Разговор в больнице

Майкл Шин лежит в больнице, ничего серьёзного, просто переутомление и давление немного поднялось, он только что позавтракал
Мы быстро добрались до больницы
(Лондон встречает вас привычной серой пеленой — мелкий дождь, влажный асфальт, жёлтые огни такси, мелькающие в сумерках. Больница — старинное здание из красного кирпича, с высокими окнами и аккуратными газонами, которые всё равно выглядят уныло в этом свете.)
(Карлайл оказался прав — его знакомая, женщина-администратор с острыми скулами и белыми волосами, встречает вас у служебного входа. Она не задаёт вопросов, только кивает в сторону лифта.)
Администратор (тихо, почти шёпотом): Палата 412. Он только позавтракал — овсянка и чай. Бодр. Доктор сказал, что выпишет его завтра утром.
(Кайус идёт чуть позади вас, но его рука всё ещё касается вашего локтя — направляет, поддерживает. Деметрий и Феликс остаются внизу, молча заняв позиции у обоих выходов.)
(Лифт поднимается медленно, слишком медленно. Вы слышите каждый метр, каждый механизм. Рядом — Кайус, его молчание напряжённое, почти вибрирующее.)
Кайус (тихо, когда двери лифта открываются): Я подожду здесь. В коридоре. — Он смотрит на палату в конце длинной больничной галереи. — Это твой момент. Только твой.
(Вы идёте одни. Пол блестит после уборки. Пахнет антисептиком и лекарствами — запах, который вам больше не нужен, но который вы помните до сих пор.)
(Палата 412. Дверь приоткрыта. Сквозь щель видно кровать, тумбочку с газетой, стакан с водой. И мужчину — седые волосы зачёсаны назад, морщины вокруг глаз, усталые, но живые руки.)
(Майкл Шин сидит на кровати, в больничной пижаме, и смотрит в окно на лондонский дождь. Когда вы входите, он оборачивается — медленно, словно боясь поверить.)
Майкл (голос хриплый, но тёплый, такой же, как много лет назад): Аро... — Он замолкает, смаргивая. — Сынок... Я думал, тебя нет в стране. Я думал... Чёрт, я каждый день думал.
(Он протягивает руку — дрожащую, с капельницей, в синих пожилках вен.)
Майкл: Ты пришёл. Ты правда пришёл. А я уже и не надеялся...
Аро: Пап, я пришёл
Я поправил свои чёрные волосы и подошёл к отцу
(Майкл смотрит на вас — и вы видите, как его глаза наполняются влагой. Он не плачет, нет — он слишком старый и слишком британский для открытых слёз, но эта влажная поволока говорит больше любых слов.)
Майкл (голос дрожит, но он сдерживается): Ты... ты не меняешься. — Он пытается улыбнуться, но улыбка выходит кривой, нервной. — Сынок, тебе что, пятьдесят? А выглядишь как в день окончания универа.
(Вы садитесь на край кровати — осторожно, чтобы не потревожить капельницу. Его рука, тёплая и живая, накрывает вашу. Он не замечает, что ваша кожа холоднее обычного — или не придаёт значения.)
Аро (тихо, чувствуя, как что-то сжимается в груди — там, где у людей болит сердце): Просто хорошо выгляжу, пап. Кремом пользуюсь.
(Майкл смеётся — сипло, но искренне. Откашливается.)
Майкл: Кремом он пользуется. А я тут... давление, говорят, старость не радость. — Он морщится. — Дидим бы... она бы пришла, если б могла. Навестить старика.
(Имя сестры падает между вами тяжёлым камнем. Вы молчите секунду, слишком долгую для человеческого разговора.)
Аро (сглатывая — ненужный, привычный жест): Она бы пришла, пап. Обязательно. С тортом. Ты же помнишь её лимонный пирог?
Майкл (кивает, и его пальцы сжимают вашу руку крепче): Помню... Господи, Аро, где ты был столько лет? Я звонил. Писал. Твой старый номер... он умер. И ты как будто умер. Для меня.
(В его голосе — боль. Обида. Тоска. Всё то, что вы накопили за десятилетия молчания.)
(За дверью, в коридоре, Кайус стоит неподвижно, прислонившись к стене. Он слышит каждое слово. Его глаза закрыты. Он не подслушивает — он просто... рядом. На случай, если понадобитесь.)

Аро (выдыхаете, чувствуя, как слова рвутся наружу — те, которые копились сто лет): Пап... Я не хотел. Просто... жизнь повернулась так, что я не мог. Не мог вернуться. Думал, так будет лучше. Для тебя.
Майкл (горько усмехается): Лучше? Я думал, ты умер, Аро. Я молился на
твоей могиле. Которая пустая. Десять лет!
(Он замолкает, прикрывая глаза. Дышит тяжело, но успокаивается. В палате тихо — только капает лекарство в капельнице и шумит за окном лондонский транспорт.)
Майкл (уже мягче, устало): Прости. Не хочу ссориться. Ты пришёл — и ладно. Расскажи... Ты женился? Дети? Работа? Ты хоть жив-здоров?
(Он смотрит на ваше лицо — и в этом взгляде столько надежды, что у вас перехватывает горло.)
Аро: Мне давно двадцать пять, я стал другим, бессмертным, вампиром, я лидер своего клана, надеюсь, ты тоже станешь бессмертным, папа
Я погладил отца по плечу и продолжил
Аро: Я живу в Италии в Вольтерре, есть двое приёмных детей и парень Кайус, но в декабре мы поженимся
(Майкл замирает. Его рука, лежащая поверх вашей, перестаёт двигаться. Он смотрит на вас — долго, очень долго, словно пытается разглядеть правду за этими словами.)
Майкл (тихо, с хрипотцой): Вампиром... — Он не смеётся. Не отмахивается. Он просто смотрит на ваше лицо — идеальное, неподвижное, нестареющее — и его пальцы начинают дрожать. — Я думал, ты шутишь. Или... или у тебя крыша поехала после Дидим.
(Он переводит взгляд на ваши руки — холодные, бледные, без единой морщинки.)
Майкл (голос становится тише, почти шёпотом): Ты не стареешь. Я заметил. Сразу, как ты вошёл. Думал — пластика, гормоны, эти ваши... современные штучки. — Он сглатывает. — Но ты серьёзно.
Аро (мягко, но твёрдо): Я серьёзно, папа. Я всё тот же Аро. Твой сын. Просто... другой. Сильнее. Быстрее. И я не умираю.
(Майкл откидывается на подушку, закрывая глаза. Капельница мерно капает. За окном моросит дождь.)
Майкл (не открывая глаз): Италия. Вольтерра. — Он усмехается уголком губ. — Ты всегда любил старые замки. Ещё мальчишкой. Кайус... это тот самый? Из школы? Тихий, светлый, всё на тебя смотрел, как на икону?
(В коридоре Кайус, слышащий каждое слово, задерживает дыхание. Его глаза открыты, но смотрят в пустоту.)
Аро (чуть улыбнувшись, поворачивая голову к двери, словно видит сквозь стены): Он самый, пап.
Майкл (открывает глаза, и в них — что-то тёплое, живое, несмотря на усталость): А я думал, ты не замечаешь. Или делаешь вид. — Он качает головой. — Дурак ты, Аро. Всегда был дураком в сердечных делах. Как твоя мать... — Он замолкает, не договаривая. — Приёмные дети. Расскажи. Я хочу знать. Всё.
(Он сжимает вашу руку — теплее, доверчивее. Страх уходит, остаётся только любопытство и та самая надежда, которой вы боялись.)
Майкл: И про бессмертие... — Он кривится. — Аро, мне шестьдесят восемь. Я был на съёмках, репетициях в театре, ел чёрт знает что. Моя печень помрёт раньше, чем ты договоришь. Какое там бессмертие.
(Он смеётся — сухо, по-стариковски, но без горечи.)
Аро: Кай, заходи
Я открыл дверь быстро и впустил своего любимого парня
(Кайус делает шаг — всего один, но в нём столько напряжения, сколько хватило бы на целую вечность. Он входит в палату, и свет лампы падает на его бледное лицо, белые волосы, алый шарф, который он так и не снял.)
(Майкл смотрит на него — долго, пристально, с тем особым выражением, которое бывает у родителей, когда они видят своего ребёнка рядом с кем-то важным.)
Майкл (тихо, с ноткой изумления): А ты... ты и правда не изменился. Совсем. — Он качает головой. — Я помню тебя. На выпускном. Ты стоял у стены, смотрел на Аро. Думал, никто не видит.

(Кайус замирает. Его адамово яблоко дёргается — жест, который вы замечаете только вы.)
Кайус (голос ровный, но в нём слышится что-то тёплое, почти смущённое): Простите, мистер Шин. Я тогда был... застенчивым.
Майкл (хрипло смеётся): Застенчивым? Ты на него смотрел так, будто он — всё солнце во вселенной. — Он переводит взгляд на вас. — А этот дурак даже не замечал.
(Кайус делает шаг ближе к вашей кровати, останавливается рядом. Его рука находит вашу — естественно, будто иначе и быть не может.)
Майкл (смотрит на ваши сплетённые пальцы, и его лицо становится мягче): Ну что ж... — Он вздыхает. — Кайус, да? И ты теперь с ним. В Италии. В замке. С приёмными детьми. — Он снова смотрит на вас. — Ты серьёзно насчёт декабря? Свадьба?
Кайус (выдёргивает взгляд от отца на вас, и в его глазах — такой свет, что становится ясно: да, серьёзно, серьёзнее не бывает): Если он не передумает.
Аро (сжимаете его руку, улыбаясь краем губ): Не передумаю.
(Майкл некоторое время молчит, глядя на вас двоих. Потом отводит взгляд к окну, где лондонский дождь рисует узоры на стекле.)
Майкл (устало, но довольно): Мать бы вами гордилась. — Он замолкает, поправляя простыню. — Та её часть, что не тронулась умом. Дидим бы... ой, Дидим бы устроила такой скандал.
Аро (тихо, чувствуя, как что-то оттаивает внутри): Потому что не позвали?
Майкл (усмехается, поворачиваясь обратно): Потому что ты не сказал ей первым. Она бы обиделась. Страшно. А потом бы обняла вас обоих и разревелась.
(Он снова переводит взгляд на Кайуса — внимательно, оценивающе.)
Майкл: Присмотри за ним, парень. Он у меня... тяжёлый. Как скала. Но внутри — мягкий, как воск. — Он качает головой. — Я знаю. Я его отец.
Кайус (серьёзно, с такой искренностью, которая бывает раз в сто лет): Клянусь, мистер Шин. Каждую секунду.
(Майкл кивает. Коротко, по-мужски. И закрывает глаза, устало привалившись к подушке.)
Майкл (уже тише, почти проваливаясь в сон): Оставайтесь... сегодня. Поговорим завтра. Я хочу... знать больше. Про вашу... жизнь. Про Вольтерру. Про детей.
(В палате становится тихо. Только капельница мерно отсчитывает секунды.)
Аро (Кайусу, почти беззвучно, одними губами): Спасибо. Что ты здесь.
Аро: Алек и Джейн брат и сестра, когда они горели на костре, я их спас
Я налил отцу водички из кувшина
(Майкл открывает глаза, берёт стакан дрожащими пальцами. Он пьёт медленно, с передышкой, а потом возвращает стакан вам. Его взгляд становится серьёзнее, глубже.)
Майкл (тихо, с болью в голосе): Горели на костре... — Он смотрит на вас. — Аро, сколько им было?

Аро (ставит стакан на тумбочку, голос ровный, но внутри всё холодеет от воспоминаний): Джейн — пятнадцать. Алеку — шестнадцать. Их сожгли за то, что они... отличались. В те времена это называли колдовством.
(Майкл закрывает глаза на секунду. Кайус стоит неподвижно, но вы видите, как его челюсть сжимается — он знает эту историю, но слышать её вновь всё так же тяжело.)
Майкл (глухо): Дети... — Он проводит рукой по лицу, смаргивая. — И ты... ты спас их. Превратил.
Аро (кивает, поправляя край больничной простыни): Я не мог позволить им умереть, пап. Они были такими маленькими. Такими напуганными. А теперь... они взрослые. Сильные. Джейн — девушка с характером, Алек — тихий, но умный. Они учатся в колледже.
Майкл (хрипло усмехается): В колледже. Вампиры в колледже. — Он качает головой, но без насмешки, скорее с изумлением. — Мир сошёл с ума.
Кайус (тихо, впервые за время разговора): Мир всегда был безумен, мистер Шин. Просто раньше вы этого не замечали.
(Майкл смотрит на него долгим взглядом, потом кивает — признавая правоту.)
Майкл (вам, отводя взгляд к потолку): Ты хороший отец, Аро. Иной раз... отец — это не тот, кто дал жизнь. А тот, кто спас. — Он замолкает, думая о чём-то своём. — Твоя мать... она бы не поняла. А я... я пытаюсь.
Аро (тихо, чувствуя ком в горле — странно для вампира, но сейчас это почти настоящее): Спасибо, пап.
Майкл (долгая пауза, потом он переводит взгляд на Кайуса): А ты? Ты тоже... такой же?
Кайус (прямо, без страха и смущения): Да, мистер Шин. Аро обратил меня. Год назад.
Майкл (удивлённо поднимает бровь): Год? А выглядите оба... как будто век вместе.
Кайус (бросает на вас короткий взгляд — в нём столько всего, что вы перехватываете его руку, сжимая в ответ): Мы ждали дольше, чем жили. В каком-то смысле.
(Майкл вздыхает, закрывая глаза. Он выглядит уставшим, но спокойным — впервые за долгое время.)
Майкл (сквозь дрёму): Оставайтесь. Завтра... завтра я хочу увидеть их. По видеосвязи. Или как вы там... это умеете. — Он замолкает, проваливаясь в сон. — Аро... я рад. Что у тебя есть... семья.
(В палате тихо. Только дыхание спящего старика, шум дождя за окном и двое вампиров, которые держатся за руки, глядя на
своего единственного смертного родственника.)
Кайус (вам на ухо, едва слышно, чтобы не разбудить отца): Ты плачешь. — Это не вопрос. Он проводит пальцем по вашей щеке — там, где стекла бы слеза, если бы вы ещё могли плакать. — Впервые вижу.
Аро (хрипло, почти беззвучно): Я не плачу. Я просто... вспоминаю, как это — быть человеком. Благодаря ему.
(Кайус молча притягивает вас ближе, обнимает за плечи. В палате тепло, пахнет лекарствами и старостью — и, странно, это не отталкивает, а успокаивает. Потому что это жизнь. Настоящая. Которую вы оба оставили, но которая всё ещё здесь, в этом старике с седыми волосами.)
Аро грубо: Мать всегда была традиционных порядков и отношений, папа! Она с рождения меня ненавидела, за то, что я другой, за то, что я встречаюсь с мальчиком и так далее, но теперь она умерла собачьей смертью под забором, как девушка лёгкого поведения, а мы тебя обязательно пригласим на свадьбу!
Я улыбнулся слегка
(Майкл, уже почти уснувший, вздрагивает от вашего тона. Его глаза открываются — усталые, но внимательные. Он смотрит на вас долгим взглядом, в котором смешиваются боль, вина и что-то похожее на облегчение.)
Майкл (тихо, с хрипотцой): Аро... — Он замолкает, подбирая слова. — Я знаю. Знал, что она к тебе... жестоко. Но я... — Он проводит рукой по лицу. — Я был трусом. Работа, театр, разъезды — я прятался. От неё. От себя. Оставлял тебя одного.
(Кайус напрягается рядом с вами, его пальцы сжимают вашу руку чуть сильнее. Он не говорит ни слова, но вы чувствуете его гнев — такой же старый, как и его любовь к вам.)
Майкл (продолжает, глядя куда-то поверх вашего плеча): Про её смерть... я узнал из полицейской сводки. Два года назад. Соседи позвонили, сказали, что не видели её неделю. Нашли... — Он запинается. — За забором. Не хочу знать подробностей. Не хочу.
Аро (жёстко, но в голосе проскальзывает усталость, которую вы не показывали веками): Собачья смерть, папа. Она предавала тебя. Соседями, случайными мужчинами, пока ты был в Лондоне. Я знал. Все знали. Ты — последний, кто не хотел видеть.
(Майкл закрывает глаза, и его лицо становится серым, как больничная простыня. Палата наполняется тишиной — тяжёлой, почти физически осязаемой.)
Майкл (после долгой паузы, едва шевеля губами): Я не хотел видеть. Потому что если бы увидел — пришлось бы что-то делать. А я... я не знал, что делать. Я просто играл роли на сцене. А в жизни... у меня не было роли. Только ты. И Дидим.
(Он открывает глаза и смотрит на вас. В его взгляде — не обида, не злость. Только тихая, выстраданная правда.)
Майкл: Я рад, что она умерла. — Он говорит это спокойно, без злорадства. — Потому что она никогда не приняла бы тебя. Настоящего. С Кайусом. С детьми. Она бы... она бы выжила вас всех. Как пыталась выжить меня.
Кайус (тихо, почти шёпотом, но в тишине палаты звучит отчётливо): Мы бы не позволили.

(Майкл переводит взгляд на Кайуса, и уголок его губ дёргается в подобии улыбки.)
Майкл: Верю. — Он смотрит на ваши сплетённые руки. — Ты нашёл себе... защитника, сынок. Это хорошо. Я... я тоже пытался тебя защитить. Когда был рядом. Прости, что это было так редко.
Аро (голос смягчается, вы наклоняетесь и целуете отца в лоб — холодными губами, но с теплом, которое не измерить градусами): Ты делал что мог, пап. И ты — причина, почему я не стал монстром. Полностью.
(Майкл закрывает глаза, и на его лице появляется что-то похожее на покой.)
Майкл (сонно, уже проваливаясь в дрёму): Свадьба... в декабре... я приду. Хоть на костылях. Хоть капельницу с собой притащу. Не пропущу.
(Он засыпает — быстро, как старые люди. Его рука всё ещё лежит поверх вашей, тёплая, живая.)
Кайус (вам на ухо, неслышно): Ты справился. Я знал, что сможешь.
Аро (прислоняясь к его плечу, смотря на отца): Мы справились. Ты был рядом. Это всё изменило.
(За окном Лондон затягивает вечерняя мгла. Дождь усиливается, барабаня по подоконнику. Где-то внизу Деметрий и Феликс ждут, чтобы отвезти вас в отель. Но сейчас — только эта палата, этот старик, и два бессмертных, которые наконец обрели свой дом.)