Воспрянет ли душа из пепла

Ушло всё в землю, пал колхоз,
 а людям выжгли звёзды в душах.

     Пришёл на землю в год военный, в семье родился, труд где уважали. Тятей звали все в колхозе, а дома Пашей жёнушка звала, за ум и честность председателем избрали, при нём и в гору поползли дела.

     Отстроил ферму, заводик маслобойный был при ней, везде гудит, везде машины рОбят, колхозники зарплатам рады: «Всё по уму». И вот, уже глядишь, свет на стоянки тянут и шерсти овцеводы тоннами сдают, пшенички здесь немерено, овёс буртами ляжет. А председатель на ВДНХ летит в Москву. И кто бы мог подумать в ту годину добрую, что перестройка кончит всю страну.
 
     А председатель знал? Незнамо. Но вот в газете прочитал статью, что реорганизацию колхозов проводить всем надо: «На что ж я жизнь положил всю свою!» Писал и требовал, но только всё впустую, не до колхоза было всем тогда. А сердце ноет и волком воет в нём душа, систему он один не сломит, в руке зажата «Красная звезда».

     «Павлуша умер», - мамка зарыдала, и сын с сестрёнкой плакали в углу. Не принял сердцем перестройку верный коммунист. Всю жизнь он первым был в работе и вот уж первого с колхоза на погост снесли. Метался, бился, но ту войну не выиграл, попал лишь банкам в кабалу. Держал колхоз он до последа, а после смерти и колхоз угас.
Растащен был, зарезан, сдан. Народ же, душами черствея, от безысходности — кто пил, кто умирал. «Полёг колхоз,  деревья гнутся, а ночка тихая была, отец и дядька не вернутся, в могилу жизнь их всех свела», - звучало в песне, что папкин сын в ночи спевал.

     А было время сынишка малый, годков этак в пять-шесть, гостей отцовских развлекал.
Приедет с городу к отцу начальство, отец ведёт домой всех на обед. Сынишка руку каждому протянет и вместо здрасти про картоху разговор ведёт.
      — Картоху садишь?
     Мужик помашет головой.
     — Нет, не садишь?
     Мужик же машет, соглашаясь.
Не любит Вася тунеядцев, отец его к труду давно «прибил» и оттого он скажет улыбаясь:
      — А кушать любишь?
      — Да, люблю!
     После такого ответа, забурчит бывало Вася  что-то себе под нос, подойдёт к печке и если там стоит чугунок с картошкой, то обязательно прикроет его крышкой.
А то бывало, про огурцы или помидорки спросит.
     —  Огурцы-то растут у вас в городе?
     И если услышит ответ: «Нет!» То обязательно возмутится:
      —  Поливать надо!
     По мере подрастания и разговоры у Васи менялись. К седьмому ноября в деревне в каждом дворе забивали на мясо свинью или бычка. Вот и в этот год мужики во дворе свежуют животинку, а мамка с дочерью в избе варят жарёху. И только пришло время усаживаться за стол, как во дворе залаяла собака.
      — Кого это черти притащили? – вырвалось у тринадцатилетнего Васьки.
     Отец строго взглянул на него, а мамка, на то она и мамка, в такт сыну, посмотрев на отца, забурчала: «Опять, на-верное, к тебе приехали, спокойно поесть не дадут». А в это самое время в дом, занеся облако холодного воздуха, ввалился, с раннего детства знакомый Василию дядька в папахе.
     После обмена рукопожатиями с отцом, пожилой уже мужчина, как положено протянул руку Ваське. Тот руку подал, но вместо здрасте, как всегда в своём репертуаре, спросил:
      —  А что сегодня-то, праздник-то ведь завтра?
      — Обсудить кое-что нам с твоим папкой нужно, - похлопал по плечу парня гость.
     «Знаю я ваши обсуждения, - себе под нос заворчал Вася,  уходя в другую комнату, - отрубят сейчас стегно, вот и все обсуждения». Гость хоть и услышал последние слова ребёнка, но, сделав вид, что ничего не произошло, как ни в чём небывало уселся за стол.

     Прошло несколько лет, ребёнок из Васьки вырос в Василия Павловича. Уезжать из деревни не стал, а, придав забвению память о деде своём, коммунисте, воевавшем за Советскую власть, отце, который вывел колхоз в число передовых и умер с зажатым в кулаке орденом Красной Звезды, занялся частным бизнесом. Взяв кредит, скупил по дешевке земельные паи у односельчан, оформил заброшенную ферму, развёл коров и, наняв на работу деревенских жителей стал, если не олигархом местного разлива, то помещиком точно. Зарплату платил маленькую, или вовсе не платил, в благоустройстве села, как в старые времена колхоз, не участвовал, школы, садики не строил, пенсионерам не помогал, зато в третий раз женившись на молодой, несколько раз ездил в Турцию, где у него на берегу моря имеется вилла.

    Заболела как-то мать у Василия, но сын с невесткой в этих делах оказались беспомощными и если бы не сестра, занимающаяся благотворительностью, над которой Василий всё время подтрунивал: «Не умеешь ты деньги зарабатывать», так бы и умерла в своём стареньком доме. Но Ольга приехала и весь уход за пожилой женщиной — лече-ние и поездки по различным клиникам взвалила на себя.   
     Мать, чувствуя заботу и уход, быстро поправилась, но переезжать в богатый дом сына наотрез отказалась. «Суждено если умереть, то лучше умру в нашем с Павлушей до-ме, чем в твоих, на муках и страданиях выстроенных хоромах», - обнимая дочку, высказала она сыну.
     В тот же вечер, прощаясь с сестрой, за рюмкой водки, Василий снова упрекнув сестру в бедности и её копеечной благотворительности, развалившись в кресле, неожиданно для Ольги, выросшей на советских книжках и рассказах родных о большевиках, в том числе и о родном деде, сказал:
     — Теперь-то я понимаю, за что сражались и умирали белые и за что кулаки стреляли краснопузых.
     Ольга, зло взглянув на брата, спросила:
        — И за что?
        — За своё добро! – был ответ.
        — Не за идею разве? – съехидничала сестра.
        — Какая идея? Это у вас, нищебродов, идеи, а у нас — добро! И если бы сейчас кто пришёл отнимать у меня всё, что я вот этим горбом заработал, – похлопал себя по шее брат,- то я бы тоже взялся за ружьё.
        — И стрельнул бы в своих односельчан?
        — Да хоть в тебя! – засмеялся Вася.