма, освещённая лишь слабым лунным светом, пробивавшимся сквозь неплотно задвинутые шторы, стояла Алина: обнажённая, волосы распущены, падают на плечи, на грудь, струятся по спине до самих бёдер. Она не двигалась, просто стояла, и лунный свет обрисовывал её фигуру – ту, что он знал наизусть, ту, что изменили годы и роды, но которая оставалась для него самой желанной.
Чейз хотел произнести что-то, но язык будто бы прилип к нёбу, горло сжалось, сердце забилось где-то в груди. ОН мог лишь наблюдать, как она идёт к нему – лёгкая, неслышная, почти парящая над полом. Тень от балдахина скользнула по её телу, и на мгновение она исчезла, чтобы через секунду возникнуть уже у самой кровати.
- Алина… - выдохнул он, но то было даже не слово, а просто вздох.
Она легла рядом с ним. Простыни холодными волнами накрыли их, но её тело было тёплым, живым, настоящим. Чейз чувствовал, как она прижимается к нему, как её пальцы касаются его груди, плеч, лица.
- Не нужно спать, - прошептала она, - я должна сказать тебе кое-что важное.
- Я слушаю, - ответил он хриплым, неуверенным голосом.
В темноте её глаза блестели – зелёные, с золотыми искрами, что не погасли с годами.
- Нам нужен еще мальчик. Девочек у нас больше, нежели сыновей. Нам следует уравнять – так велит долг.
Чейз замер. Он знал, что рано или поздно поднимется разговор на данную тему, но не ожидал, что она придёт именно к нему.
- И ты хочешь… - начал было он.
- Да, я хочу, чтобы этот мальчик был именно от тебя, - перебила она, - лишь от тебя одного, других я не желаю.
У него перехватило дыхание.
- А ежели родится снова девочка? – спросил он, всё ещё не веря до конца.
- Тогда я рожу ещё и ещё – до тех пор, пока я могу, пока мы можем, - просто ответила она.
- Алина… - он взял её лицо в свои ладони, заглянул в глаза, - ты же знаешь, чем грозят тебе частые роды, твоё тело устало, ты подвергнешь себя опасности. Пако говорил…
- Пако много, чего говорил, - улыбнулась она, прикрыв ему рот ладонью, - я знаю обо всех рисках, однако же я готова: ради тебя, Чейз, ради нашей с тобой любви. Я готова принести себя в жертву.
Он хотел ещё что-то возразить, сказать, что не позволит этого, что она слишком дорога ему и лучше пусть не будет ещё ребёнка, но главное – её здоровье, чем… но слова застряли в горле. Он видел взор её очей: в них читалась решимость, любовь – та самая любовь, ради которой идут на всякие жертвы.
- Ты уверена? – спросил он ещё раз, его голос дрогнул.
- Уверена как никогда, - проговорила она.
Она потянулась к нему, и он принял её. В темноте, в тишине, под шум прибоя за окном они были вместе – так, как должны были быть всегда. Не было произнесено ни слова, не было дано никаких обещаний: оставались только прикосновения, дыхание, тепло, которое дарили они друг другу.
Чейз чувствовал её – всю, без остатка. Чувствовал, как её сердце бьётся в унисон с его, как их дыхание сливается воедино. В этой близости не оставалось ничего от прежней страсти – лишь глубокая, всепоглощающая нежность. Только благодарность за каждый миг, что прожили они вместе. Только надежда на годы, которые ожидают их в будущем. Она была всем для него, и он для неё – и это-то было главным.
После они лежали в темноте, переплетённые телами, и покров тишины явился полнее любых слов.
- Я так боюсь за тебя. Не за себя, а за тебя одну, - прошептал вдруг Чейз.
- Не бойся ничего, любовь моя. Я сильная, ты же знаешь, - ответила она, касаясь губами его плеча.
- Я знаю, но всё равно боюсь.
- Тогда будем бояться вместе, но всё равно делать то, что задумали, - улыбнулась она.
Он крепче обнял её, уткнулся лицом в её волосы: они пахли океаном, солнцем и чем-то неуловимо родным.
- Я так сильно люблю тебя, Алина. Все эти годы я любил тебя и буду любить ещё сильнее, - тихо проговорил он.
- И я тебя, моя единственная, великая любовь.
За окном раздался громкий шум прибоя. Луна заливала комнату холодным серебристым светом, и в этом свете они походили на двух старых, уставших, но бесконечно счастливых людей, наконец нашедших покой в объятиях друг друга. Алина уснула первой, Чейз долгое время глядел на неё – на её лицо, тронутое мелкими морщинками, на седые нити в волосах, на спокойные сомкнутые веки. Она была прекрасна – прекраснее, чем когда-либо.
- Я счастлив, - прошептал он в темноту и закрыл глаза.
Они спали до утра, и им снились одни и те же сны – об океане, детях, о жизни, что только начиналась, потому что, когда есть любовь, жизнь не кончается никогда.
57 ГЛАВА
Все собрались за завтраком за большим столом на террасе – как стало заведено много лет назад. Солнце только поднималось над океаном, окрашивая воду в розоватые и золотые тона. Дети шумели, перебивая друг друга, мужчины обсуждали планы на день, Пако разливал свежезаваренный травяной чай. Алина сидела между Итаном и Чейзом, как всегда, но сегодня что-то было по-другому: она была спокойна, даже торжественна. Когда шум немного поутих, она поднялась и сказала всем собравшимся:
- Я хочу сказать вам, - она замолчала, заметив, как все взоры обратились в её сторону, - я решила… на время уйти от Итана к Чейзу: пожить в его спальне. Такова моя воля.
Наступила тишина. Дети притихли, чувствуя напряжение взрослых, мужчины переглянулись; все знали о близости между ней и Чейзом, но официально она ни разу не объявляла о таком решении. Луис, сидевший напротив, опустил глаза, Хавьер замер с кружкой у губ, Пако медленно отложил в сторону бутерброд. Итан – тот, чья реакция была для всех самой важной, - Итан медленно отставил чашку и поднял взор на жену.
- Хорошо, - ответил он ровным голосом, - если ты так решила, я не против.
Ни боли, ни ревности, ни даже удивления в его голосе не прозвучали, только спокойное принятие, будто речь шла о том, чтобы переставить мебель или выбрать новое место для прогулки. Алина внутренне вздрогнула, она готовилась к буре, к слезам, уговорам – к чему угодно, только не к такому равнодушию. Самолюбие кольнуло её острой иглой: неужели ему всё равно? Неужели она так мало значит для него? Но она взяла себя в руки: разве не этого она желала всё то время? Спокойствия, свободы, возможности быть с тем, кого любит больше всего? Она кивнула, поблагодарила всех и уселась на прежнее место.
Чейз хранил молчание. Под столом он накрыл её руку своей, сжал, и этот жест стал красноречивее любых фраз.
После завтрака Алина поднялась в спальню Итана: здесь оставалось всё по-прежнему – голубой балдахин, светлые стены, её вещи, аккуратно разложенные по шкафам. Она встала посреди комнаты, сердце её сжималось. Эта комната была и её столько лет, здесь родились её сыновья, здесь она была счастлива и страдала, здесь, возможно, в последний раз она чувствовала себя женой Итана.
- Я помогу тебе, - сказал Итан, появляясь в дверях.
- Нет, не стоит, я сама управлюсь
Он приблизился, взял её за плечи, повернул к себе.
- Взгляни на меня, - попросил он.
Она подняла глаза, в его взоре не было боли – только усталость, взрослая любовь – та, что не требует обладания.
- Ты не сердишься на меня? – спросила она.
- Нет, - покачал он головой, - я давно предчувствовал, что так и будет. Ты любишь его, а он любит тебя. А я… я люблю вас обоих: по-своему.
Она хотела было спросить про Маргариту, про его странные взгляды на неё и про то, что мучило её последние годы, но не решилась. Вместо этого она просто обняла его со словами:
- Я благодарю тебя, Итан, за всё, что было между нами, за сыновей и годы, проведенные вместе.
- И тебе спасибо, - ответил он, - за жизнь, что ты подарила мне.
Они стояли обнявшись несколько минут, и это объятие стало явилось прощанием с прошлым. Потом Алина собрала свои немногочисленные вещи и вышла. Итан остался один в комнате. Он подошёл к окну, посмотрел на океан. В душе его было пусто и спокойно, он знал, что поступает верно, что Алина заслуживает счастья, а Чейз её. И что он сам… он сам давно уж живёт не чувствами, а долгом: перед детьми, перед памятью и будущем.
- Прощай, - прошептал он в пустоту, - будь счастлива.
Чейз поджидал её в своей спальне. Когда Алина вошла с вещами, он стоял у окна, сжимая в руке ту самую шаль. Увидев её, шагнул навстречу, взял из рук узел и поставил на пол.
- Ты уверена? – спросил он, глядя ей в глаза.
- Более чем когда-либо, - ответила она.
- А Итан…
- Итан отпустил меня. И теперь вот я здесь, с тобой, насколько сие возможно, - она взяла его лицо в ладони.
Он обнял её – бережно, осторожно как сокровище, которое боялся разбить или сломать.
- Я ждал этого всю жизнь, - прошептал он.
- Я знаю, потому я и здесь, - молвила она.
Она окинула взором комнату: тёмные деревянные панели, массивная кровать под зелёными балдахином, книги на столике, его очки. Тут было темно, но надёжно – как в крепости, и здесь пахло им, его кожей, табаком, деревом.
- Здесь так хорошо! – воскликнула она.
- Это твоя новая комната, - ответил он.
Они принялись обустраиваться вместе. Алина разложила свои вещи в свободный шкаф, поставила на туалетный столик свои гребни и баночки. Чейз наблюдал, как её светлые волосы ложатся на тёмное дерево, и ощущал, что сердце его переполняется чем-то новым, неизведанным.
- Как думаешь, дети примут наш выбор? – спросила она.
- Дети всё знают. Они выросли в любви, Алина, так что они поймут.
Вечером того же дня они сидели на балконе их спальни, глядя на пляж. Луна вставала над водой, серебря дорожку.
- Сколько лет я ждала сего момента, - проговорила она, положив голову ему на плечо.
- И я тоже, - ответил он, целуя её в макушку.
Внизу, в саду, играли дети, где-то смеялась Маргарита – звонко и беззаботно, Ткачикже что-то объяснял младшим и его голос звучал на удивление уверенно.
- Мы все всё сделали правильно: я, ты, Итан – все мы, - проговорила Алина.
- Да, я то же так думаю, - кивнул Чейз.
Они сидели молча, слушая шум прибоя, и в этой тишине заключалось счастье – настоящее, выстраданное, заслуженное. Алина понимала, что впереди их ожидает много трудностей: новые дети, заботы. Её тело устало, но душа была полна сил: ради него и их общей любви. Чейз думал, что всё то ненадолго, что в один день ей придётся возвратиться к Итану, к долгу, но сейчас и здесь она была с ним, и потому его сердце переполняла радость.
- Любимая моя, - прошептал он.
- И ты сердце моё, душа моя, - молвила она в ответ.
Луна поднималась всё выше и выше, внизу шумел океан. В этом огромном мире у них было главное – совместное будущее.
58 ГЛАВА
Они лежали на тёплом песке у самой кромки воды, там, где волны едва доставали до ног, оставляя на коже солёные поцелуи. Сегодня океан был спокойным, почти сонным, чайки кружили в вышине, изредка вскрикивая, и их голоса терялись в бесконечности неба. Лёгкие облака плыли медленно, меняя очертания, превращаясь то в корабли, то в горы, то в чьи-то размытые лица.
Чейз лежал на спине, подставив лицо солнцу. Глаза его были прикрыты, но он не спал – слушал дыхание Алины, чувствовал тепло её тела рядом с собой, впитывал этот миг, желая запомнить его навсегда. Песок был горячим, но ветер с океана приносил прохладу, и это сочетание тепла и свежести делало их маленький рай совершенным.
Алина приподнялась на локте, повернулась к нему; её светлые волосы рассыпались по плечам, ветер шевелил их. Она прижалась губами к его шее – нежно, едва касаясь, и Чейз вздрогнул от этого прикосновения.
- Ты знаешь, - сказала она тихо, глядя в небо, - я всегда любила наблюдать за плывущими облаками. Ещё будучи девочкой я могла часами лежать на траве и смотреть вверх. И всегда представляла, что среди облаков можно увидеть души умерших: тех, кто отправился в вечность без возврата.
Она говорила спокойно, даже отстранённо, будто размышляя вслух, но её сказанные слова ударили Чейза словно ток – в груди похолодело, дыхание перехватило, и сердце забилось где-то в горле, сбиваясь с ритма. Души умерших, те, кто ушёл в вечность без возврата – в сей фразе ему почудилось нечто зловещее. Не предсказание, нет – скорее предчувствие, будто сама судьба нашептывала что-то неотвратимое, что должно было случиться. Будто Алина, сама того не ведая, говорила о чём-то, что нависло над всеми ними. Он припомнил её слова прошлой ночью: «Я готова на любые жертвы». Вспомнил, как она стояла обнажённая в дверях, решительная, готовая на подвиги. И теперь эти облака, души – они казались ему предостережением.
К горлу подступил комок рыданий. Чейз пересилил себя, как делал это всегда – сжал челюсти, сглотнул, заставил себя дышать ровно. Он не имел права показывать страха – не сейчас, не здесь, в этом раю, который они создали для себя.
- Я тоже так думаю, - сказал он, и его голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. Он повернул голову к ней, заставил себя улыбнуться – горькой, но спокойной улыбкой, - всегда, когда взираю на облака, вижу в них тех, кого больше нет с нами.
Она улыбнулась в ответ, доверчиво положила голову ему на грудь.
- Странно, правда? – спросила она. – Мы здесь, на краю света, в этом пустом мире, а я всё ощущаю, что они где-то рядом: мои бабушка, дедушка… те, кого я любила и потеряла.
- Они смотрят на тебя и гордятся тобой, - тихо проговорил Чейз, гладя её волосы.
- Ты веришь в это?
- Я не верю, я точно знаю.
Она замолчала, закрыла глаза, и Чейз чувствовал, как её дыхание становится ровным, спокойным, она почти засыпала под шум прибоя, убаюканная теплом и его близостью. А он продолжал смотреть в вышину – на облака, и замечал в них что-то другое: предупреждение ли, знак ли. Он не был суеверным, но сейчас, в эту самую минуту, когда Алина лежала на его груди, такая хрупкая, уставшая, он вдруг остро осознал – время не бесконечно, и то, что она задумала, может стоит ей жизни, но сказать об этом он не мог – не сейчас, не здесь.
- Алина, - тихо позвал он.
- М-м-м? – отозвалась она, не открывая глаз.
- Ничего, отдыхай. Просто хотел сказать, как сильно люблю тебя.
Она улыбнулась, приподнялась и поцеловала его – коротко, нежно.
- Я знаю, потому и люблю тебя больше всех.
Они вновь замолчали. Чайки кружились над океаном, облака плыли по небу, меняя очертания, и Чейз наблюдал за ними, пытаясь отогнать тревогу, что зародилась в его душе. Но она не уходила. И он знал – отныне она останется с ним навсегда.
Вдалеке, там, где небо соединялось с океаном, облака складывались в причудливые фигуры, похожие на чьи-то лица. И, может быть, Алина права: это и есть души ушедших на век, тех, кто взирал на них сверху и знал, что впереди ещё много испытаний.
Чейз крепче прижал к себе Алину, закрыл глаза и попытался запомнить сей миг – последний миг безмятежного счастья перед тем, что должно произойти. Он не знал, что именно, но чувствовал – это близко, очень близко.
- Я буду беречь тебя, и чтобы ни случилось, всегда буду рядом, - прошептал он в её волосы.
- Я понимаю. Ты всегда рядом со мной, - ответила она сонным голосом.
И они лежали так до самого заката, пока солнце не окрасило океан в кроваво-красный цвет, а облака не стали похожи на языки пламени. И даже в этом закате таилось для него что-то тревожное, то, что заставляло сердце сжиматься от нехорошего предчувствия.
Они молчали, потому что иногда молчание – единственное, что остаётся.
59 ГЛАВА
Роды пришли в положенный срок, ровно тогда, когда созрели плоды на старой манговой пальме у входа в сад. Алина встретила их спокойно, даже радостно – последняя беременность далась ей легче всех предыдущих. Чейз окружил её такой заботой, что иной раз ей казалось, будто она парит в коконе из нежности, где нет места ни боли, ни страха. Он водил её гулять по пляжу, массировал уставшие ноги, читал вслух книги, пока она дремала в гамаке. Дни текли медленно, как мёд, и Алина чувствовала себя почти счастливой – тем тихим, полным счастьем, которое приходит, когда все тревоги остаются позади.
В предрассветный час, когда океан затих, а небо начало розоветь, она ощутила первые схватки. Чейз, спавший рядом, проснулся мгновенно, словно ожидал этого момента все девять месяцев. Он помог ей подняться, проводил в комнату, где уже всё было приготовлено, и побежал за Пако. Алина успела улыбнуться его широкой спине, мелькнувшей в дверях, - он всегда был таким: надёжным, быстрым, бесшумным.
Роды прошли быстро. Пако сказал, что это самоё лёгкое появление нового человека, какое он видел за все годы, будто бы сама природа решила наградить Алину за все предыдущие муки. Она почти не кричала, лишь дышала глубоко, следуя командам перуанца, а Чейз сидел у изголовья, держал её за руку и шептал слова на языке лакота – те самые, что когда-то давно слышал от своей бабушки. Она не понимала их, но чувствовала: они о любви, о защите, о том, что всё будет хорошо. И когда последняя схватка отпустила, а Пако воскликнул: «Мальчик!», Алина открыла глаза и увидела сына. Он был огромный – настоящий богатырь: тёмные волосы – густые, блестящие покрывали головку, а когда он приоткрыл глаза, все ахнули: в них читалась та самая глубокая, древняя мудрость, которую Алина ценила в Чейзе. Мальчик походил на отца как две капли воды – те же скулы, тот же разрез глаз, та же спокойная, уверенная сила, угадывающаяся даже во младенческих чертах.
- Он весь в тебя, - прошептала Алина, глядя на мужа.
А Чейз глядел на сына и не мог вымолвить ни слова. Слёзы текли по его щекам, а сам он улыбался – так, как улыбаются, когда сбывается всё, о чём мечтал, и даже больше.
Когда малыша уложили на грудь матери, а Пако закончил дела и тихо вышел, оставив их втроём, Алина взяла Чейза за руку, её пальцы были ещё слабыми после родов, но сжали его ладонь крепко, с той решимостью, что всегда жила в ней.
- Чейз, - проговорила она, и её голос звучал ровно, однако в глазах стояли слёзы, - теперь уж всё, мне больше не нужно рожать детей.
Он взглянул на неё, не понимая.
- У каждого из моих детей теперь есть пара, - продолжила она, посмотрев на сына, затем перевела взгляд на окно, где занимался новый день, - ты сам рассуди: Ткачикже и Маргарита, Абрахам и Эсперанса, Лили и Адам, а также Мария, Сара, дети Пако, Кая, Танка, Нико, наш малыш – каждый создаст свою собственную семью. Род людской не прервётся. Миссия моя окончена.
Чейз молчал, переваривая услышанное. Алина улыбнулась – той светлой, свободной улыбкой, которую он не видел на её лице много лет.
- Отныне я стану жить только ради счастья своих детей и ждать внуков. Внуков, Чейз! Представляешь? Маленькие, шумные, они будут бегать по этой самой вилле, а я стану учить их читать и писать по-русски, а ты – стрелять из лука, - сказала она, углубляясь все дальше и дальше в мечты о будущем.
Она вновь перевела взгляд на сына, который мирно спал у неё на руках.
- Я назову его в твою честь – Чейз-младший. Пусть он знает, каким был его отец – самым лучшим из всех.
Чейз наконец нашёл слова. Он наклонился, поцеловал её в лоб, потом сына, затем снова её.
- Алина, ты – моё чудо! – прошептал он. – И ты всегда была моим любимым, прекрасным чудом.
Когда они вышли на террасу – Чейз с сыном на руках, Алина, опирающаяся на его плечо, - там уже собрались все обитатели виллы. Итан поднялся первым, подошёл, заглянул в лицо малыша.
- Как сильно он похож на своего отца, - проговорил он без горечи в голосе, но со светлой, тихой радостью, - настоящий индеец!
- Чей-младший, - объявила Алина, и все заулыбались.
Маргарита, почти взрослая девушка, подбежала, бережно взяла братика на руки.
- Какой он тяжёлый. Настоящий богатырь! – воскликнула она.
Ткачикже стоял рядом, глядя на невесту и малыша; он уже всё понимал – этот младенец стал последним звеном в цепи, которую они выстраивали многие годы.
- Отныне у каждого из нас есть своя пара, - сказал он, повторяя слова матери, - все равны, мы продолжим род.
Итан кивнул, обводя взглядом всех собравшихся. Пако, попыхивающий трубкой, довольно улыбался; Хавьер уже придумывал, какую же песню споёт в честь рождения малыша; Луис обнимал свою Эсперансу, которая тянула руки к новому малышу.
- Мир заиграл новыми красками, - произнёс Итан, и никто не понял, шутит ли он или говорит всерьёз. Но все осознавали: это правда.
Солнце вставало над океаном, заливая террасу золотистым светом. Дети шумели, взрослые улыбались, а Алина, уставшая, но счастливая, стояла рядом с Чейзом, чувствуя, как его рука обнимает её за плечи. Отныне не нужно было ничего доказывать, нечего ожидать, нечего бояться. Они сделали всё, что планировали, что должны были бы сделать. Теперь можно просто жить, и любить, наблюдать за тем, как растут дети, как они смеются, как берут друг друга за руки, как в их глазах загорается тот самый свет, что когда-то зажёгся в глазах их родителей.
- Ну что. Пойдём кормить нашего богатыря? – сказала Алина, поворачиваясь к Чейзу.
Он улыбнулся, наклонился и поцеловал её – легко, как ветер, как сама жизнь.
- Пойдём, моя королева, пойдём.
Там, внизу, шумел океан, чайки пролетали с гортанными криками, по небу плыли облака, а в этом мире, который недавно был практически пустым, теперь звучали голоса: много голосов – новых, молодых, полных надежд. И это было самое главное чудо.
60 ГЛАВА
Ткачикже и Маргарита бежали по лесной тропинке, держась за руки. Солнце пробивалось сквозь листву, рисуя на их лицах золотые узоры. Ветер трепал чёрную косу Маргариты и тёмные волосы Ткачикже, и они смеялись, задыхаясь от бега и от того особенного счастья, которое бывает только в молодости, когда весь мир кажется созданным лишь для тебя одного.
- Ты куда меня тащишь? – смеялась Маргарита, спотыкаясь о корень.
- Туда же, где мы были в прошлый раз, - ответил Ткачикже, не отпуская её руки, - помнишь то место у ручья, где цветут белые цветы?
Она кивнула, и они побежали дальше. Ткачикже поглядывал на неё украдкой, любуясь. Из всех сестёр – а их было немало – Маргарита являлась самой красивой: чёрные волосы, тяжёлой косой ниспадающие ниже пояса, золотистые глаза, в который всегда светилась какая-то тайна, тонкие черты лица, доставшиеся от матери, и гордая осанка отца. Она походила на принцессу из старинных сказок, что рассказывал часто Пако у костра. И юноша радовался, что именно эта девушка предназначалась ему для брака. Не другая, а она – та, с кем он рос, с кем играл в детские игры, с кем делил все свои тайны. Через пару-тройку лет они станут женихом и невестой, а потом, когда наступит срок – мужем и женой. Ткачикже знал, что так было решено ещё до их рождения, и потому никогда не сомневался в мудрости старших. Но сегодня, глядя на Маргариту, он чувствовал не просто принятие судьбы, а благодарность: ему досталась лучшая из девушек.
Они добежали до ручья, опустились на траву, Ткачикже сорвал для неё белый цветок, вплёл в косу. Маргарита смотрела на него с улыбкой, и в сей улыбке таилось обещание – то, которое они оба пока не решались произнести вслух.
К вилле они вернулись, когда солнце начало клониться к закату. Ткачикже, вспотевший и счастливый, пошёл к себе переодеться, а Маргарита, ощущая зной после бега, решила освежиться у океана. Она спустилась к пляжу; здесь было пустынно – мужчины были заняты своими делами, Алина отдыхала в спальне Чейза, только лишь чайки кружились над водой да волны накатывали на песок. Маргарита остановилась у кромки прибоя, огляделась – никого. Тогда она скинула с себя лёгкое платье, оставшись в одной тонкой майке, но и та показалась ей лишней. Девушка скинула и её, и будучи в нижнем белье, легла на тёплый песок там, где волны едва доставали до её тела. Она закрыла глаза, чувствуя, как солёная вода накрывает её, ласкает, уносит прочь усталость и тревоги. Это было её любимым занятием – лежать так, слушать океан, ощущать себя частью этой бесконечной стихии. Однако, она не знала, что за ней наблюдают.
В это время в кустах на небольшом возвышении притаился Итан – откуда открывался вид на пляж. Он забрёл сюда случайно, искал уединения, чтобы поразмышлять, а потом вдруг заметил её. Маргарита спустилась к воде, сбросила платье, а он не мог отвести взгляд. Она была прекрасна – юная, стройная, с золотящейся на солнце кожей, её тело явилось тем идеалом, что он когда-то видел в Алине, но Алина теперь была далеко и годы изменили её, а Маргарита была свежа, как утренний цветок, и с каждым днём становилась всё краше.
Итан смотрел, и в его душе поднималось нечто тёмное, давно подавляемое, то, с чем он боролся все прошедшие годы. Он больше не любил Алину – не той любовью, которая когда-то сжигала его; она стала для него другом, матерью его сыновей, но не женщиной. А сия девушка, эта юная красавица, предназначенная его старшему сыну, вызывала в нём совсем иные чувства – чувства, которые он не имел права испытывать. Он опустил руки к ремню, пальцы сами потянулись к пряжке, но в этот самый момент неподалёку раздались голоса.
- Маргарита! Ты здесь? – позвал Чейз, спускаясь к пляжу вместе с Луисом.
Итан замер, сердце его бешено колотилось. Он быстро застегнул ремень, отпрянул в глубину кустов, стараясь стать незаметным. Маргарита вскочила, схватила платье, накинула на себя, смущённо улыбаясь отцу.
- Я просто решила охладиться, папа, - сказала она, отправляя волосы.
Чейз подошёл, обнял её, ничего не заподозрив. Луис стоял чуть поодаль, смотря на океан.
- Пора домой, дорогая. Скоро ужин, - проговорил Чейз.
Они ушли, держась за руки, а Итан остался в кустах, прижавшись спиной к дереву. Дыхание его было тяжёлым, руки дрожали. Он закрыл глаза, пытаясь справиться с тем, что только что чуть не сделал.
- Что со мной? – прошептал он в пустоту. – Что же я делаю?
Ответа не последовало, лишь внизу шумел прибой, и этот шум казался ему теперь не успокаивающим, а обвиняющим.
Итан выждал, когда голоса стихли, и выбрался из кустов. Он направился не к вилле, а в противоположную сторону, к скалам, где можно было побыть в гордом одиночестве. Ему требовалось понять, что с ним происходит. Он думал об Алине, о том, как они были счастливы в первые годы, как он держал её в своих объятиях, как она звонко смеялась, как родился Ткачикже. Но теперь всё то казалось таким далёким, словно было не с ним. Ещё он думал о Маргарите, о её золотистых глазах, об её смехе и о том, как она бегает с его сыном по лесу. Она – невеста Ткачикже, она почти его дочь, и он не смеет даже смотреть на неё так, как смотрел сегодня.
- Ты должен забыть об этом, ты должен быть сильным: ради сына, - твердил он себе.
Но забыть было невозможно, и это знание жгло его изнутри.
Когда он вернулся на виллу, все уже сидели за ужином. Маргарита сидела рядом с Ткачикже, они о чём-то шептались, и на её лице сияла улыбка. Итан сел на своё место, взял кружку с чаем, стараясь не глядеть в её сторону.
- Ты какой-то бледный, - заметил Пако, - не заболел ли случаем?
- Устал просто. День выдался тяжёлым, - ответил Итан.
Алина, сидевшая подле Чейза, бросила на него быстрый взгляд, но ничего не сказала: она давным-давно перестала пытаться понять, что у него твориться в душе. Чейз, кормивший Чейза-младшего, поднял голову, встретился с Итаном глазами – в этом взоре было что-то – может быть, подозрение, а может, просто усталость. Итан опустил глаза.
- Завтра нужно починить крышу на сарае. Я займусь этим, - проговорил он, дабы сменить тему.
- Я помогу тебе, - отозвался Луис.
Разговор переключился на хозяйственные дела. Маргарита засмеялась чему-то, и смех её прозвенел как колокольчик. Итан сжал кружку так, что побелели костяшки пальцев.
- Я пойду спать, а то завтра нужно рано вставать, - сказал он, поднимаясь.
Никто не стал удерживать его. Он поднялся к себе, в спальню с голубым балдахином, где уже больше года спал один. Лёг, глядя в потолок, и долго не мог заснуть.
- Прости меня, - шептал он в темноту, - просто меня, если сможешь.
За окном шумел океан, и в этом шуме ему слышался ответ: но какой – он не мог понять, или просто не хотел понимать.
61 ГЛАВА
Алина вошла в библиотеку, чтобы взять книгу – давно хотела перечитать старый роман, который нашла на верхней полке. На вилле было тихо, дети гуляли в саду, мужчины занимались своими делами, и она наслаждалась этим редким моментом одиночества.
Библиотека встретила её запахом старой бумаги и пыли, смешанным с ароматом дерева и морской соли, проникавшим сквозь приоткрытое окно. Она уже было протянулась руку к корешку книги, когда вдруг заметила Луиса. Он сидел в глубоком кресле у окна, в тени, с книгой на коленях, но не читал, а смотрел куда-то вдаль, на океан, и лицо его было таким печальным, что у Алины кольнуло сердце.
- Луис, ты здесь? – позвала она тихо.
Он вздрогнул, обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то – радость, боль, надежда. Он встал, отложил книгу, и они остались стоять друг напротив друга в тишине, нарушаемой только шёпотом волн за окном. Они долго так стояли, смотря друг на друга, очень долго. Алина заметила, как он изменился – возмужал, стар серьёзнее, в тёмных глазах поселилась та глубокая усталость, которую она хорошо знала по себе. Но его красота не увяла, и в этом полумраке, при свете низкого солнца, он казался ей таким же молодым, как в тот вечер, когда она впервые вошла в его спальню.
- Ты так редко бываешь здесь, в библиотеке, - сказал он наконец, нарушив молчание.
- Некогда. Всё дела да заботы, - ответила она.
- Я знаю и понимаю тебя, - он сделал шаг ей навстречу.
Она не отступила, смотрела в его глаза, заметила в них тоску, которую не могла не узнать. Это была и её тоска тоже, её одиночество и боль.
- Ты скучаешь? – спросил он, и его голос дрогнул.
- По-разному, - ответила она честно, - по всему, что было.
Он сделал ещё шаг: теперь они стояли так близко, что она ощущала тепло его тела, слышала его дыхание.
- А я скучаю постоянно – каждый день, каждую ночь, - прошептал он.
Она хотела было сказать что-то утешающее, но не успела: Луис наклонился и поцеловал её. Поцелуй оказался страстным и горячим – таким, каким он умел целоваться только в первые дни близости, когда в нём горел огонь многолетнего ожидания. Алина замерла, не отвечая, но и не отстраняясь. Она чувствовала его губы, его руки, что так осторожно, словно боясь спугнуть, касались её плеч. А потом он отстранился.
- Прости меня, - выдохнул он, глядя ей в глаза, - я не должен был этого делать, но я… Я скучаю по тебе, Алина, по твоим ласкам, по тому, как ты тогда смотрела на меня. По нашим ночам, ведь я люблю тебя до сих пор.
У неё перехватило дыхание, они смотрела в его лицо – такое красивое, такое родное, но страдающее.
- Луис…
Он взял её лицо в своим ладони, нежно, бережно, словно она была сделана из стекла.
- Алина, - проговорил он тихим голосом, - обними меня, пожалуйста, ведь мне так одиноко и плохо без тебя.
Слова эти ударили её прямо в сердце. Она видела его одиночество все прошедшие годы, чувствовала его, но он никогда не говорил об этом столь открыто, так отчаянно. Луис был терпеливым человеком, ожидающий со смирением своей очереди, а потом просто принял свою судьбу, не требуя ничего взамен. Но теперь его терпение иссякло. Алина не могла отказать, в ней пробудилось то древнее, материнское, женское – желание утешить, прижать к себе, согреть. Она шагнула вперёд, обняла его. Луис прижал её к себе так крепко, словно опасался, что она уйдёт. Он уткнулся лицом в её волосы и она почувствовала, как задрожали его плечи.
- Милая моя, любимая. Пожалей меня, пожалуйста, - шептал он. Они стояли так долгое время, Алина гладила его по спине, по голове, шептала что-то успокаивающее, хотя сама не слышала своих слов. Она ощущала его боль, его одиночество, его любовь, которая никуда не делась за все те годы.
- Я знаю, что отныне ты супруга Чейза, что ты счастлива с ним, и я рад за тебя. Правда, - сказал он наконец, не поднимая головы.
- Луис…
- Нет, ничего не говори, я просто хочу, чтобы ты знала: что я люблю тебя, всегда любил и буду любить до самого последнего вздоха.
Она молчала. А что она могла сказать? Что сердце её разрывается между долгом и любовью, между прошлым и настоящим? Что она помнит каждую ночь, проведённую с ним, каждое слово, каждое прикосновение?
- У нас есть Эсперанса. Она твоя – частичка меня и тебя, - молвила она тихо.
- И потому я благодарен тебе за неё каждый день.
Он немного отстранился, взглянул на неё. Его глаза были красными, но он улыбался – грустно, но светло.
- Прости за мою бесцеремонность, за то, что набросился на тебя. Я просто не сдержался.
- Не стоит извиняться. Я понимаю тебя, - она коснулась его щеки.
Они стояли молча, глядя друг на друга. Солнце садилось, и комната наполнялась оранжевым светом.
- Ты счастлива с Чейзом? По-настоящему счастлива? – спросил он вдруг.
- Да, - честно призналась она, - но это не значит, что я ничего другого не помню и не значит, что я не скучаю по прошлому.
- И этого достаточно. Для меня достаточно, - кивнул он.
Она взяла книгу, которую хотела, и направилась к выходу. У дверей обернулась.
- Луис, - позвала она, - если тебе станет одиноко… я здесь, всегда рядом. Знай, ты не один.
Он кивнул в ответ, но она видела – эти слова не дошли до его сердца. Он всё также чувствовал себя одиноким, а она не могла этого изменить.
Алина вышла из библиотеки, прижимая книгу к груди. Но лестнице она встретила Чейза, который в этот миг спускался с маленьким сыном на первый этаж.
- Где ты была? – спросил он.
- В библиотеке, - ответила она, улыбнувшись.
Он внимательно посмотрел на неё, но ничего не ответил, просто поцеловал в лоб и передал ей малыша.
- Покорми его, а я тем временем управлюсь с ужином.
Она взяла сына, прижала к себе. Чейз-младший гукал, хватая её за волосы.
- Всё хорошо, - прошептала она ему, - всё будет хорошо.
Но на душе у неё было неспокойно. Слова Луиса, его поцелуй, его одиночество – всё то вспыхнуло тем, что она старалась позабыть. Но забыть было невозможно, да и не нужно, ведь это тоже часть её жизни. Часть любви, что была и остаётся.
А в библиотеке Луис сидел всё в том же кресле, глядя в окно. Он не плакал, просто сидел и ждал, когда пройдёт эта боль, когда отпустит и знал – не отпустит никогда. Но он привык ждать, он умел ждать, и это умение стало его проклятием и спасением одновременно.
62 ГЛАВА
Алина не спала всю ночь. Слова Луиса не выходили у неё из головы – его голос, дрожащий, когда он просил её: «Обними меня, пожалуйста, мне так одиноко». Она ворочалась в постели, прислушиваясь к дыханию Чейза, и чувствовала, как сердце разрывается между состраданием и долгом.
Она знала Луиса: он ничего никогда не требовал, не просил, он был терпеливым, ожидающим своей очереди, а потом принял своё одиночество как данность. И ныне просил он лишь о том, чтобы о нём помнили – не о любви, не о возвращении – просто о памяти.
К утру Алина приняла решение. Вечером она пришла к нему, когда вилла погрузилась в тишину, а океан за окнами убаюкивал детей и взрослых. Луис сидел в своей спальне, в том же самом кресле у окна, и глядел на звёзды. Когда дверь отворилась, он обернулся, и в его глазах промелькнуло недоверие, потом радость, затем вновь сомнение.
- Алина? – он встал, не веря своим глазам.
- Я здесь, с тобой. Я пришла к тебе, - проговорила она, закрывая плотно за собой дверь.
Он шагнул к ней, взял за руки, заглянул в лицо.
- Зачем? Ты не обязана делать это, - спросил он.
- Я знаю, но то моё решение, - улыбнулась она.
В его взоре зажёгся тот самый огонь, который она хорошо помнила – огонь надежды. Он притянул её к себе, поцеловал – в этом поцелуе таилось всё: благодарность, тоска и та давняя страсть, что он хранил в себе все предыдущие годы.
Но когда они легли, когда её руки обвили его шею, а губы коснулись его лица, Луис неожиданно замер: он рассматривал её – её лицо, тронутое мелкими морщинками, волосы с несколькими седыми волосками, тело, изменившееся после стольких родов. Она оставалась всё также красива – той особенной, зрелой красотой, что природа наделяет женщин, познавших жизнь. Но то была не та Алина, которую он любил. Та, прежняя, осталась в прошлом – молодая, гибкая, с горящими зелёными глазами и смехом, от которого захватывало дух. А это была чужая. Луис прикрыл глаза, пытаясь вернуть то чувство, что жило в нём годами, но оно ускользало, таяло, как утренний туман.
- Что случилось, Луис? – спросила Алина, чувствуя его напряжение.
Он открыл глаза, посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом.
- Ты изменилась, - проговорил он тихим голосом.
- Я стала старше.
- Нет, не в этом дело, - он взял её лицо в ладони, провёл пальцами по морщинам у глаз, - ты стала другой, и я… я тоже изменился.
Она ждала, не понимая.
- Я так долго любил тебя, так долго хранил в памяти тот вечер, когда ты явилась ко мне. Твоё лицо, твои глаза, твой смех… Я жил этим воспоминанием, а сегодня…
Он замолчал, отпустил её, откинулся на подушки.
- Ныне я вижу тебя настоящую, - добавил он, - и понимаю, что люблю не тебя, я люблю память о тебе той – прежней.
Алина села на край кровати, уставившись на него. В её душе не было обиды – только понимание и тихая грусть.
- И ты отпускаешь меня? – спросила она.
- Да, отпускаю. И себя тоже, - кивнул Луис.
Она взяла его руку и крепко сжала в своей ладони.
- Прости меня, - проговорила она сквозь тишину, - я хотела сделать тебе приятное.
- И ты это сделала, - ответил он с улыбкой на устах – легко, свободно, как не улыбался много лет, - сегодня ты дала мне понять, что всё то время я любил призрака, а ныне сей призрак рассеялся.
- Тебе стало легче от этого?
- Гораздо легче, - кивнул он, - много легче.
Так они сидели молча, держась за руки, и в этом молчании не было больше той тяжести, что недавно висела над их головами.
- Возвращайся к Чейзу, он ждёт тебя. Ты будешь с ним счастлива, - сказал Луис.
- А как же ты?
- Я отыщу своё счастье: может быть, в детях, может, в книгах, может статься, и в тишине, но обязательно найду.
Алина наклонилась, поцеловала его в лоб – по-матерински, по-дружески, прощаясь с тем, что было.
- Спасибо тебе за всё, - прошептала она.
- И тебе спасибо: за Эсперансу, за ту ночь, что была, и за то, что пришла сегодня ко мне, - ответил он.
Она встала, поправила платье, улыбнулась ему напоследок.
- Ты сильный человек, Луис, самый сильный из всех нас.
- Нет, - отрицательно покачал он головой, - я просто устал быть слабым.
Когда Алина вернулась в комнату Чейза, тот не спал: сидел в кресле у окна, глядя на океан, и ждал.
- Ты всё знал? – спросила она, плотно закрывая за собой дверь.
- Не знал, но догадывался, - ответил он, - всё в порядке?
- Да, всё в порядке, - она приблизилась, села к нему на колени, прижалась щекой к его груди, - Луис отпустил меня, и себя в том числе.
- Это хорошо. Он тоже заслужил покой, - промолвил Чейз, обнимая её.
- Мы тоже заслужили этот покой, - прошептала она.
Они так и сидели молча, любуясь, как луна серебрит океанскую гладь. А где-то в другом крыле виллы стоял у окна Луис, смотрел на ту же самую луну и чувствовал, как с плеч спадает груз, что он нёс годами. Больше ему не нужно ждать, не нужно надеяться, не нужно мучиться. Отныне он был свободен.
Утром он спустился к завтраку раньше всех, помог Пако накрыть на стол, и когда Алина вошла в столовую под руку с Чейзом, он улыбнулся ей – просто, по-дружески, без тени той боли, что некогда жила в нём ранее.
- Доброе утро, - поздоровался он.
- Доброе утро, Луис, - ответила она.
В этом приветствии заключалось столько спокойствия, столько принятия, что все, кто видел их, поняли: наконец-то, всё встало на свои места. Эсперанса, сидевшая рядом с Ткачикже, подняла голову и посмотрела на отца своими золотистыми глазами.
- Папа, - молвила она, протягивая руку, - папа, иди к нам.
Луис приблизился к дочери, крепко обнял её, прижал к своей груди.
- Я здесь, - прошептал он, - я всегда с тобой рядом.
И в этот миг он осознал: его счастье всегда было рядом всё это время: не в прошлом, не в мечтах о женщине, а в этом маленьком человеке, что обнимал его за шею и звал папой. И этого оказалось более чем достаточно: вполне достаточно.
63 ГЛАВА
Они шли по берегу, оставляя на влажном песке две цепочки следов – его большие, её маленькие. Волны набегали, слизывали их, и через мгновение следы исчезали, словно их никогда не было. Но они шли дальше, и новые следы появлялись вновь – так было всегда, будет и впредь.
Закат разгорался над океаном, окрашивая воду в золотисто-оранжевые тона. Небо пламенело, облака горели розовым и пурпурным, и казалось, что весь мир замер в этом последнем, самом щедром всплеске свете перед тем, как погрузиться в сумерки.
Алина шла босиком, подогнув платье, чтобы не замочить подол. Волосы её, светлые, с нитями седины, шевелил ветер, и они разлетались как паутина. Чейз глядел на неё и думал о том, сколько раз они уже ходили по этому берегу, сколько раз видели такие закаты, сколько раз молчали или говорили – о детях, о прошлом, будущем. И каждый раз она являлась для него самой красивой, самой лучшей.
Они остановились там, где берег делал плавный изгиб, образуя маленькую бухту Здесь они часто проводили время в первые годы их близости, когда всё было тайным, когда они прятались от чужих глаз. Теперь не от кого было прятаться, но это место до сих пор оставалось для них самым любимым.
Чейз повернулся к ней. Солнце стояло у него за спиной, и его огромная фигура казалась высеченной из огня. Он возвышался над ней горой – таким он был всегда, с первого дня их встречи. Но сейчас, в этом свете, он казался ей чем-то большим, чем просто человеком; он был её самой судьбой, самой любовью, воплощённой в мужском облике.
- Алина, - проговорил он, его голос был тихим, но она слышала его сквозь шум волн.
Он взял её лицо в свои большие ладони – бережно, будто хрупкую статуэтку, она глядела на него снизу вверх, в её зелёных глазах, уже не таких ярких, как в молодости, но всё таких же глубоких, отражалось пламя заката.
- Ты знаешь, все эти годы я думал о том, что нас ждёт. О том, что будет, когда мы состаримся, когда ты перестанешь быть той самой молодой красавицей, которую все любили.
Она попыталась что-то сказать ему, но он приложил палец к её губам.
- Дай мне договорить.
Он помолчал, собираясь с мыслями, добавил:
- Все остальные любили тебя, когда ты была молода и прекрасна, когда твои глаза сияли на солнце, а кожа была гладкой, тело стройным и упругим. Они любили ту Алину, которая подошла к нашему костру много лет назад – маленькая, испуганная, но столь желанная.
Он провёл большим пальцем по её скуле, по тонким морщинкам, которые время начертило у глаз.
- Я же люблю тебя такой, какая ты есть: не только лишь тогда, но и сейчас. И всегда буду любить.
Глаза Алины наполнились слезами.
- Даже когда ты станешь столетней старухой, - продолжал Чейз, его голос дрогнул, - когда твои волосы станут совсем седыми, когда ты потеряешь все зубы и будешь опираться на палочку – я всё равно буду любить лишь одну тебя, потому что ты для меня не тело, не лицо и не молодость.
Он наклонился ближе, так, что его лоб коснулся её лба.
- Ты – душа моя, Алина. Ты – именно та, кто сделал меня тем, кем я есть сейчас. Без тебя я был бы просто мужчиной, что живёт и умирает. А с тобой я стал человеком, который любил, страдал, ждал и дождался.
Она чувствовала, как по её щекам текут слёзы, но не вытирала их.
- Я не променяю тебя ни на какие сокровища мира, - сказал он, - ни на молодость, ни на красоту, ни на райских дев, что обещают в раю. Потому что в моём сердце живёшь лишь ты, и больше никто.
Он замолчал. Волны набегали на берег, чайки кричали в вышине, а закат медленно угасал, но для них двоих время словно бы остановилось.
- Чейз… - прошептала Алина, голос её прервался.
Она не могла вымолвить больше ни слова: слишком много чувств нахлынуло на неё – благодарность, удивление, счастье, которое было таким огромным, что не помещалось в груди. Она вспомнила все прожитые годы, все те испытания, все мгновения, когда он был рядом – молчаливый, надёжный, любящий. Вспомнила, как он ждал, не требуя ничего, как страдал, но не показывал боли, как любил её тихой, самоотверженной любовью, что только крепла с каждым годом. Она прижалась щекой к его ладони, ощущая тепло его кожи, шероховатость мозолей – следов работы, которую он проделывал все годы.
- Я тоже люблю тебя, - проговорила она наконец, - не потому что ты сильный, красивый, надёжный, а за то, что ты – это ты, мой единственный, родной.
Он улыбнулся – той самой улыбкой, что полюбила она когда-то давным-давно, у их первого костра.
- Значит, ты и я будем стареть вместе, - сказал он, - смотреть, как растут дети, а потом и внуки, сидеть на террасе, пить чай и любоваться на океан.
- И ещё вспоминать, - добавила она, - как ты ждал меня, как я шла к тебе, и как мы, наконец, обрели друг друга.
- И как мы больше никогда не терялись.
Он наклонился и поцеловал её – легко, нежно, как ветер, как сама жизнь. В этом поцелуе хранилось всё: обещание верности, благодарность за совместные годы жизни, надежды на будущее, ожидающее их впереди.
Солнце коснулось горизонта, и океан запылал – золотой, оранжевый, алый. Они стояли обнявшись, глядя на это чудо, и Чейз думал, что из всех чудес, что ему довелось видеть в своей жизни, самым главным была она – та, что стояла сейчас рядом, маленькая, хрупкая, с сединой в волосах и морщинами вокруг глаз, та, которую он не променял бы ни на что на свете.
- Пойдём домой. Дети уже заждались, - сказал он.
- Пойдём, - ответила она.
Она побрели по берегу, оставляя на песке следы. Волны набегали, слизывали их, но они шли, продолжая оставлять новые. Так было всегда, так и будет продолжаться.
На вилле их уже все поджидали: дети, мужчины. Вокруг звучали разные голоса, и этот мир больше не казался таким пустым. Они шли домой, закат медленно угасал за их спинами, дабы завтра загореться снова. Потому что жизнь продолжается, любовь не заканчивается. Они искали и нашли друг друга – и больше никогда не потеряют.
64 ГЛАВА
Десять лет пролетели как одно долгое, наполненное радостью и заботами мгновение. Алине исполнилось пятьдесят пять лет, но она не чувствовала своего возраста – или чувствовала, но иначе, чем раньше. Теперь каждый год был не потерей, а приобретением: мудрости, спокойствия, умения радоваться простым вещам.
Но в том течении времени явилось нечто большее – свадьба Маргариты и Ткачикже стала первым браком среди детей – событием, которого ждали с того самого дня, когда мудрый Пако произнёс слова о будущем. Теперь будущее это наступило, и вся вилла готовилась к торжеству, как к самому важному празднику в своей истории.
Алина подходила к этому дню с особым трепетом. Она шила платье для Маргариты из тончайшего белого шёлка, найденного в одном из соседних домов, расшивала его мелким жемчугом, которые Чейз собирал для неё по всему побережью. Пальцы её, уже не столь ловкие, как в молодости, выводили замысловатые узоры, и с каждым стежком в её сердце входила тихая радость.
- Мама, ты плачешь? – спросила Маргарита, подходя сзади и обнимая её за плечи.
- От счастья, что моя дочь выходит замуж, - ответила Алина, вытирая катившиеся слёзы.
Маргарита была прекрасна: в свои двадцать три года она расцвела той редкой, завораживающей красотой, что все замечали ещё в детстве. Тёмные волосы, тяжёлой косой ниспадающие ниже пояса, золотистые-карие глаза, в которых светилась глубокая мудрость, тонкие черты лица, доставшиеся от матери, и гордая осанка отца – она походила на принцессу из старинных легенд, и сегодняшним днём она станет женой Ткачикже.
Ткачикже готовился к свадьбе с той же основательностью, с какой подходил ко всему в жизни. Он сам выбрал дерево для свадебного обряда, сам помогал Чейзу и Итану устанавливать ритуальный навес на пляже. Он был спокоен, но внутри всё трепетало – он ждал сего дня с детства, с тех пор как понял, что Маргарита предназначена ему в жёны.
- Волнуешься? – спросил Итан, наблюдая за тем, как сын поправляет на себе традиционную одежду племени лакота – рубаху из мягкой оленьей кожи с бахромой, расшитую бисером, которую Чейз помогал ему сшить.
- Волнуюсь, но больше от счастья, нежели от тревоги, - признался Ткачикже.
- Это правильно, сын мой, - кивнул Итан, - я тоже волновался, когда женился на твоей матери. Но это было лучшее, что я совершил в своей жизни.
Он замолчал, вспомнив вдруг те далёкие дни, когда они с Алиной стояли у костра, связанные браслетом из травы, и клялись друг другу в вечной любви. Тот год стал для него целой жизнью.
К ним подошёл Чейз, держа в руках подарок для дочери – ожерелье из серебра и бирюзы, которое он ковал несколько месяцев, вкладывая в каждый штрих, в каждое движение молота всю свою любовь.
- Готов? – спросил он, глядя на Ткачикже.
- Готов, - ответил тот.
- Тогда пойдём, там уже все собрались и ждут нас.
Пляж преобразился. Ритуальный навес из белой ткани, расшитой символами лакота и перуанскими узорами, был установлен у самой кромки воды. Вокруг него раскидали цветы, которые мужчины собирали всем миром – белые лилии, алые бугенвиллеи, нежные орхидеи. Песок был усыпан лепестками роз, а ветер разносил их сладкий аромат над океаном.
Все уже собрались на пляже. Пако, как старейшина, встал у навеса, облачившись в традиционный перуанский плащ, расшитые золотыми нитями. Итан и Чейз стояли рядом – как свидетели и как гости. Алина сидела на почётном месте, сердце её колотилось так, словно она сама выступала в роли невесты. Мужчины – Хавьер, Луис, Диего, Мигель, Карлос, Танка, Кай, Нико – выстроились полукругом, держа в руках музыкальные инструменты. Дети – Лили, Мария, Сара, Адам, Абрахам, Эсперанса, Чейз-младший и другие – сидели на песке, затаив дыхание.
Заиграла музыка. Диего повёл мелодию на флейте, Кай запел на языке предков, и этот древний, тягучий напев поплыл над океаном, сливаясь с шумом волн. И в тот миг появилась Маргарита. Она ступала по усыпанному лепестками песку, ветер играл с её фатой, и жемчужины на платье сверкали в лучах заходящего солнца. Чейз, шедший с ней рядом, передал её Ткачикже, и в этом жесте заключалось всё – доверие, любовь, надежда.
- Я отдаю тебе самое дорогое, что у меня есть, береги её, - молвил Чейз, голос его дрогнул при этом.
- Я буду беречь её всю свою жизнь, - ответил Ткачикже, принимая руку Маргариты.
Пако начал церемонию: он произносил на трёх языках – испанском, английском и языке лакота, который выучил за эти годы – он говорил о любви, долге, о том, что сей брак – не просто союз двух сердец, а основание новой ветви человечества.
- Ткачикже, сын Итана и Алины, - провозгласил Пако, - берёшь ли ты Маргариту, дочь Чейза и Алины, в жёны, дабы жить с ней в мире и согласии, растить детей и продолжать род?
- Да, беру, - ответил молодой человек, его голос затвердел.
- Маргарита, дочь Чейза и Алины, - продолжил Пако, - берёшь ли ты Ткачикже, сына Итана и Алины, в мужья, дабы жить с ним в мире и согласии, растить детей и продолжать род?
- Беру, - проговорила Маргарита, и в её золотистых глазах заблестели слёзы.
Пако связал их руки кожаным шнурком, сплетённым Чейзом и Итаном вместе, и провозгласил:
- Отныне вы муж и жена! Да благословят вас духи предков, да будет ваш союз крепким, как скалы, и долгим, как океан.
Все зааплодировали, закричали, засвистели. Дети побежали к молодым, осыпая их цветами, музыка зазвучала громче, радостнее.
После церемонии был накрыт стол прямо на пляже. Хавьер и Луис приготовили столько яств, что глаза разбегались. Пако открыл вино, хранившееся много лет, все пили за молодых, шутили, танцевали. Итан и Чейз сидели рядом, и никто уже не вспоминал, что когда-то между ними было соперничество; ныне они стали братьями, связанными общей судьбой, общей семьёй, общими детьми.
- Хорошую дочь вырастил ты, - проговорил Итан, глядя на Маргариту, которая тем временем танцевала с Ткачикже.
- А ты вырастил хорошего сына, - ответил Чейз, - они будут счастливы вместе.
- Ты уверен?
- Уверен как никогда. Они похожи на нас – только ещё лучше.
К ним приблизилась Алина, уселась рядом, и они уже втроём наблюдали за тем, как кружатся в танце молодожёны. Маргарита смеялась, Ткачикже глядел на неё с такой любовью, что у всех, кто их видел, замирало сердце.
- А ты помнишь наш первый танец? – спросила Алина Итана.
- Как не помнить? Ты была такая маленькая, что я боялся наступить тебе на ногу, - с улыбкой промолвил тот.
- А помнишь наш с тобой танец? – поинтересовалась она у Чейза.
- Помню. Тогда ты танцевала для меня, и я понял, что пропал
Она взяла их за руки. Так они сидели молча ещё долгое время, глядя на закат, что окрашивал океан в золотисто-алый цвет.
Праздник длился до глубокой ночи. Когда стемнело, зажгли костры, и пляж наполнился огнями. Молодые ушли в свою спальню, где они должны оставаться до тех пор, пока не приготовят для них соседнюю виллу. Алина провожала их взглядом, сердце её переполнялось счастьем.
- Не грусти, любимая, - сказал Чейз, обнимая её, - теперь они совсем взрослые, у них началась своя жизнь.
- А я и не грущу. Я радуюсь, потому что всё получилось именно так, как мы изначально планировали, - ответила она.
- Да, получилось.
Они стояли у кромки воды, глядя на огни и тусклый свет в спальне молодых, на душе у них играло спокойствие. Дети их выросли, они нашли друг друга и будущее сулило одни лишь радости.
К ним подошёл Итан, встал рядом.
- Хороший выдался день, - проговорил он.
- Хороший. Спасибо вам за этот момент – вам обоим спасибо, - ответила Алина.
- Большую благодарность стоит говорить тебе, Алина. Если бы не твоё желание, ничего бы этого не было, - сказал Чейз.
Она улыбнулась, вспомнив тот далёкий день, когда нашла волшебный цветок и загадала желание. Тогда она была молодой и наивной, мечтающей о прекрасных принцах, а теперь она мать, женщина, которая прошла через многие препятствия и в награду обрела самое главное – любовь, семью, смысл жизни.
- Вернёмся домой, - проговорила она, нарушив молчание, - завтра будет новый день.
Они побрели по берегу, трое пожилых, уставших, но бесконечно счастливых людей. Волны набегали на песок, смывая следы, но они знали – их след останется навсегда: в детях, внуках, которые скоро будут, в этой большой шумной семье, которую они построили общими усилиями. И это явилось настоящим, светлым чудом.
65 ГЛАВА
Первой пробудилась Маргарита. Дабы никого не разбудить, она тихими шагами спустилась на кухню ради того, чтобы приготовить завтрак для своего супруга. Солнце заливало жаркими, яркими лучами большую кухню, она стояла у плиты, лёгкое летнее платье колыхалось в такт её движений, длинный конский хвост, ниспадавший почти до колен, покачивался при каждом её шаге, она тихо напевала песню, которую выучила ещё в детстве от матери. Маргарита была высокая, почти ростом с Ткачикже, стройная, сильная – вся в отца. Она любила этот дом, эту кухню, этот новый день, когда, наконец, проснулась замужней женщиной любимого человека.
Маргарита, увлечённая делами, не слышала шагов позади, не заметила, как в дверях появился Итан. Он двигался бесшумно, как охотник, как тот, кто долгое время выслеживает добычу и наконец решился на бросок. Глаза его были мутными, словно он не спал всю ночь, а, может быть, много выпил вина уже в одиночестве, после торжества? В голове у него шумело, и все запреты, что он выстраивал годами, рухнули в одночасье. Он подкрался сзади, схватил её за талию, прижав к себе.
- Куколка моя. Какая же ты у меня красавица, - прошептал он хриплым голосом, от него всё ещё пахло алкоголем.
Маргарита вздрогнула, обернулась, увидела его глаза – и сердце её упало.
- Дядя Итан? Что же вы… отпустите!
Она попыталась было вырваться, но он оказался много сильнее. Его руки сомкнулись вокруг неё железным кольцом.
- Не надо, - зашептал он, прижимаясь лицом к её волосам, - не стоит кричать. Ты же понимаешь, как я люблю тебя, сколько лет смотрел на тебя…
- Отпустите меня немедленно! – она рванулась, ударила его по рукам, но это его только раззадорило, и он сжал её ещё крепче.
- Тише, тише. А будешь кричать или попытаешься вырваться – задушу, - его голос стал злым, хриплым, чужим.
Маргарита замерла, чувствуя, как его рука скользит по её телу, как другая тянется к поясу штанов. Слёзы ужаса хлынули из её глаз, она не могла пошевелиться, не могла вздохнуть. В голове стучала одна и та же мысль: только бы не закричать, только бы он не сделал то, что задумал. И вдруг распахнулась дверь…
На пороге стояли Ткачикже и Чейз. Ткачикже, только что пробудившийся, спустившись следом за женой, замер, не веря своим глазам. Чейз, шедший следом, увидел всё за одно мгновение – и время остановилось.
- Отец… - выдохнул молодой мужчина, его голос был страшен и неузнаваем.
Чейз рванул вперёд быстрее молнии. Его огромная рука схватила Итана за шиворот, отшвырнула от Маргариты, и прежде чем Итан поднялся, тяжёлый кулак обрушился на его лицо.
- Подлец! – закричал Чейз, в это крике была вся боль, всё отчаяние, нестерпимая ярость, копившаяся годами. – Что же ты творишь?!
Итан упал, разбив губу в кровь. Он лежал на полу, глядя в потолок, в его глазах начало проясняться – медленно, мучительно – то, что он только сотворил. Маргарита закричала – наконец её первоначальный страх оцепенения отпустил, крик этот разнёсся по всему дому. Ткачикже бросился к ней, крепко обнял, прижав к себе, закрыв собой.
- Всё теперь хорошо, - шептал он, целуя её в макушку, - всё хорошо, не бойся, я здесь, я рядом с тобой.
Она дрожала, уткнувшись лицом ему в грудь, и плакала – от перенесённого ужаса, от облегчения, стыда, который не должен был её коснуться.
Кухня постепенно наполнялась людьми. Первым прибежал Пако, за ним Хавьер, Луис, Диего, затем остальные. Алина, заслышав крик, выскочила из спальни, и когда увидела Итана, лежащего на полу с разбитым лицом, Маргариту, рыдающую в объятиях Ткачикже, она всё ясно осознала без слов.
- Итан, - только и прошептала она, в её голосе не было ни гнева, ни жалости – только боль.
Итан поднялся, опираясь о стену. Он глядел на Алину, на сына, на невестку, Чейза, стоящего позади них, тяжело дыша, и сжимал кулаки.
- Я… - начал было он, но голос сорвался.
- Замолчи, - проговорил хрипло Чейз, - сейчас лучше помолчи.
Алина подошла к Маргарите, обняла её, слегка отстранила Ткачикже, чтобы взглянуть дочери в лицо.
- Доченька, он тронул тебя?
Маргарита покачала головой, всхлипывая.
- Не успел… папа пришёл…
Алина прижала её к себе, и они стояли так – две женщины – мать и дочь – и плакали вместе. Итан глядел на них всех и чувствовал, как рушится всё, что он строил: доверие, любовь, семью; он самолично разрушил плоды своих трудов за несколько минут безумия.
- Уходи, - проговорил Ткачикже, не глядя на отца, - уходи, пока я не сделал того, о чём пожалею.
Итан перевёл взгляд на сына – на того, кого растил, кого учил охоте и чести. В глазах Ткачикже не было ненависти, было лишь одно – разочарование, что хуже любой ненависти. Но гордыня – это низменное чувство – взяло вверх, и Итан, обведя всех помутнённым взором, тихо, хрипло прошептал:
- Нет… нет, я не уйду.
Всё вокруг стало расплываться словно в тумане, все звуки слились воедино – приглушённые, отдалённые, и он не заметил, как на миг провалился во тьму.
66 ГЛАВА
Беседка стояла на краю сада, там, где кончались пальмы и начинался спуск к океану. Итан сидел на деревянной скамье, прислонившись спиной к резному столбу. Руки его были свободны – его не связали: не было нужды, он сам тогда сказал: «Я никуда не уйду», и ему поверили, потому что слово, данное им когда-то, всё ещё что-то значило.
Теперь он сидел один. Шум океана доносился приглушённо, сквозь шелест листвы и птичий гомон. Солнце стояло уже высоко, беседка наполнилась золотистым светом, который падал на его лицо, руки, на седеющие волосы. Он глядел перед собой, но не замечал ни пышного сада, ни неба, ни белых облаков, плывущих над океаном. Он видел совсем иное.
Вот он, ещё маленький ребёнок, сидит на коленях у матери. Она что-то говорит ему на языке лакота, слова мягкие, как шерсть бизона, и пахнет от неё дымом и мятой. Он тянет ручонки к её лицу, она смеётся, целует его в лоб. Он ощущает себя в полной безопасности, любимым, нужным.
- Ты станешь великим воином, сильным и мудрым, - говорила мать.
А вот он уже постарше, стоит у школьной доски в резервации. Учительница что-то пишет мелом, а он не понимает. Ему стыдно, что он хуже других, что учёба даётся ему с трудом. Но мать учила никогда не сдаваться, и он не сдался.
Затем картина меняется. Ночь, костёр в степи, вокруг горы, а звёзды такие крупные, что, кажется, можно дотянуться до них рукой. Он сидит с друзьями – Танкой, Чейзом, Нико, Каем. Они перекидываются словами, смеются. Жизнь течёт привычно, размеренно. И вдруг появляется она: маленькая, светловолосая, с огромными зелёными глазами и рюкзаком за спиной. Она стоит в нерешительности, а он взирает на неё и чувствует, как в груди что-то ёкает. Но любви ещё нет – лишь предчувствие.
- Здравствуйте, - говорит она, голос её тих, но в горной тишине слышен отчётливо.
Он не знал тогда, что эта минута станет началом всего, что эта маленькая женщина перевернёт его жизнь, подарит ему сыновей, счастье, а также боль и надежду.
А вот они вдвоём Первая ночь в палатке. Он целует её пальцы, называет принцессой, королевой. Она смеётся, гладит его по лицу, и в её глазах столько света, что кажется ему – он сейчас ослепнет от счастья. Он никогда ещё не был так близок ни с кем. Никогда не чувствовал, что его любят по-настоящему. А она любила – любила его, своего высокого индейца, а он купался в этой любви, как в тёплом океане.
Потом их ночи: страстные, жаркие, полные поцелуев и прикосновений. Она извивалась под ним, а он шептал слова нежности, которые слышала лишь она одна. Они сгорали вместе, и это пламя не гасло годами.
А вот и Ткачикже: крошечный комочек на её груди, покрытый чёрными волосиками, с огромными глазами, смотревшие уже тогда на мир осмысленно. Итан берёт сына на руки, у него перехватывает дыхание – он не знал прежде, что можно любить так сильно: сильнее, чем жизнь, чем самого себя.
Он помнит, как учил мальчика ходить, как тот падал и вставал, а потом бегал по пляжу, смеясь, а он, Итан, бежал следом, опасаясь, что сын упадёт. Помнит, как Ткачикже впервые назвал его «папа», как потом задавал вопросы, на которые он искал ответы в книгах, дабы не ударить в грязь лицом.
Абрахам родился позже: прекрасный как ангел, с пухлыми губами и румяными щеками. Итан носил его на руках, показывал океан и думал, что счастье – это вот так стоять на берегу с сыном, а рядом – Алина, и никого больше не нужно. А вот они вместе на террасе. Дети шумят, мужчины смеются, Алина что-то рассказывает, а он слушает её, не перебивая, потому что её голос – лучшая музыка для его души.
Вот он с Чейзом на охоте, они выслеживают оленя, перебрасываются шутками, и он понимает – этот человек стал ему братом. Вот Маргарита, маленькая, бежит к нему, а он кружит её, она смеётся, и он счастлив. Да, он был счастлив, только не понимал, не осознавал этого раньше. Думал, что счастье – это нечто иное, что оно будет потом, когда… А оно было: каждый день, каждое утро, когда он открывал глаза и видел Алину; каждый вечер, когда все собирались у костра; каждый миг, когда он чувствовал, что он не один. И лишь сегодня, когда всё рухнуло, когда он заметил ужас в глазах Маргариты и ненависть в глазах Чейза, он понял – раньше он был счастлив, по-настоящему счастлив, и сам же всё погубил.
Слёзы потекли по его щекам. Он не вытирал их, не стыдился. Впервые за долгие годы он позволил себе плакать – не тихо, не прячась в темноте, а открыто, на солнце, под шум прибоя. Он плакал о матери, которой давно уж нет, плакал по детству, что ушло безвозвратно, об Алине, которую предал, о сыновьях, которым отныне будет стыдно за отца, о Маргарите, которую едва не обесчестил и о Чейзе, который доверял ему как брату. И о себе – о том, каким он был и каким стал.
Слёзы продолжали течь, он не останавливал их. Они капали на рубашку, на руки, на деревянный пол беседки. Он плакал долго, пока не иссякли силы, а тело не обмякло и пока мысли не перестали путаться. Он не заметил, как заснул.
Ему приснилась Алина : молодая, в том самом платье, в котором она танцевала с ним. Она кружилась, а он смотрел на неё, не в силах оторвать взгляд. Потом она приблизилась к нему, взяла за руку и сказала:
- Ты был счастлив, не забывай этого.
Он хотел было ответить, но не смог. Она улыбнулась и исчезла, а он остался стоять на пустом берегу, волны набегали на песок, смывая следы. Он знал, что проснётся, что придётся смотреть в глаза тем, кого предал, что впереди – долгие дни, месяцы, может быть, годы искупления. Но сейчас, в этом сне, он был спокоен, потому как понял главное: он знает, что такое счастье. Он чувствовал его, он его прожил. И если когда-нибудь, если ему позволят, он будет строить его заново: камень за камнем, день за днём.
Солнце уже начало клониться к закату, когда он открыл глаза. Лицо его было мокрым от слёз, но в душе наступила тишина. Он сидел и ждал – ждал, когда они придут. И они пришли.
67 ГЛАВА
В то время, как Итан сидел, раздумывая о своей жизни, в беседке, в большой гостиной собрались все мужчины, вместе с ними Алина и Маргарита, детей отправили в кинозал под присмотром Лили и Марии. Маргарита сидела подле Ткачикже, её пальцы всё ещё дрожали, но она старалась сдерживать эмоции, не показывать страха. Чейз стоял у камина, облокотившись о каменную полку, его лицо приняло суровое выражение, но в глазах, помимо гнева, скрывалась глубокая, невыносимая боль.
Алина сидела в кресле, бледная, но спокойная; она знала, что сей день настанет рано или поздно – не сегодня, так завтра, не с Итаном, так с кем-то иным. Слишком долго они жили в мире, где единственной защитой девушек были честь и совесть мужчин. И вот сегодня эта защита рухнула.
- Я собрал вас всех, потому что сегодняшним утром произошло то, чего не должно было бы случиться никогда, - начал Чейз, обводя собравшихся взглядом.
В комнате стояла тишина, даже те, кто обычно не упускал случая вставить слово, молчали.
- Итан нарушил закон, - продолжал Чейз, - не тот, что мы написали на бумаге, а тот, что живёт в каждом из нас: закон чести, закон защиты – тот, который мы приняли, когда решили построить новый мир.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
- Он осквернил то святое, что мы выстраивали многие годы: ради детей и детей наших детей. Он предал наше доверие, предал моё доверие и доверие своей супруги, своего сына.
Чейз перевёл взгляд на Ткачикже, тот сидел, сжав кулаки, и смотрел в пол.
- У многих из нас растут дочери: Лили, Мария, Сара, Эсперанса, другие девочки, которые ещё малы, но они растут и с каждым годом становятся всё красивее, - проговорил Чейз, его голос стал твёрже, - и мы обязаны подумать об их защите от позора. Уберечь их от тех, кто посматривает на них не как на детей, не как на будущих матерей, а как на добычу.
- Ты предлагаешь казнить Итана? – поинтересовался Диего, его голос задрожал.
- Вовсе нет, - ответил тот, - не казнить, но самое наказание должно быть суровым, дабы все уяснили: в нашем мире есть границы, которые нельзя переступать никому и никогда.
Он обернулся к Алине:
- Ты была его супругой, ты мать его сыновей. Что скажешь ты?
Алина подняла взор, в нём отражалась боль, смешанная с твёрдостью.
- Я скажу одно: Итан виновен, и наказание для него должно быть таким, чтобы он всегда помнил. Да, он отец моих детей, и он был хорошим человеком. По крайней мере, раньше.
- Значит, изгнание, - высказал Пако, - пусть живёт один, подумает над содеянным.
- Нет! – неожиданно твёрдым голосом воскликнула Маргарита.
Все в недоумении обернулись в её сторону. Она сидела, выпрямившись, в её золотистых глазах горел огонь.
- Только не изгнание, - произнесла она, - он будет жить среди нас и каждый день глядеть нам в глаза, каждый день осознавать, что он потерял, моля о прощении – до тех пор, пока мы не поверим, что он искренен с нами.
- Маргарита… - начал было Чейз.
- Он ничего не успел сделать, - перебила она его, - он хотел, но не успел. А я не хочу, чтобы он умер в одиночестве, но желаю, чтобы он страдал: каждый день, покуда не осознает, какую боль причинил.
Ткачикже сжал её руку.
- Она права, - подал он голос, - изгнание – это лёгкая смерть, а мы хотим, чтобы он жил и понимал.
Чейз взглянул на дочь долгим пронизывающим взглядом, затем кивнул.
- Хорошо, - наконец, сказал он после минутного молчания, - он останется, но отныне ему нельзя будет жить в главном доме. Мы выделим ему отдельный дом на краю владений, пусть он работает, как и все, но к женщинам и детям его нельзя допускать. Алина сможет приходить к нему, если захочет, но ни одна из девушек не останется с ним наедине.
Он обвёл всех собравшихся хмурым взором, спросил:
- Вы согласны?
Мужчины переглянулись, Пако кивнул первым, за ним Хавьер, Луис, Диего, Карлос, Танка, Кай и Нико. Все, кто когда-то был Итану названными братьями, теперь соглашались на его изоляцию.
- Тогда идём, объявим ему нашу волю, - воскликнул Чейз.
Мужчины с зажжёнными факелами в руках длинной вереницей друг за другом вышли из дома и направились по вымощенной плитами тропе к беседке. Итан увидел приближающиеся к нему тёмные высокие фигуры, но ни один мускул не дрогнул на его лице. Чейз, в окружении остальных мужчин, осветил его лицо, проговорил чуть смягчённым, вкрадчивым голосом:
- Итан, настал черёд объявить наш вердикт.
Итан вздрогнул – впервые за долгое время ожидания, мутным взором он обвёл их всех и, сделав глубокий вдох, проговорил в ответ:
- Я не желаю выслушивать вашу волю здесь, в этом забытом месте. Позвольте мне принять свою судьбу на берегу океана, под шум волн.
- Я… мы согласны… - голос Чейза переменился, тугой комок сдавил горло и на глазах появились слёзы, но он взял себя в руки – не время проявлять чувства теперь, когда уже всё решено.
68 ГЛАВА
Они стояли на берегу, там, где океан встречался с землёй. Прибой шумел, волны накатывали и отступали, оставляя на песке тёмные мокрые следы, что тут же исчезали. Лёгкий бриз играл в волосах, но непонятная тишина давила тяжелее любого шторма. Даже чайки умолкли, словно бы предчувствуя близость неминуемого.
Мужчины развели костёр – высокий, яркий, каким они всегда встречали важные события. Но теперь в его свете не было радости: он бросал длинные, дрожащие тени на лица собравшихся, делая их суровыми и чужими. Итан стоял перед ними, руки его опущены, однако он всё ещё держался прямо – как всегда, даже в самые трудные моменты. Больше он не глядел в сторону костра, не смотрел и на океан – перед его взором мелькали лишь фигуры тех, кто был ему братьями, те, кого он предал.
Никто не произносил ни слова; тишина длилась долго – может быть, слишком долго. Наконец, голос подал Танка. Он вышел вперёд, лицо его приняло грозное выражение – такое, каким оно становилось в минуты великий решений. Голос его звучал твёрдо как скала, и каждое слово падало на песок, словно камень.
- Итан, мы решили оставить тебя среди нас. Но тебе предстоит отныне жить в отдельном доме для гостей, что стоит у дальней скалы. Там тихо, и никто не побеспокоит тебя. Алина и Ткачикже будут приходить к тебе, если на то будет твоя воля. Однако, общаться с остальными – запрещено. Смотреть в сторону девушек – запрещено. Ты останешься один – то наше последнее слово.
Танка замолчал. Костёр трещал, искры взлетали в тёмное небо, гасли, не долетев до звёзд. Итан молча выслушал приговор с завидным спокойствием. Он посмотрел в глаза Танку, затем на Пако, Хавьера, Карлоса – на всех, с кем смеялся и делил трапезу, с кем шутил у костра и ходил на охоту; в его душе осталась гнетущая пустота, даже плакать не хотелось.
- Благодарю вас за проявленную доброту ко мне, - чуть помедлив, сказал он, - но я понимаю, что не достоит вашего прощения, ибо вы даёте мне много больше, нежели того, что я заслуживаю, - он остановился, волна набежала, лизнула его ноги и откатилась, - но быть изгоем в собственной семье, видеть, как живёте вы, слышать ваши голоса и не иметь права подойти… Это выше моих сил и хуже смерти.
Он поднял голову, посмотрел на Чейза прямо глаза, и тот не смог отворотить взгляда – слишком больно сталось на душе.
- Я прошу вас лишить меня жизни.
Над берегом повисла гнетущая тишина – такая плотная, что, казалось, её можно было потрогать рукой. Чейз, стоявший у костра, побледнел, в его глазах сверкнула страшная тревога.
- Итан, зачем? – не своим голосом спросил он.
- Потому что я предал вас всех, - ответил тот, в его голосе послышалась та самая свойственная ему уверенность, которой он обладал сполна, - я предал всё, что мы с таким усердием строили на протяжении многих лет. Я взирал на дочь брата своего названного как на добычу, я хотел тогда… - он запнулся, сделал глубокий вдох, продолжил, - я хотел обесчестить её. А теперь, понимая свои деяния, я не смогу жить спокойно как раньше, ибо этот груз будет до конца давить на мою грудь. Я прошу вас: вынесите мне смертный приговор.
Мужчины переглянулись. Пако опустил голову, Хавьер отвернулся к океану, Луис сжал кулаки, Танка и Кай заговорили вполголоса, но их слов не было слышно за шумом прибоя. Совет длился ещё какое-то время, Чейз сидел на песке, закрыв лицо руками. Ткачикже, стоявший до сей поры в стороны, молча глядел на отца: в его глазах больше не было ненависти – только одна лишь боль.
Наконец, Чейз поднялся, вместе с Ткачикже они приблизились к Итану. Ветер трепал его седые волосы, и в свете костра он казался старым, очень старым.
- Мы исполним твою волю, ибо ты наш брат, - тихо, едва сдерживая слёзы, проговорил Чейз, - и всегда был им. Ты навсегда останешься в наших сердцах и мы будем помнить о тебе лишь хорошее.
Он протянул руку, Итан коснулся её своей ладонью. Они стояли так несколько секунд, затем Чейз отступил.
- Прощай, брат, - сказал он, его голос оставался твёрдым, однако, сердце разрывалось на части.
Вперёд выступил Ткачикже, встав напротив отца. Он был с ним почти одного роста, такой же широкоплечий, сильный, только глаза были другими – в них не осталось той древней грусти, что всегда жила во взгляде Итана, в них теплилась надежда.
- Отец, - произнёс молодой человек, - мне тяжело простить тебя, но сейчас, в эту минуту, я испытываю к тебе любовь и хочу поблагодарить тебя за всё, что ты сделал для меня. Ты научил меня быть настоящим мужчиной, учил меня чести и справедливости, мы вместе ходили на охоту и ты всегда был рядом.
Он обнял Итана – крепко, по-мужски, как обнимают в последний раз. Итан чувствовал тепло сына, его запах, его силу и сердце его разрывалось от любви, которую он не сумел сберечь.
- Береги Маргариту, - наконец, молвил он, - и не забудь о матери, о всех своих родных. И будь… будь лучше меня.
- Я исполню твою волю, отец, - ответил Ткачикже.
Он отступил, ещё раз взглянул отцу в глаза, потом развернулся и вместе с Чейзом пошли в сторону виллы, постепенно растворившись в темноте. Вскоре их шаги стихли где-то вдалеке, Итан остался один напротив тёмных фигур. Огонь ровно горел, вздымаясь высоко, отбрасывая блики на воду. Волны набегали на берег, и в этом шуме ему слышалась музыка – та самая, что играла много лет назад, когда Алина исполняло свой танец для него.
Оставшиеся мужчины – Танка, Кай, Нико, Пако, Хавьер, Луис, Диего, Карлос, Мигель – встали со своих мест, в их руках поблескивали лезвия ножей – они не прятали их, не делали тайны. Встали полукругом, глядя на Итана. Он не отводил глаз: смотрел каждому в лицо – с ними он делил хлеб и кров, с ними он охотился и сидел у костра, с ними растил детей и строил новый мир. В их лицах не было больше злобы, одна лишь скорбь предстоящей утраты.
Итан закрыл глаза: до его слуха донёсся треск костра да шум волн под ногами. Он сделал глубокий вдох, как бы готовясь к неизбежному, и они, тяжело ступая по песку, направились к нему…
69 ГЛАВА
Раннее утро встретило Чейза туманом, стелющимся над океаном. Он так и не уснул, сидел в гостиной, прислушиваясь к тишине, которая казалась неестественной после вчерашнего. И когда первые лучи солнца позолотили горизонт, он поднялся, накинул тёплую кофту и спустился к берегу.
Он знал, что увидит, знал с того самого момента, как они с Ткачикже разжали объятия и покинули берег, уйдя в темноту. Он понимал, когда оставил Итана одного с теми, кто должен был исполнить его последнюю волю. И всё равно ноги его тяжелели с каждым шагом, а сердце сжималось так, что, казалось, сейчас остановится.
Итан лежал на песке, на его груди алым цветком темнело кровавое пятно, такое же пятно окрасило песок, на котором он лежал. Руки его были откинуты в сторону, и волны слегка касались пальцев его левой руки. Чейз опустился на колени, долго глядел в это безжизненное лицо, в котором не читалась мука – только покой, который Итан не знал при жизни. Но, может быть, там, куда отправилась его душа, он, наконец, обрёл то, чего искал: прощение или забвение.
- Прости, брат мой, - прошептал Чейз, касаясь пальцами его ледяного лба, не уберёг тебя, не смог уберечь, - и, прижав голову Итана к своей груди, горько заплакал.
Вести о гибели Итана разлетелись по всей вилле со скоростью света. Алина узнала первой – Чейз сам пришёл к ней, не решаясь посылать кого-то другого. Она сидела на террасе, лицо бледное, грустное, и когда вошёл Чейз, она всё поняла по его выражению лица.
- Нет, - прошептала она, и это «нет» было таким же, как прошлым днём, но теперь оно ничего не могло изменить.
Она не плакала, просто стояла, глядя в одну точку, Чейз держал её за руку, чувствуя, как дрожат её пальцы.
- Он сам так пожелал. Мы не могли переубедить его. Никто не смог, - прошептал он.
- Я знаю, - проговорила она, из её глаз полились слёзы – тихие, горькие, долгожданные.
Ткачикже узнал от матери. Он молча выслушал, потом вышел в полном одиночестве на берег и долго стоял, глядя на океан. Он не плакал – он был сыном своего отца, но когда возвратился домой, глаза его были красными. Маргарита молча обняла его, прижалась щекой к его груди, и они стояли так ещё долгое время.
Остальные мужчины молчали. Они сделали то, что их просили, и теперь несли этот груз, как могли. Никто не спрашивал их о подробностях, никто не хотел ничего знать.
Тело Итана омыли, одели в чистую одежду – его любимую: рубаху из мягкой оленьей кожи, расшитой бисером, штаны из той же кожи, мокасины, изготовленные Алиной много лет назад. Алина самолично облачала его, не доверяя никому. Она приглаживала его седые волосы, заплетала их в две косы – как он любил, и шептала что-то на языке лакота, которому научилась когда-то от него.
- Ты обещал быть со мной до конца, - приговаривала она, гладя его остывшую руку, - и ты сдержал своё слово, просто по-своему.
Чейз и Ткачикже смастерили гроб из дерева, которое Итан недавно заготовил для починки крыши сарая. Алина постелила во внутрь его любимое одеяло – которое они принесли из гор по дороге к вилле. Положила рядом его трубку и амулет, который он никогда не снимал.
- Это пригодится тебе ТАМ, - сказала она, касаясь губами амулета, - защитит по дороге в вечность.
Место для похорон выбрали у кромки леса, там, где старые сосны поднимались к небу, а земля была мягкой и тёплой. Это было любимое место Итана: здесь он часто охотился в первые годы, здесь любил уединяться, когда тревоги одолевали его, здесь учил Ткачикже различать следы зверей и слушать тишину. Могилу копали все мужчины: молча, без лишних слов. Каждый ком земли, выброшенный наверх, был прощанием; каждый удар лопаты – шагом по ту сторону, куда ушёл брат.
К полудню всё было готово. Гроб опустили на верёвках, и Алина, стоя на краю, смотрела, как он медленно уходит вниз. Рядом с ней стояли дети, Маргарита держала Ткачикже за руку, её золотистые глаза были полны слёз.
- Мы так и не простились с ним, - прошептала она на ухо мужу, - я не успела сказать ему…
- Он знал, он всё знал, - ответил Ткачикже.
Чейз взял горсть земли, подошёл к могиле.
- Итан, брат мой, - молвил он, его голос дрожал от слёз, - ты был первым среди нас, ты научил нас оставаться людьми. Да, ты ошибался, как и мы все, но ты умел платить за ошибки, и мы никогда этого не забудем.
Он бросил землю, комья сухо ударились о крышку гроба. За ним подошёл Танка, потом Пако, Хавьер, Луис, Мигель, Диего, Карлос, Кай и Нико – все, кто когда-то сидел с Итаном у костра в степи и ждал, когда маленькая светловолосая женщина подойдёт к ним и изменит их жизнь навсегда.
Алина подошла к краю могилы последней. Она долго так стояла, сжимая в руке горсть земли, и глядела вниз, туда, где отныне лежали останки её первого мужа отца её сыновей, её первая любовь и её боль.
- Ты был счастлив. Ты осознал это в конце – и это самое главное, - тихо самой себе прошептала она.
Она бросила землю и отошла, уступая место тем, кто будет засыпать могилу.
Когда всё кончилось, когда последний ком земли лёг на свежий холм, а ветер унёс последние слова прощания, они ещё некоторое время стояли у старой сосны и смотрела на крест, который Ткачикже сколотил из двух сосновых досок. На кресте было вырезано имя: «Итан, сын народа лакота. Муж. Отец. Брат».
Алина приблизилась к Чейзу, опёрлась на его руку.
- И что теперь? – спросила она.
- Теперь будем жить, как он хотел, - ответил тот.
- Он желал видеть нас счастливыми.
- Значит, будем счастливы – ради него и памяти о нём.
Они направились к дому. За ними шли дети, мужчины, а позади, у кромки леса, возвышался холм свежей земли и сосны, что будут шуметь над ним вечно.
Итан ушёл, но он остался в каждом из них – в Алине, которая до конца дней своих будет вспоминать его поцелуи и слёзы, в Ткачикже, что станет таким же мудрым сильным, в Абрахаме, который унаследовал его красоту, в Маргарите, простившая его и тем спасшая себя. Он остался в песнях, которые поют у костра, в историях, в каждом новом дне, которые они проживают.
Он был счастлив. Он осознал это в конце и того оказалось достаточно.
70 ГЛАВА
Полгода – шесть месяцев, как не стало Итана. Алина перестала считать дни почти сразу – слишком уж тяжело было отсчитывать время, которое он больше не проживёт с ними. Но у неё появилась странная привычка часто всматриваться в луну: когда луна становилась полной и круглой, она подходила к окну и вглядывалась в неё, пока та не начинала расплываться в слезах. Потом слёзы кончились, уступив место тихой, ноющей боли, что поселилась где-то под сердцем и не уходила.
Боль не притупилась – она просто стала другой: не острой, не режущей, а глубокой, как океан, и такой же привычной. Алина со временем научилась жить с ней – просыпаться, когда за окном светает, варить кофе, который он любил, смотреть как смеются дети, играют на пляже. Она научилась заново улыбаться, не чувствуя вину за эту улыбку, и даже радоваться – маленьким сюрпризам, которые дарила жизнь каждый день.
Чейз оставался рядом с ней. Он не пытался заполнить пустоту, оставленную Итаном – он просто был: молчаливый, надёжный и любящий. Он брал её за руку, когда она глядела в окно, обнимал её, когда она просыпалась по ночам от того, что показалось – кто-то вошёл, кто-то позвал. Он никогда не спрашивал, о чём она думает, он всё знал без слов.
Постепенно жизнь на вилле вошла в свою колею. Дети росли, юноши и девушки присматривались друг к другу, готовясь к будущим бракам. Ткачикже и Маргарита теперь жили в своём собственном доме по соседству, и их счастье стало тем маяком, что светит всем остальным. Абрахам, красивый как сказочный принц, привлекал взгляды девушек, но пока ни на ком не останавливался. Эсперанса писала стихи, и её тетради переходили из рук в руки. Адам помогал отцу на охоте, в нём уже чувствовалась та спокойная сила, что была у его родителя.
Мужчины по-прежнему собирались у костра, пели песни, рассказывали истории, но одно место – то, где всегда сидел Итан – оставалось пустым: никто не смел занять его, просто оставили как напоминание, как память. Алина иногда садилась туда, и тогда все замолкали. Она улыбалась, говорила: «Продолжайте», и вечер шёл своим чередом, но в её глазах что-то мерцало – то, чего не могли объяснить даже самые мудрые.
Каждый вечер, когда солнце садилось за океан и на небе загорались первые звёзды, Алина подходила к окну, вглядывалась в темноту, и в её взоре было что-то напряжённое, ожидающее.
Чейз видел её состояние, замечал, как она стоит у окна, положив руки на подоконник, как ветер шевелит её поседевшие волосы, как в глазах отражается небо. Он не мешал, только знал, что она чего-то ожидает.
- Чего ты всё ждёшь? – спросил он однажды, не выдержав гнетущего напряжения в спальне, что нависло над ними.
Она долго так молчала, уставившись во тьму, затем произнесла не своим голосом:
- Не знаю. Но я чувствую, что что-то должно произойти вот-вот, что-то такое, чего не возможно объяснить словами.
Он подошёл к ней, встал рядом и тоже посмотрел во тьму. Океан шумел, звёзды мерцали, где-то в дальнем саду прокричала ночная птица – ничего необычного.
- Может быть, это душа Итана даёт о себе знать? – как бы самому себе сказал Чейз.
Алина покачала головой.
- Нет, не он, но что-то иное, это другое должно изменить нашу жизнь. Я не знаю, что, но предчувствую – оно близко.
Чейз обнял её, прижав к себе.
- Что бы это ни было, мы справимся – как всегда справлялись вместе.
- Я знаю, Чейз, но всё же страх одолевает меня, но не от того, что произойдёт, а того, что я не понимаю, не знаю, когда сие случится.
Он поцеловал её в щёку, и они продолжили так стоять ещё долгое время, глядя на ночной берег.
В ту ночь Алине приснился сон. Она стояла на берегу, океан был спокойным, гладким как зеркало, над водой висела луна, и её свет стелился серебряной дорожкой к горизонту. И вдруг с неба полил яркий, ослепляющий свет, вокруг раздавались нечеловеческие голоса, принадлежавшие неизвестным существам, о которых никто ничего не ведает. Алина испугалась и резко пробудилась, где-то в груди бешено колотилось сердце, а руки дрожали так сильно, что она не могла унять их. Рядом тихо дышал Чейз, но она не стала будить его. Села на кровати, прижала ладони к груди, пытаясь успокоить дыхание. Сон был слишком ярким, настоящим. А голоса – не один, много, они переплетались, звучали то с одной стороны, но с другой, но слова были одни и те же: «Нынешней ночью ты должна собрать всех мужчин и выйти на берег. ОНИ будут ждать».
Она думала, что это просто кошмар, что стоит открыть глаза – и всё исчезнет, но голоса продолжали звучать в её голове и наяву, настойчиво, спокойно, неумолимо. «ОНИ будут ждать». Алина закрыла лицо руками, прошептала: «Кто вы? Чего хотите?» Но ответа не последовало, только шум прибоя за окном и мерный стук собственного сердца.
Она больше не смогла заснуть, сидела у окна, глядя, как луна медленно плывёт по небу, как гаснут звёзды одна за другой, как небо на востоке начинает светлеть. И всё то время голоса не замолкали: они стали тише, но не ушли – они ждали.
За завтраком Алина было непривычно молчалива. Чейз несколько раз взглянул на неё, но ничего не стал спрашивать – знал, что скажет, когда будет готова. Дети о чём-то болтали, Хавьер делился очередной историей, Пако допивал свой кофе: всё было как всегда, и только Алина сидела, сжимая кружку с чаем, глядя в одну точку.
Когда тарелки опустели, а разговоры пошли на убыль, она поднялась со своего места и проговорила:
- Мне необходимо вам кое-что сказать, - голос её дрожал, но звучал неожиданно твёрдо.
Все взгляды обратились к ней.
- Сегодня ночью я жду вас на берегу – всех мужчин.
- Зачем? – поинтересовался Хавьер, непонимающе глядя на неё.
- Я не знаю, но вы должны прийти – то воля высших сил.
В комнате воцарилась тишина, Чейз приподнялся, подошёл к ней.
- Алина, что случилось? Ты вся дрожишь.
- Мне приснился странный сон, - молвила она, глядя ему в глаза, - и эти голоса… Они не замолкают. Они сказали, что сегодняшней ночью мы обязаны быть на берегу – ОНИ будут ждать.
- Кто это – ОНИ? – спросил Танка.
- Того не знаю, но чувствую – это важно, это то, чего я ожидала все последние месяцы. Прошу вас, - она обвела глазами каждого, - придите, не оставляйте меня одну.
Мужчины переглянулись. Чейз кивнул первым.
- Мы придём. Все придём, - ответил он, не задавая больше никаких вопросов.
71 ГЛАВА
Когда луна поднялась высоко над океаном, все они: Алина, Чейз, Танка, Кай, Нико, Хавьер, Луис, Диего, Мигель, Карлос, Пако спустились к берегу, лунный свет заливал песок холодным, серебристым светом. Океан был спокоен, почти не слышался шум волн – лишь лёгкое дыхание прибоя, словно сама природа затаила дыхание в неизвестном ожидании.
Мужчины брели молча, Алина вела их, и в её белом платье, с распущенными волосами она казалась призраком, сошедшим с древней картины. Чейз шёл рядом с ней, за ними Танка, потом Пако, Хавьер, Диего и остальные. На берегу Алина остановилась, повернулась к ним.
- Ждите, - произнесла она, - я не знаю, что должно случиться, но мы обязаны быть здесь в эту минуту.
Они уселись на песок, у самой кромки воды, никто не разжигал костёр – в этом не было нужды. Лунный свет был настолько ярок, что они видели лица друг друга, видели, как блестят глаза Алины, устремлённые вдаль. Она стояла у воды, ветер играл с её волосами. Время шло. Тишина становилась всё глубже: казалось, всё вокруг замерло, ожидая чего-то.
В друг Алина вздрогнула и прошептала:
- Смотрите, - и указала на небо.
Над океаном, там, где луна касалась горизонта, появился свет. Сначала он был едва заметен, но с каждым мгновением становился ярче, разгорался, переливаясь серебром и золотом, он будто бы явился не со стороны океана, не с неба, где обычно зажигаются звёзды, а в той её чёрной пустоте, куда человеческий взор никогда не проникал. Сначала это было похоже на мерцание – едва заметное, дрожащее, как далёкая звезда, но постепенно оно разрасталось, становилось ярче, шире, захватывая всё больше неба, пока звёзды не начали гаснуть одна за другой, словно уступая место этому новому, невиданному свету.
Алина вдруг почувствовала, как что-то изменилось, воздух стал другим – плотнее, тяжелее, словно бы сама атмосфера сгустилась над их головами. Все в страхе подняли взоры к небу: свет уже не был ни точкой, ни пятном, это был огромный сияющий шар, медленно спускающий и озаряющий всё вокруг серебристым, неземным сиянием. Океан засветился, песок заблестел, лица людей стали бледными, почти прозрачными в сим неестественном свете. Постепенно вспышка стала невыносимой, лучи били в глаза, заставляя щуриться, отбрасывая резкие тени на песок. Алина прикрыла лицо ладонью, но продолжала смотреть – она не могла отвести взгляда – что-то ей казалось в этом сиянии до боли знакомым – и совершенно чужим одновременно. Секунда, другая, третья. Темнота вновь сомкнулась, но не та, что прежде: в ней пульсировал свет – ровный, глубокий, живой.
Когда все они привыкли к ярким вспышкам, то узрели то, что привело их в страх и изумление. К ним медленно, величественно опускался корабль, и с каждым мгновением становясь всё больше, заполняя собой видимое пространство. Он не издавал ни единого звука – только свет: ровный, серебристый, переливающийся как северное сияние. Воды под ним взволновалась, завертелась воронкой, но волны больше не бились о берег – они будто замерли.
Алина смотрела, не в силах отвести взгляда. Рядом с ней стоял Чейз, крепко сжимая её пальцы. Чуть поодаль встал Мигель, его дыхание было частым, прерывистым. Все они – Алина и мужчины глядела вверх, в их глазах отражался свет, которого никто из них никогда не видел.
Корабль коснулся воды: легко, бесшумно, будто не был космическим кораблём, а пушинкой, опустившейся на гладь океана. Воронка исчезла, вода успокоилась и наступила тишина – такая глубокая, что каждый слышал биение собственного сердца. А потом открылись шлюзы – плавно, беззвучно. Корпус корабля словно бы расплавился в одном месте, и из него начала формироваться арка, переходящая в трап; он опускался к воде, но не касался её – замирал в воздухе, переливался тем же серебристым светом, что и весь корабль. И по этому трапу, лёгкие, как ветер, начали спускаться ОНИ – пришельцы.
Первым выступил тот, кто, казалось, был главным среди них. Он был выше всех – ростом далеко за два метра, в его облике было столько величия, что люди на берегу невольно опустили головы, но они не могли не смотреть.
Существа обличием были подобны людям – и в то же время совершенно иными: их лица, удлинённые, бледные, светились изнутри той самой красотой, для которой у человеческого языка не находилось слов. Большие, миндалевидные глаза – тёмные, как сама ночь, взирали на мир с любопытством и печалью, с мудростью, которая была старше всех звёзд. Длинные, абсолютно белые волосы струились по плечам и спинам, переливаясь в свете корабля, словно жидкое серебро. Они были одеты в золотистые плащи, ниспадающие до самих ступней, с высокими воротниками, подчёркивающие изящество их длинных шей. На голове у каждого сверкал обруч – тонкая, филигранная работа, которую не смог бы создать ни один человек, и в этих обручах пульсировал тот же свет, что и в самом корабле, и казалось, что через них они чувствуют друг друга и весь мир вокруг.
Все они были прекрасны – не человеческой красотой, что бывает разной: яркой или скромной, бросающейся в глаза или тихой. Их красота заключалась в неземном, абсолютном совершенство. Глядя на них, хотелось плакать – от восторга, от осознания собственного несовершенства, от того, что такое вообще существует.
Алина замерла, ей казалось, будто она видит сон – тот самый, что снился ей всю жизнь, но который она никогда не могла вспомнить поутру. Эти лица были ей знакомы, как бывают знакомы лица, виденные в раннем детстве, когда мир был ещё большим и полным чудес.
- Кто вы? – прошептала она, но слова не вышли – только движение губ.
Существа спустились на воду и пошли по ней, как по твёрдой земле. Серебристый след оставался за каждым шагом, таял, превращаясь в светящуюся дымку, которая затем оседала на песке. Они приближались, и люди на берегу чувствовали, как воздух меняется вокруг – становится чище, прозрачнее.
Первый остановился напротив Алины. Он взирал на неё долго, очень долго, в его огромных тёмных глазах она видела отражение своей жизни – от той ночи в степи до этого самого мгновения.
- Мы ждали сего часа, - проговорил ОН, и его голос был подобен музыке, он звучал не снаружи, а изнутри, в самом сердце, его слова понимали все, хотя ОН не говорил ни на одном из человеческих языков, - мы наблюдали за тобой, Алина. За всеми вами.
- Это вы… вы те, кто создал волшебный цветок? – не веря своим ушам, воскликнула она, голос её обрёл, наконец-то, силу.
- Да. Мы желали посмотреть, что выберет человек, когда ему дадут абсолютную власть над миром, и ты выбрала идти за собственными страстями в угоду желаний – столь же порочных, сколько и грешных. Ты погубила всё человечество ради одного – остаться единственной женщиной в мире, завладеть всеми сокровищами, что есть на земле, хотя все богатства здешнего мира принадлежат не свету, а тьме. Все мы – создания Бога, Который сотворил Вселенную, населив её живыми существами и наделив их бессмертной душой. Все мы – жители иных Галактик, верим в Бога и точно следуем Его законам, и лишь только вы, люди, созданные по Его образу и подобию, попрали Высшие Законы, вы сеяли и сеете грехи и беззакония ваши. Когда-то, давным-давно, Бог очистил землю от безбожных каинитов, отдав всю землю праведнику Ною и его семейству. И много-много скорбей и горестей причинили его потомки себе подобным, а ныне великая грешница попрала заповеди, ведя жизнь в блуде и имея много мужей: какой стыд! Во веки веков был и остаётся закон: одна женщина для одного мужа и один муж для одной женщины; а многожёнство, многомужество – есть великое беззаконие и большой грех. Сегодня мы прибыли к вам, дабы очистить эту землю от скверны и грешников, оставив лишь тех, чьи сердца не запятнаны греховными помыслами. Ты, - он взглянул на Алину, - и вы все, кроме одного Чейза, - ОН обвёл взглядом мужчин, - умрёте. Ты, Чейз, останешься жить и передашь всю свою духовную мудрость следующим поколениями.
Алина молитвенно сложила руки, моля о пощаде – не для себя, для других, но было уже слишком поздно, ОН не внял её слезам, велев приблизиться к нему. И когда она сделала несколько неуверенных шагов, пришелец тихо молвил:
- Не бойся, твоя смерть будет быстрой и безболезненной, - в его кулаке появился необычной формы нож, не оставляющий на лезвии следы крови.
Несколько секунд – и ОН вонзил острие неземного ножа в грудь Алины – туда, где билось сердце. В миг её тело замерло, глаза остекленели, будто бы её покрыл толстым слоем лёд, и она замертво упала на песок, под ней разлилась тёмно-красным цветком кровь. Все люди ахнули, кто-то в ужасе издал стон, кто-то всхлипнул, и только Чейз стоял как истукан, горло его сдавил тугой комок рыданий, всё происходящее расплывалось словно в каком-то страшном сне, откуда он бежал, но не мог укрыться.
ОН спокойно взирал на людское горе – исполнение законы было превыше всего. ОН дал знак: два инопланетянина в серебристых касках, закрывающих верхнюю часть лица ступили вперёд, вытянули руки в сторону людей – на их тонких белых пальцах красовались необычные браслеты в виде колец – несколько мгновений и из этих колец вырвались огненно-зеленоватые тонкие лучи – не то лазера, не то неземного тока, и эти лучи обволокли тела Танки, Кая, Нико, Хавьера, Луиса, Диего, Мигеля, Карлоса и Пако, но не сожгли – это был необычный лазер, он оставлял внешнюю оболочку, сжигаю нутро. Весь пляж окатил громкий, душераздирающий крик боли: люди чувствовали, как лучи жгут их внутренности, как в жилах закипает кровь. Экзекуция длилась меньше минуты, но для Чейза казалось, что минула целая вечность. Он видел, как один за другим падали замертво его братья названные: Кай, Нико, Хавьер, Луис, Мигель, Танка, Пако, Карлос, Диего – руки распластаны в стороны, глаза с расширенными зрачками так и остались открытыми в предсмертном ужасе.
Совершив то, что должны были сделать, пришельцы также бесшумно поднялись на борт космического корабля. За ними медленно, расплываясь, закрылись шлюзы. Чейз остался один на ночном берегу, руки его обессиленно опущены вдоль тела, у ног лежат те, кого он любил – вся жизнь его, вся безграничная любовь.
Корабль медленно, величественно поднимался над океаном. Его серебристый свет становился всё слабее и слабее, постепенно превращаясь в точку, в звезду, в воспоминание. Чейз взглянул вверх, не в силах ни кричать от боли, ни плакать. Глаза его оставались сухими, но лицо – бледное, застывшее – было страшнее любых слёз.
72 ГЛАВА
Чейз возвращался к дому медленно, словно каждый шаг давался через силу. Ноги не слушались, стали тяжёлыми, одеревенелыми, будто песок под ними превратился в камень. Он не плакал. Океан стих, даже на мелкая мошкара куда-то исчезла – мир замер в трауре, который невозможно было выразить словами.
Когда он вошёл в гостиную, его встретили взгляды, полные страха и надежды. Маргарита стояла у окна, прижимая к себе Чейза-младшего; рядом с ней Эсперанса, Лили, Мария, Сара, Адам, Абрахам и другие. Они ждали – ожидали слова, которые объяснят отсутствие остальных: почему не вернулись их мать и отцы?
Чейз остановился в дверях; мутным, ничего не видящим взором обвёл комнату, и в его сознании вдруг с неумолимой ясностью проступило: теперь он один за всех в ответе. Все эти дети – испуганные, растерянные, осиротевшие – в одно мгновение стали его – его долгом и надеждой.
- Их больше нет, - проговорил он каким-то странным чужим голосом, глухим, как подземный гул, - но есть мы, и мы будем жить – ради них.
Маргарита всхлипнула, прижалась к Ткачикже. Он обнял её, не говоря ни слова. Остальные хранили тяжёлое молчание. Ночь тянулась долго – очень долго, никто не сомкнул глаз.
Утро пришло серое, без обычного золотого света. Небо затянули тяжёлые облака, океан казался свинцовым, и ветер дул с севера, принося с собой запах хвои и печали. Чейз и Ткачикже вышли на берег – они торопились, чтобы найти тела родных целыми. Они чуть не опоздали: над берегом с громкими криками кружила большая стая чаек, радуясь долгожданному пиру, когда можно будет отведать кусок человеческой плоти, и их огромные крылатые тени скользили по телам усопших. Чейз взял камень, бросил его с размаху в птиц, чайки испуганно отлетели в сторону, гневаясь на него за то, что не дал полакомиться ещё свежим мясом.
Ткачикже следовал за ним; оба хранили молчание, но зная, что следует делать. В тот же день они отправились в лес собирать дрова – туда, где когда-то Итан учил Ткачикже ставить силки и слушать тишину. Каждое полено, каждая ветка отдавалась в руках тяжестью, которую невозможно было выразить словами. Они трудились молча, не глядя друг на друга, и только когда последнее бревно легло на место, Чейз выпрямился и произнёс:
- Детям не следует знать всего, они и так уже настрадались. Пусть помнят их такими, какими те оставались при жизни.
Ткачикже кивнул – он понимал.
Тела уложили на высокий настил из досок. Чейз сам носил их – Алину, Хавьера, Диего, Луиса и остальных. Он носил их на руках, и каждый раз, опуская тело на дерево, чувствовал, как внутри него что-то обрывается. Он больше не плакал – слёз не было – только глухая, всепоглощающая боль.
Маргарита и остальные девушки принесли цветы – последние, что цвели в саду: белые лилии, алые бугенвиллеи, нежные орхидеи. Они украсили настил, и в сером дне эти цветы казались островками света, которые никогда больше не погаснут.
- Мы готовы, - тихо молвил Чейз, когда все приготовления были закончены.
Все вышли на берег. Дети – почти взрослые, высокие, встали полукругом, с растерянными взорами, держась за руки. Маргарита сжимала ладонь Ткачикже, Эсперанса прижималась к Адаму, Лили и Мария обнимали Сару. Чейз-младший глядел на происходящее с широко раскрытыми глазами.
Чейз взял факел, Ткачикже другой. Они приблизились к настилу с двух сторон, и на мгновение их взгляды встретились: в этом взгляде таилось всё, что было – прощание, обещание, принятие. Факелы коснулись сухой соломы. Огонь вспыхнул мгновенно, жадно лизнул доски, пополз вверх, охватывая тела.
Девушки закричали, заплакали, но никто не двинулся с места. Они стояли, глядя, как пламя поднимается к небу, как искры летят в свинцовые облака, как исчезают в огне те, кто до недавнего времени были их целым миром.
Чейз взирал, не отрываясь. Он видел, как обугливаются тела, становятся тёмными, как меняются очертания любимых, дорогих сердцу людей. Видел, как пламя пожирает прошлое, оставляя после себя только пепел и память. Его лицо было каменным, лишь руки, сжимающие факел, дрожали. Ткачикже стоял рядом, в его глазах тоже не было слёз. Он был сыном Итана и Алина, и он знал: сейчас не время показывать слабость. Сейчас время быть сильным – для всех живущих.
Огонь горел долго. Когда последние искры угасли, когда от настила осталась только чёрная земля да серый пепел, Чейз обернулся к остальным.
- Назад дороги нет, - твёрдым как скала голосом сказал он, - их больше нет с нами, но есть мы, мы всё ещё живы, и у нас будут силы построить новый мир заново – ради тех, кто ушёл и тех, кто придёт после нас.
Он взглянул на Ткачикже, на Маргариту, на всех детей, которым он отныне стал отцом.
- Это конец прошлой жизни, - продолжил он, - и начало новой. Мы построим её вместе, как они учили нас, как они того желали.
Маргарита шагнула вперёд, взяла отца за руки.
- Мы справимся, ты не один – знай это, - молвила она.
Чейз посмотрел на неё – свою дочь: такую сильную, такую похожую на мать.
- Я знаю. Мы все справимся.
Они повернули в сторону дома – медленно, устало шли обратной тропой. Позади оставался пепелище, впереди ждала новая жизнь, которую требовалось построить с нуля. У них не было ничего, кроме памяти и любви друг к другу. Но того было достаточно, чтобы обрести счастье.
73 ГЛАВА
Ночь стояла плотная, безлунная. Звёзды, казалось, потускнели, не желая быть свидетелями того, что должно было свершиться. Чейз стоял перед виллой – той самой, где прошли десятилетия его жизни, где он любил и терял, где родились его дочь и сын и где нашли свой покой те, кого он больше никогда не увидит. Глубокий капюшон скрывал его лицо, но те, кто стоял позади, знали – оно так же каменно, как и их сердца.
За ним – Маргарита и Ткачикже, держащиеся за руки. За ними остальные: Адам, Абрахам, Лили, Мария и другие, Чей-младший стоял рядом с отцом – так мальчик меньше волновался. У всех за плечами были мешки – самое ценное, что удалось собрать за те часы, что оставались до прощания: книги, одежда, несколько безделушек на память; всё остальное оставалось здесь, чтобы сгореть дотла.
Чейз разложил вокруг главного входа сухую солому и хворост, собранный в лесу, травы, что быстро вспыхивают и горят жарко, предметы, которые пламя поглотит без остатка. Он проделывал это медленно, тщательно, словно совершая священный ритуал. Это и было священным – прощание с прошлым, которое не должно тянуть за собой.
Сердце его сжимала ноющая, давящая боль. Она отнимала последние силы, делала руки тяжёлыми, а дыхание – коротким, но он не мог позволить себе слабость: не сейчас, не перед ними. Он обернулся. Дети смотрели на него, и в их глазах он читал ту же боль, что терзала его самого. Они всё понимали, они чувствовали то же самое. Это место, где они родились и выросли, где смеялись и плакали, где прощались с матерью и отцами – больше не могло быть их домом. Пускай мёртвые спят в покое вечным сном. Живым нужно идти дальше.
Чейз поднёс факел к соломе, рука не дрогнула. Огонь вспыхнул мгновенно, жадно, будто ожидал сего мгновения. Солома занялась с треском, пламя побежало в разные стороны, лизнуло стены, обволокло массивные колонны, что столько лет держали этот дом. Жёлто-красные языки пламени взметнулись вверх, осветив всё вокруг – лица детей, их мешки за спиной, их испуганные, но решительные глаза.
Чейз стоял и смотрел, лицо его оставалось каменным. Он не плакал, слёз не было – только тихая, всепоглощающая пустота, которая росла в груди, вытесняя всё остальное. Он не думал ни о чём, не позволял себе думать, он просто перелистывал страницу своей жизни – самую длинную, самую важную – ту, где была Алина, где были друзья, ставшие родными, где была любовь, пережившая всё.
Пламя мерцало бликами на его смуглом лице, на высоких скулах, на глубоких морщинах, которое время вырезало у глаз. В этих бликах, в этом огне таилось всё – и его молодость, когда он впервые увидел Алину у костра, и годы ожидания, и счастье, что обрёл, и боль, которая стала его вечным спутником.
- Пора, - сказал он, не оборачиваясь. Голос его был глух, но твёрд. – Следуйте за мной. Мы найдём новое место, теперь уже навсегда.
Он повернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. Дети двинулись за ним – Маргарита и Ткачикже первыми, потом остальные. Они поднимались на косогор, к лесу, и с каждым шагом огонь позади становился всё ярче, всё выше. Лили, шедшая последней, вдруг остановилась, обернулась и воскликнула:
- Глядите!
Все замерли. Внизу, в долине, вилла горела уже вся. Пламя бушевало, вырываясь из окон, облизывая стены, поднимаясь к небу огромным факелом. Крыша обвалилась с грохотом, который донёсся и сюда, на косогор. Искры взлетали в ночное небо, рассыпаясь огненным дождём. Скоро обвалится и второй этаж, и всё, что было некогда их жизнью, превратится в пепел.
Чейз украдкой взглянул вниз – один раз, на миг. Увидел, как огонь пожирает колонны, под которыми он когда-то стоял с Алиной, глядя на закат. Увидел, как рушатся стены, где звучали голоса детей, где Пако готовил кофе, а Хавьер рассказывал истории. Увидел, как исчезает мир, который он знал.
Душа его рвалась на части, но он не остановился, не позволил себе замереть, не позволил смотреть дольше, чем нужно. Он медленно побрёл дальше, уводя за собой остальных. Дети шли следом, и никто больше не оборачивался.
Внизу ревело пламя, вверху мерцали звёзды – а между ними, по склону, шли люди, у которых больше не оставалось ничего, кроме памяти, любви и друг друга.
- Мы справимся, - проговорил Ткачикже, поравнявшись с Чейзом.
- Да, справимся, - подтвердил тот.
Они брели в темноту, оставляя за спиной огонь, который сжигал прошлое. Впереди была новая жизнь: неизвестная, пугающая, но своя. А позади, в долине, догорала вилла: догорала обитель любви, счастья и страданий. Догорала история, которую никто не сможет переписать.
Чейз шёл вперёд, и в его глазах больше не было огня – была только решимость и надежда – та самая, которую когда-то принесла в этот мир маленькая светловолосая женщина с зелёными глазами, та, что навсегда осталась в его сердце.
ЭПИЛОГ
С тех пор прошло много лет. Чейз стал патриархом – мудрым, седым, с руками, что помнили каждую страницу прожитой жизни. В своём шатре, при свете тусклой свечи, он заканчивал главную книгу – ту, что должна была остаться после него детям, внукам и всем последующим поколениям, что придут следом. Он писал о любви и боли, о выборе и искуплении, о тех, кто ушёл, но остался в памяти. «И спустились в мерцающем свете ангелы возмездия, и поразили их горящими лучами… Их тела поглотил погребальный костёр, и отныне всё стало иным», - вывела рука последние строки. Точка. Всё.
Он вышел из шатра и зажмурился от солнца. Зелёная трава стелилась до самого леса, в воздухе пахло смолой и свежим деревом. Дети и внуки – их было уже много, возводили дома для своих семей. Топоры стучали, люди перекликались, и в этом шуме Чейзу слышалась музыка, которую он так любил когда-то. Он смотрел на них и сердце его наполнялось гордостью. Здесь, на этом месте, через десять лет вырастет посёлок, через тридцать – маленький город, а через сто – может быть, целый мир: мир, который они строят сейчас, мир, где их будут помнить.
Он взял посох, накинул на голову плат и повёл отару в горы, на альпийские луга. Шёл медленно, разминая старые кости, но душа его была легка. Он любил эти уединённые дни, когда можно было остаться наедине с небом, с облаками, с тишиной. Овцы щипали траву, ветер шевелил седые волосы, и Чейз глядел в вышину, где медленно плыли белые гряды.
И вдруг сквозь годы, сквозь время, до него донёсся голос – тихий, знакомый, как дыхание. «Когда я смотрела на облака, я видела души умерших», - говорила Алина когда-то на берегу океана. Чейз всмотрелся в небо, и ему показалось, что в причудливых очертаниях облаков он узнаёт их. Вот Итан – высокий, стройный, с гордой осанкой. Вот Алина – маленькая, светловолосая, та, что изменила всё. А рядом Луис, Хавьер, Диего, все, кто ушёл той ночью, все, кто остался в сердце. На миг Чейзу почудилось, что они улыбаются ему, и он улыбнулся в ответ.
- Я люблю вас, - сказал он тихо, - я помню.
Облака плыли дальше, таяли, превращались в новые фигуры. А Чейз стоял на лугу, опираясь на посох, и чувствовал, как время отпускает его. Всё, что должно было случиться, случилось. Всё, что нужно было сделать, сделано.
А внизу, в долине, росли новые дома. Стучали топоры, смеялись дети, и жизнь продолжалась. Через века люди построят большие города, заполнят собою всю землю и, может быть, в суете они забудут эту историю. Но она останется – в книге, написанной старым пастухом, в памяти тех, кто передаст её дальше.
Чейз вздохнул полной грудью, поправил плат и повёл отару дальше, к свежей траве и чистому небу. Впереди был ещё один день – день, который он проживёт с благодарностью.
2026 год.
Новая земля
© Copyright: Лейла Элораби Салем, 2026
Свидетельство о публикации №226051501462
Свидетельство о публикации №226051501462
Рецензии