Гав-чики

Фред проснулся в 2:47 ночи с таким голодом, который был похож не на пустой желудок, а то, что у него внутри завёлся Чужой, съел все органы и уже скребёт внутреннюю сторону рёбер. Он лёг спать после обычного ужина — спагетти с фрикадельками, стакан молока, пол-печенья, которое он стырил, пока мать не видела, — но теперь, всего несколько часов спустя, его тело требовало еды с отчаянием, какого он никогда раньше не испытывал, будто постился не несколько часов, а несколько дней. Он полежал в темноте минуту, надеясь, что чувство пройдёт, но оно только усилилось: пустая, грызущая боль, от которой у него потекли слюни и задрожали руки на простынях. Тогда он свесил ноги с матраса, взял в руки фонарик, прошлёпал босиком по ковровой дорожке в коридоре и открыл дверцу кладовки с осторожностью мальчика, который делал это много раз раньше.
Кладовка разочаровала. Банка с остатками арахисовой пасты на стенках; пустая пачка от крекеров с крошками; яблоко, больше похожее на мумифицированную голову. Он уже собрался сдаться и попить воды из-под крана, когда луч его фонарика упал на небольшой пакет, стоящий перед банками с фасолью, — хрустящий фольгированный мешочек с мультяшным щенком на передней стороне, который носил поварской колпак и показывал большой палец. ГАВ-ЧИКИ! — гласила надпись на пакете большими красными буквами. ПОЛНОЦЕННЫЙ КОРМ ДЛЯ РАСТУЩИХ ЩЕНКОВ! Фред уставился на него. У него не было собаки. Никогда не было. Он понятия не имел, откуда этот пакет взялся, и здравомыслящий мальчик положил бы его обратно и лёг спать голодным. Но когтистый голод в его желудке не заботился о здравомыслии. Он разорвал пакет, и запах, ударивший в нос, был не тем, чего он ожидал — не как от сухого корма или гранул, а как от идеальной жареной курицы, тёплого хлеба и чего-то сладкого, чего он не мог назвать, — всё смешалось в одно. Он высыпал несколько кусочков на ладонь. Это были маленькие коричневые косточки. Он съел одну. Потом ещё. Потом горсть. Потом он перестал считать и просто начал запихивать их в рот.
*
Первое изменение случилось после седьмой косточки, хотя Фред не заметил его поначалу, потому что был слишком занят жеванием. Его уши — оба — начали чесаться на кончиках, глубокий покалывающий зуд, как когда нога затекает и потом просыпается, и когда он потянулся почесать, его пальцы коснулись кожи, которая стала другой: мягче, тоньше и слегка заострённой наверху. Он отдёрнул руку и попытался посмотреть на своё отражение в тёмной дверце микроволновки — но микроволновка была слишком далеко, кладовка слишком тёмной, а ему было всё ещё слишком голодно, чтобы волноваться. Он съел ещё четыре косточки, и зуд распространился с ушей на всё лицо — покалывающее жужжание, как газировка под кожей, — и он почувствовал, как его нос выдвигается вперёд на миллиметр, потом на другой, потом на третий, его ноздри уплощаются, расширяются и становятся влажными и чёрными на кончике. Он потрогал лицо обеими руками и ахнул — руки, которые коснулись его лица, были не теми руками, с которыми он лёг спать. Его пальцы укоротились и утолщились, ногти потемнели и сузились; на ладонях появились грубые, кожистые подушечки, похожие на те, что в собачьей лапе, потому что именно ими они и становились.
Он захотел остановиться. Попытался закрыть пакет, закрутить его завязкой, выбросить в мусор и бежать обратно в кровать, прежде чем что-то ещё изменится. Но его рот всё ещё жевал, всё ещё глотал, и он с растущим ужасом понял, что не в силах остановиться — действиями теперь управляет не мозг, а челюсти и удлиняющийся язык, двигающиеся вверх и вниз в ритме, который он не мог прервать, словно механизм, который включили и потеряли выключатель. Как он не пытался закрыть пакет лапами, поставить его на полку и уйти, но вместо этого порвал упаковку, рассыпав содержимое по полу, а затем взял с пола языком ещё одну косточку — чтобы не мусорить. Потом ещё — всего одну и всё. Потом он сдался.
*
Остаток превращения прошёл в кладовке, при свете мигающего фонарика, с пакетом, порванным его меняющимися лапами. Его позвоночник укоротился и изогнулся, опуская его из положения стоя в сидячее, потом в сгорбленное, потом на четвереньки, и он почувствовал, как его таз наклоняется вперёд, разворачивая всю его нижнюю половину так, что колени теперь были прижаты к туловищу, делая удобным горизонтальное положение тела. Его пятки оторвались от пола, вынуждая его встать на цыпочки, а затем подушечки пальцев выросли в толстые, кожистые пальцевые мякиши, в то время как его пальцы ног раздвинулись в несущую вес форму лап. Хвост выдвинулся из основания позвоночника — не больно, просто странно, как хруст сустава, который был скован годами, — и начал вилять раз, другой сам по себе, будто ждал всю свою жизнь, чтобы наконец двинуться. Его шея вытянулась, плечи подались вперёд, а затем пришла шерсть — последней: начавшись на позвоночнике, она скатилась вниз по бокам, как вода, пролитая на камень, — сначала пушок, потом мех, потом густой золотисто-коричневый слой, покрывающий каждый дюйм розовой кожи, поглощая его человеческие волосы, брови, ресницы, всё, что делало его Фредом. Когда последняя косточка хрустнула между его зубов, он сел — но не как человек на корточки, а как собака, сложив задние ноги и опустив бёдра на линолеумный пол, его язык высунулся изо рта вдвое длиннее.
Он посмотрел на пустой пакет. Посмотрел на свои лапы. Попытался подумать я — Фред, и мысль прошла, но она была размытой, как радиостанция с слишком большим количеством помех.
Похоже, у меня проблемы, — подумал он, и мысль была отдалённой, почти смешной, как чужая.
*
Свет на кухне щёлкнул, и Фред вздрогнул так сильно, что проскользил боком по полу, его когти заскрежетали по линолеуму. Его мать стояла в дверях — но она не кричала, не плакала, не тянулась за метлой, чтобы выгнать его. Она улыбалась. И в её руке был ярко-красный ошейник с маленькой серебряной биркой, на которой ещё не выгравировали имя.
«Наконец-то, — сказала она, опускаясь на колени и чеша его за ухом — его новым ухом, его висячим, покрытым шерстью ухом, от которого его задняя лапа дёрнулась непроизвольно. — Я уже начала думать, что ты никогда не доешь пакет. Ты всегда был медленным едоком, Фред».
Он попытался сказать Мама, что происходит? но из него вырвался лишь сбитый с толку вопросительный уф?
Она рассмеялась — тем же тёплым смехом, которым всегда смеялась, когда он делал что-то глупое. «О, не смотри на меня так. Ты же знаешь, что ты годами просил щенка. Теперь тебе не нужно больше просить». Она застегнула ошейник у него на шее, и кожа была тёплой и удобной, и он заметил, что она уже приготовила лежанку в углу кухни — мягкую, круглую собачью лежанку с вышитым на ней именем. Не «Фред». На лежанке было написано Дружок.
Меня зовут Фред, — негромко прошептал он, но помехи становились всё сильнее, а чесание за ухом было очень, очень приятным, и его хвост вилял так сильно, что тряслось всё тело.
«Нам нужно немного прокатиться и сразу же вернёмся домой», — сказала мать, доставая поводок из кармана халата. «Ветеринар должен тебя осмотреть, убедиться, что превращение прошло правильно. А потом ты будешь полностью моим — хорошим мальчиком, навсегда и навеки».
Фред был рад тому, что мама всё понимает и его проблемы скоро будут решены, а он станет опять хорошим мальчиком. Его не тревожило то, откуда взялись собачьи вещи.
*
Ветеринарная клиника работала в 3:30 утра, что Фреду показалось странным, но он не мог удержать эту мысль долго, потому что поездка в машине была ошеломляющей в лучшем смысле — его голова в окне, язык треплется на ветру, каждый запах на улице врывается в его нос, как взрыв информации. Они проехали мимо пожарного гидранта, и мозг Фреда закоротило от радости по причинам, которых он не мог объяснить. «Собаки, собаки, собаки», — прокричал он. Они проехали мимо неспешно бредущей кошки, и Фред чуть не выпрыгнул из окна, чтобы догнать наглую тварь. «Кошка, кошка», — крикнул он и залаял. Мать рассмеялась и приподняла стекло.
В кабинете ветеринара усталая на вид женщина с добрыми глазами и в белом халате осмотрела его на холодном металлическом столе, проводя руками по его ногам, позвоночнику, хвосту, ушам. Она заглянула ему в рот, посмотрела на лапы, послушала сердце стетоскопом, при этом постоянно поглаживая его, хваля и давая вкусняшки. «Отличное превращение, — сказала она наконец, делая пометки в блокноте. — Полный мех, правильное строение костей, зубы прорезались именно там, где нужно. Признаков регрессии нет, но надо наблюдать за ним первый месяц».
«Первый месяц?» — спросила его мать.
Ветеринар кивнула. «Эффект Гав-чиков необратим примерно в девяноста процентах случаев, но иногда — редко — субъект может начать возвращаться к исходному состоянию через три-четыре недели. Ногти вместо когтей, шерсть линяет, морда становится плоской, всё в таком духе. Если это случится, просто дайте ему ещё одну косточку. Одной обычно достаточно, чтобы рестабилизировать превращение». Она достала маленькую коробочку из ящика и протянула её матери Фреда. «Держите это в сумочке. И вот ещё —» Она взяла сканер микрочипов, провела им по плечу Фреда, и крошечный бип подтвердил, что чип вставлен. «Он зарегистрирован в базе данных как „Дружок, помесь золотистого ретривера, мужской пол, примерно один год“. Поздравляю. У вас красивая собака».
Мать Фреда подхватила его со стола и обняла так крепко, что его хвост забился о её руку. «Спасибо, доктор, — сказала она. — Спасибо, что дали мне этот специальный корм и вечернюю прикормку. Мой Фред становился совсем неуправляемым».
Ветеринар улыбнулась. «Главное — вы всё сделали правильно, по инструкции. Дали прикорм, удалили всё лишнее из кладовки кроме моего средства. Некоторые пытаются кормить насильно, это не даёт полноценный результат. Важно, чтобы вся доза была съедена натощак, до конца и добровольно. Остатки пакета можете выкинуть в обычный мусор. Не теряйте коробочки. Если он через месяц всё ещё будет собакой, он останется собакой навсегда. Так случается с большинством детей.
— А что делать с этим? Он ведь ещё говорит. Неудобно как-то, — спросила мама.
— Не волнуйтесь, это остаточный эффект, через неделю его мозг очистит старые связи и речь пропадёт. Ему уже трудно произносить слова».
Фред слушал эту женщину, но понимал только то, что всё будет хорошо. Ему уже было хорошо. Доктор сказал, что он отличный и всё в порядке. А всё остальное он уже не слишком понимал.
*
Тот первый месяц был странным для Фреда — не потому, что он скучал по своей человечности, а потому что он постоянно почти вспоминал что-то важное, как слово на кончике языка, которое не выходит. Он действительно говорил поначалу, но это были просто названия предметов или действий: «еда», «гулять», «люблю», «кость». Как если бы настоящую собаку наделили речью. Но вскоре слова сократились и заменились на лай и повизгивание — так было легче. Может быть, он мог бы сказать их, но в этом не было нужды.
Когда он жевал свою новую резиновую косточку, или дремал на своей лежанке, или скрёбся в заднюю дверь, чтобы его выпустили, изредка на долю секунды всплывала сложная мысль: Я ходил на двух лапах. Я открывал двери сам. Я умел читать книги. Я говорил так же, как и мама.
Но затем мать звала его — «Дружок! Иди сюда, мальчик!» — и мысль растворялась, и он бежал к ней, виляя всем телом, а она чесала его за ушами и говорила, какой он хороший мальчик, и место, где раньше были его человеческие мысли, заполнялось чем-то более простым. Более подходящим.
На двадцать восьмой день он проснулся с болью в голове, как будто та пыталась надуться после слишком долгого сжатия, он с трудом произнёс «Голова... Больно» — и его мать появилась в дверях кухни с одной-единственной косточкой Гав-чики в руке. Она не выглядела испуганной. Она не выглядела виноватой. Она просто опустилась на колени, зажала косточку между пальцами и сказала: «Время для лекарства, сладкий».
Фред посмотрел на косточку. Посмотрел на свои лапы. Почувствовал, как боль тянет, тянет, как рыбу на леске, пытаясь вытащить его обратно к чему-то, чего он не мог назвать.
Затем он открыл рот, и она бросила косточку внутрь, и он прожевал.
Боль прекратилась почти мгновенно. Его хвост снова начал вилять. И мысль, которая пыталась всплыть — я был мальчиком, я был Фредом, у меня было имя и будущее и руки — утонула обратно в тёплой, статичной тишине, где прятались все его другие человеческие мысли.
«Хороший мальчик», — прошептала мать, поцеловав его в макушку.
И на этом всё закончилось.
*
Теперь Фред — нет, Дружок — живёт совершенно счастливой собачьей жизнью. У него есть мягкая лежанка в гостиной, миска, которая всегда полна, и двор, где он может гоняться за белками в своё удовольствие. Его выгуливают дважды в день, соседи все говорят, какой он воспитанный золотистый ретривер, и иногда какой-нибудь ребёнок погладит его и скажет: «Я хочу такого же пса, как ты», и Дружок наклонит голову и вильнёт хвостом и подумает: я раньше тоже был ребёнком. Но мысль исчезает почти мгновенно, как блик от летящей фольги, а затем он видит белку и забывает всё остальное.
Его мать никогда не говорит о сыне, который у неё был. В доме больше нет фотографий мальчика Фреда — только снимки Дружка: он сидит на крыльце, приносит палку, спит в своей лежанке. Иногда, поздно ночью, она садится на пол рядом с его лежанкой, гладит его шерсть и говорит: «С тобой так намного проще. Ты никогда не грубишь. Ты никогда не споришь. Ты никогда не просишь того, что я не могу тебе дать».
Дружок лижет её руку. Он не знает, что она имеет в виду. Но он любит её, и она любит его, и этого достаточно.
Раз в месяц она открывает коробочку и достаёт одну косточку Гав-чики, на всякий случай. Она не видела никаких изменений с тех пор, как закончился тот первый месяц, но мало ли что? Ветеринар была права: после тридцати дней все бывшие дети остаются стабильными.
Дружок очень стабилен.
Он самая счастливая собака в квартале.
По крайней мере, так его мать говорит соседям. И на всякий случай даёт тем, у кого неуправляемые дети, номер телефона ветеринара.
КОНЕЦ
(Если вдруг родители стали слишком ласковы с вами, не требуют выполнять работу по дому и позволяют вам вкусняшки — будьте осторожны. Возможно, они уже приняли решение. И хорошо, если Гав-чики или Мяу-чики или даже Хрю-чики вам подбросят в пакете, иногда их подмешивают в обычную еду. Не ешьте ничего странного. Бегите! Думаете, почему сейчас стало так мало детей и так много собак?)