11. Робингуды словесных баталий

Анатолий ВЫЛЕГЖАНИН

БЕЗ  РОДИНЫ  И  ФЛАГА
РОМАН

КНИГА  ВТОРАЯ
ПРОЗРЕНИЕ

ЧАСТЬ  ВТОРАЯ
ВИСОКОСНЫЙ  ГОД

11.
Председатель правления колхоза «Родина» Иван Игнатьевич Шилов жил неподалёку от колхозной конторы и на работу ходил пешком. Сегодня суббота, пятое марта, дел особых нет, зато можно мелкое что, на неделе отложенное, с теми же документами, утрясти да и так чего найдётся, когда председатель «у себя». Была половина восьмого утра, когда он, пропустив автобус из города, свернул с главной улицы на площадь и увидел слева, под галереей передовиков, в прозрачной светлеющей синеве утра, свой «УАЗик», а возле него Дмитрия, водителя, и Фёдора, длинного узколицего парня, в черной фуфайке и вязаной шапке, станочника с колхозной пилорамы. Стоят, курят, его увидели. Подошёл. Поздоровались. Оказалось, у обоих к нему... «личные вопросы» (и у Дмитрия - времени не нашёл он!), и они ждут его тут, на улице. Пошли - «обкашлять, пока нет никого».

Парням-то, часто Шилова видевшим, это ни к чему, а случись бы кто четвертый да ещё бы из областных начальников по делам села, он бы, пока Иван Игнатьевич в приемной да в кабинете у себя свет включал да полупальто черное поношенное, да шапку хоть и норковую, но уже захватанную и вид потерявшую в шкаф убирал, да рубашку желтую, в длинных складках, под серо-зеленым пиджаком поправлял, да прическу в короткий полубокс - белые, как у старика, волны - пятернёй взмахивал, он бы, начальник этот, на Ивана Игнатьевича уж точно глаз бы положил. Не в том, хорошем, смысле, что вот есть же люди, которые председательский корпус красят, а напротив, - если и красили, так разве давно когда, до войны. Потому как заезжему да хоть и из Орлова наш Иван Игнатьевич так, «по одёжке», уж точно показался бы больно уж «подвядшим» и как председатель  - средней руки, а значит, не очень успевающий в делах. И может, с коллегами своими, начальниками, соображениями потом поделился бы, что по такому-то его бы заменить, да на кого? Чужака местные не примут, да в эту дыру кто ещё и согласится. Да только не было сейчас, в эту минуту, того начальника, так чужих нам и не надо.

У ребят, у обоих, как выяснилось, дело к председателю было о жилье. Дмитрий, - о чем раньше в поездках с Шиловым ни разу не обмолвился, - с тех пор как в ноябре с продавщицей Валентиной поженились, скоро полгода уж с тёщей живёт, «в примаках», «жена с пузом», так «надо бы что-то своё». Друг его, Фёдор, тогда же, в ноябре, вернувшись со срочной, в Новый год женился на школьной пионервожатой Морозовой, снимает данную ему на время квартиру бывшего парторга Боброва - «гнилушка и дует во все щели - что за жизнь,  веранда только новая, так зимой она...»

Не договорил, как в дверь постучали. Все трое обернулись. В приемной - Костя, Константин Алексеевич, кивает:

-Извиняюсь.

-Проходи, - коротким жестом приглашает Шилов, улыбаясь довольно, - у нас без секретов.

Вошёл, сел в сторонке под окнами на один из стульев. «Дипломат» сегодня лёгкий у ног поставил, дубленку расстегнул. А Шилов, продолжая, - парням, у конца длинного стола ожидавшим:

-Так в чём дело! Вы ребята молодые, бравые. У одного в руках машина, у второго - лес. Берите вон готовый, между прочим, фундамент за домом Боброва, где хотели ставить склад, да потом раздумалось. Там и «бабки» бетонные залиты как раз под брус-»шестерку». А мы через правление вас проведём как бригаду на срочном договоре, бумаги под колхозный двухквартирник на хозспособе оформим, и стройте вечерами да хоть ночами. И денег на обстановку заработаете, и веранд-кладовок, каких надо, налепите. И будет у вас бригадный подряд. Между прочим, первый в районе.

Парни предложением заинтересовались, особенно Дмитрий, и собрались «подумать». Шилов посоветовал им, если «надумают», сначала к Михаилу, к строителю, и с ним уж все вопросы и бумаги на правление. А когда они удалились, - к Косте уже:»Привет, племяш, подсаживайся ближе, давно не виделись». Да уж, давненько. С автобуса иду, а свет - в кабинете, решил заскочить поздороваться. И что вдруг? Да Настя Дорофеева, комсомолка школьная, давно приглашала на встречу как писателя к старшеклассникам. Писателям мы завсегда рады! А вечером Нина с парнями подъедет, так вот решили заодним уж  перед женским днём, на неделе некогда. Так что приходите вечером с супругой, посидим, «рому» маминого выпьем.

-Ладно. И молодцы, что собрались, - соглашается Шилов и, видать что-то своё вспомнив, заулыбался этак, будто весёлости своей же стесняясь, на спинку стула отвалился, засмеялся-зажмурился и головой уж крутит, будто «уморился» он и говорит восхищённо этак, на Костю, как на новые ворота, глядя заслезившимися уже глазами:

-Ну, вы дай-ёте, два вы робингуда! Вас с Бортниковым да повесить мало! Чтобы Клашку-спорсменку - на позор?! Народ ведь всё помнит! Да чтобы Износова - небожителя?! При таком-то голоде в городе с жильём да две квартиры - под одну шестикомнатную?! Да с перепланирокой! Это надо стыд вконец потерять! Ну, робингуды вы! - делает Шилов жест головой, выражающий испуг за судьбу робингудов.

-У нас, у робингудов, стрелы исключительно против баронов! - в шутливой решимости заверяет Костя.

-А как бароны толпой соберутся да двух робингудов вас в подзол запашут?
-А я не при делах. Решение бюро.

-Да уж слежу я по газетам, слежу уж! Так вот ты зачем Бортникову нужен был! Не знаю, не зна-аю. Чует сердце моё - добром не кончится! Такая акция небывалая, она… как тебе сказать, - помял Шилов губами в сожалеющем раздумье, скосив опасливый взгляд куда-то в сторону.

-Нет, по идее, сама-то по себе эта акция гласности замечательна. Так в обществе и прессе должно быть - открыто. Но вот месяц прошёл, и что меня удивило, - писем мало и  в райкоме - крохи. Я думал, завалят, думал - мешками. Ведь партия - элита народа. Они, то есть мы, вместе идём к одной прекрасной цели, и как бы не вместе нам и решать, что на этом пути устранить плохое, что хорошее поднять и развить. Ведь так же? - говорил Костя, глядя на Шилова с видом убеждённости совершенно твердой, не признающей никаких разночтений.

-А вот и не совсем, - посерьёзнев, осторожно поправляет Шилов. - Это у тебя взгляд сверху, с Олимпа власти. А у нас, снизу, от земли, это - игрушки. Будто райком придумал в гласность поиграть. А в реальности… Помнишь ли, в первую субботу февраля, месяц назад, у нас очередной сельской сход был, ежегодный, на который я тебя, кстати, приглашал?

-Не моя тема - Колоскова, а он на больничном был.

-Ну, приехали, всё первые лица: советская, аграрная власть, райсобес, медицина, образование, кто-то ещё - человек восемь, на двух машинах, в клубе сцены им едва хватило, уселись и - задавайте, мол, вопросы. Мнение ваше, мол, нам очень ценно, так давайте, мол, вместе решать. Будто проблем наших не знают, которые висят годами.

Эти же два километра злополучные между автострадой и Шиловой горой - ты же знаешь. Низина. После дождика - болото на неделю. И много уже лет никто - палец о палец. Так, отвечают, не наша дорога-то, не районная, а на балансе сельсовета. Это - к Лаптеву. У вас - своя власть. На стройке медпункта с самой осени мышь не шуршит, - так облздрав прекратил финансирование. Это по их линии. Скоро полгода как нет медпункта и за каждой таблеткой надо - в город. Розка, говорят, была тоже не подарок, та ещё фифа, но дело своё знала - зачем отпустили? По школе тоже. Нынче в десятом - последний выпуск. С первого сентября - восьмилетка. А девять старшеклассников и четыре учителя будут ездить на автобусе в Макарье. Так - сами виноваты: детей-то нет. Плодитесь, размножайтесь. А как размножаться? Забеременела баба - куда ей бежать? За пятьдесят километров в город? Народ церковь просит - вообще не к нам. Не наша епархия. В сентябре на собрании, помнишь, вылез я с церковью этой, так меня же обсмеяли.

И вот они, восемь человек, главные районные начальники, сидят и кого что коснется, от себя, как куры, отгребают. А по делу, так никто в своей сфере не вспотел. Зачем приехали? На сцене посидеть? А вернутся, в отчетах галочек наставят, будто они народ просветили. А мы с чем были, с тем и остались. К концу собрания, смешно, уж всем бы расходиться - Зайцев Лёня, муж нашей технички, комбайнёр, с последнего ряда вдруг орёт на весь зал, что у всех на языке: «Ак вы чем там, в райисполкоме, занимаетесь или только штаны протираете?» А предрик ему на это: «А приезжай, денек посиди, штаны попротирай, так увидишь, чем мы там занимаемся по четырнадцать часов в день без выходных». Все, прямо, утрудились. А у нас народ разбегается. Больницы теперь нет, школа будет восьмилетка. Разъезжаются, хорошие дома продают, а то вообще бросают. Село-то безлюдеет.

В эту минуту короткий двухкратный стук в двери - вошёл, будто в избу к себе, главный агроном Володя, брат Кости, второй племянник Игнатьевича. С виду толстый весь такой, одетый сбитнем: в серых валенках, ватных стеганых штанах, фуфайке явно поверх свитера, а то и двух, серой шапке цыгейковой с распущенными ушами, шея шарфом замотана, в руках большие меховые рукавицы. Весёлый такой, свежий, утренний. На брата глянул, глаза округлились, губы в удивлении исказились:

-Это чо?
-А это чо? - в ответ воззрился на него Шилов.

-Да в поля собрался, - чтобы не продуло. Лыжи взял. Рожь проверить, кабы не выпрела. Зима-то вон была.

-Это - да-а, - соглашается Шилов, озаботившись. - Из годо-ов! В полях сплошная корка ледяная. Присядь.

Братья обменялись рукопожатием. Володя шапку скинул, на стулья бросил, туда же - рукавицы, одна упала на пол, сел рядом с Костей (запах застарелого пота от него).

-В кои-то веки два племяша вы рядышком. Геро-ои! Один хлебом кормит, другой - словом, - говорит Шилов, любуясь братьями.

-Будет хлеб, будет и песня, - тоном утвердительного намека на то, кто из них главный, произнес Володя летучую фразу от покойного генсека Брежнева.

-На голодный желудок и ворона не каркнет, уж не говоря - соловей не запоёт, - соглашается Шилов на такую безусловность.

-Кто спорит - вы же корми-ильцы! - восклицает Костя в сурово-шутливой иронии. - Так вы рацион-то улучшайте. А уж мы, так и быть, арию мельника из оперы «Мучные изделия» выдадим.

Посмеялись, довольные этим единым, понимающим шутку, родственным чувством.

-Чо приехал? - спрашивает Володя.

-В школу пригласили на встречу с ребятами. Вечером Нина с парнями появится, как поля обежишь, так приходите.

-Может, по-родственному по махонькой? - оживляется Шилов, встаёт, из внутреннего кармана пиджака ключи от сейфа достаёт, встряхивает с обещающим звяком...

-Мне нельзя. Мне - в школу, - головой мотнув, говорит Костя.
-Ну, так и мы не будем, - соглашается Шилов.

-О чём бахорим? - спрашивает Володя, на того и другого глянув вопросительно.

-Да вон сельский сход в феврале вспоминаю. Два часа сидели, впустую проболтали, народ по домам пошёл - плюётся-матерится.

-А мне колхозное собрание в третьем годе не забыть, - в тон ему усмехается Володя и продолжает, к Косте обернувшись. - Сметанин ваш, райкомовский завсельхоз, чудик! Вот привязался - возьмите да возьмите повышенные обязательства по урожайности. Ему толкуют, что да, был когда-то абсолютный рекорд - семнадцать. Так год удачный выдался, а вам бы надо сколько? А на худой конец, говорит, хотя бы двадцать два. Над ним смеются: мол, нам после семнадцати хоть пятьдесят, без разницы. А у него одно на языке: дай слово! Дай слово! дай! дай! дай! Ну, дали - под общий гогот, как просил, - двадцать два. А лето выдалось дождливое, зерновые вымокли, и на круг вытянули тринадцать. Так до сих пор, три года уж, Игнатьевичу вон напоминают-тычут с тех же трибун, мол, слово давал, а не сдержал.

-В прошлом году в мае, - усмехается Володя, продолжая, - зачем-то случилось мне оказаться на молочном комплексе, когда они так же вот приехали: Сметанин этот, главный зоотехник управления, Колосков ваш из газеты. Собрали доярок, скотников, всех и давай из них делать правофлагновых будто бы соревнования по надоям летом на зелёных кормах - выжимать обязательства. Выжимают-выжимают, выжимают-выжимают, выжали - тысячу триста на корову. Ах, вы тыщу триста можете, так давайте-ка - триста пятьдесят. И прут-напирают только руки не заламывают. И всё то же - дай слово! дай! дай! дай!

-И вот в январе и феврале этих «слов» по собраниям навыжимают, а потом весь год по кабинетам и с трибун в них играют, - говорит, обращаясь к Косте, Шилов. - В слова играть - работа такая. Другой работы у них нет. Ты пока в Семёнове жил, я четыре года проболтался у них в членах бюро, так уж насмотрелся.

-Так ведь делать правофланговых - давняя практика организации соревнования, - говорит уверенно Костя.

-Да где какое к чёрту соревнование? Народ просто на жизнь зарабатывает. А у нас ведь, - неожиданно усмехается он, - ты наверно знаешь, - в социалистическом соревновании пять этапов: шумиха, неразбериха, определение недостижимого, наказание невиновного, награждение непричастного.

Посмеялись. Шилов и Володя - понимающе, Костя - сдержанно, больше за компанию. Встал, «не прощаясь, до вечера», в гости опять пригласил, пошёл «к своим ещё заскочить на пару часиков». Когда вышел и шаги по коридору стихли, потом дверь внизу, на улицу, стукнула тихо, помолчали, и Шилов, с видом будто он делится с племянником давним озаботившим его открытием, проговорил, отвалившись на стуле и остановив взгляд свой на двери, за которой скрылся Костя:

-Жаль. Ты заметил, какие перемены? Ведь свой же парень, наш, от земли. Ведь оба вы с рождения и детства, и со школы, и я, пусть постарше, а на глазах ведь друг у друга жили и живём, а - смотри. Он ведь пятнадцать уж или семнадцать лет у них в кабинетах, в их мире крутится, и как он маринадом ихним пропитался. Народ и партия - едины! - ухмыльнулся криво он. - Пропасти не видит. Да народу до партии - плюнуть не доплюнуть. Не видит, как село в пропасть летит? Я по статьям его слежу, между строк читаю. Душой от земли, от нас оторвался.

-Да. Чувствуется, - соглашается Володя с видом, будто его, однако, мысли и доводы Шилова не заботят, а своё, сегодняшнее только на уме. - Оно ведь: человек делает работу, а работа делает человека. Пойду я.

С усилием согнувшись и подняв с пола рукавицу, взяв и на ходу надев шапку, он вышел. Иван Игнатьевич, один оставшись и остановив невидящий взгляд свой над длинным столом перед собой и пребывая во впечатлениях от этих разговоров, согласился мысленно, что да, всяк очень по-разному живёт. Кто в слова играет и на шее сидит у тех, кто хлеб и мясо растит. Да ещё и понужает, чтобы больше и больше. А предложи местами поменяться, так… уж это… кому что - от природы. А по сему… А по сему у него там только почато, вчера только и, кажется, парочка конфеток шоколадных оставалась, и суббота ведь, в конторе тишина, так почему бы оно и нет и пошло оно всё!… Со стула поднялся неторопливо, ключи от сейфа из внутреннего кармана добыл. Жизнь прекрасна, несмотря ни на что, уже потому, что другой-то не будет. А если прекрасна, так почему бы? Хорош коньячок этот, однако…

(Продолжение следует)