Четвертое отречение - 1. Апостолы. Глава 2

Я поднялся наверх и вышел на улицу. Стоял роскошный летний день, кажется, я никогда не видел такого высокого голубого неба. На Лубянке нас несколько раз выводили на прогулку, но место так называемой про¬гулки представляло собой небольшой каменный мешок под железным наве¬сом. Неба практически не видно, только маленький кусочек.
Я вздохнул полной грудью. Вид, правда, портили несколько повален¬ных деревьев в сквере у Политехнического музея. Потом я узнал, что ночью над Москвой пронесся небывалой силы ураган, первый за это столе¬тие.
Я спустился в метро и только возле турникетов понял, что у меня нет ни копейки. Все отобрали сволочи! Даже мелочь выгребли из карманов при аресте и выбросили в мусорное ведро. И я понуро пошел обратно и не пожалел, что вернулся, таким неземным ликованием наполнило мое сердце увиденное мною зрелище (Ох! Простите за высокопарный слог!). На крыше Лубянки толпился народ. Потом я увидел, как отодрали и сбросили вниз небольшой кусок кровли, и понял, чем они заняты. Лубянку разбирали и растаскивали по камушкам. Я сел на парапет. Любоваться.
Неподалеку пристроились хипы с гитарой. Один из них откинул со лба длинную прядь прямых русых волос и запел:
На колени пред ликом зари!
Омовение сердца сиянием дня,
Шесть веков я взыскую любви -
Christus regnat!  Любовь затопила меня...
И все бы было здорово, если бы мне жутко не хотелось есть, а еще спать. Глаза слипались. Но упасть прямо здесь и уснуть на тротуаре, как какому-нибудь бомжу, мне, слава Богу, не дали. Потому как ко мне подошли двое молодых людей, точнее молодой человек и хорошенький маль¬чик лет шестнадцати.
— Мы собираем пожертвования для узников инквизиции, — застенчиво начал мальчик и хлопнул пушистыми ресницами.
Я демонстративно вывернул карманы и указал взглядом на ботинки без шнурков.
— Может быть, сначала мне поможете?
— Так вы оттуда, — извиняющимся тоном проговорил молодой человек. Он был на голову выше своего напарника и волосы имел черные и остри¬женные коротко, по-военному, в отличие от светлых локонов юноши. — Пойдемте. Там у нас организована раздача бесплатной еды для пострадав¬ших от клерикального произвола. Меня зовут Марк, а это Иван, — мальчик застенчиво улыбнулся. Ангелочек, ей Богу!
— Петр Болотов.
Я не заставил себя долго упрашивать, и меня действительно накор¬мили пирожками с мясом, что вернуло мне интерес к жизни. Иван и Марк воспользовались случаем и разделили со мной трапезу. Мы обосновались в сквере у Политехнического музея и пустили по кругу бутылку пива.
— Завтра Учитель собирается судить инквизиторов, — объявил Марк, дожевывая пирожок. — Представляешь, они пытали заключенных!
— Еще бы! — усмехнулся я. — Еще как представляю!
Они оба посмотрели на меня с уважением.
— Будешь свидетелем, — сказал Марк.
— С удовольствием! А кто это «Учитель»? Филипп Лыков?
— Нет, что ты, — Иван таинственно улыбнулся. — Какой там Филипп Лыков!
— А кто?
— Мы в Новосибирске познакомились, в Университете... Потом Екате¬ринбург... В общем, классный парень. Увидишь, — и улыбка «ангелочка» стала еще таинственнее.
Я сразу вспомнил про уральского пророка.
— У вас что, секта?
Юноша хмыкнул.
— Как бы, не совсем...
А Марк строго посмотрел на меня.
— Не смей так говорить!
Я пожал плечами.
В этот момент с Лубянской площади грохнул громкоговоритель. В нем что-то заворочалось, заскрежетало и наконец мужской голос взволнованно произнес:
— Граждане, просьба всем покинуть здание Лубянки и прилегающий участок площади! Просьба не приближаться к зданию ближе, чем на двад¬цать метров! Здание Лубянки представляет опасность!
Я обернулся. Люди с крыши исчезли, не особенно повредив этот оп¬лот клерикализма, а внизу какие-то решительно настроенные ребята ста¬вили вокруг здания временное ограждение и выгоняли зевак.
— Они что, взрывать собираются? — испугался я. — С ума что ли посходили! В центре Москвы!
— Не думаю, — спокойно ответил Марк. — Хотя, если Учитель счита¬ет, что здание обрушится — значит обрушится. Кстати, вон он. Высокий, с хвостом, в джинсах.
Я посмотрел, куда указывал мой новый знакомый. Высокий человек с прической «хвост» отделился от прочих и отправился к центру площади, к памятнику Иосифу Волоцкому, первому московскому инквизитору, убитому еретиками за три дня до канонизации. У памятника он повернулся лицом к бывшей инквизиционной тюрьме и воздел руки к небу. Я собрался было уже презрительно усмехнуться, но услышал приглушенный гул. Лубянка таяла, лениво, как при замедленной съемке, опускаясь в прах. Не было слышно ни взрывов, ни грохота падающих камней. Только мерный гул, как от да¬лекого поезда.
— Такого он еще не делал, — одними губами прошептал Иван и вытер пот со лба тыльной стороной кисти.
Когда все кончилось, к нам подошел Филипп. Он сразу узнал меня и улыбнулся.
— Учитель хотел тебя видеть.
Я удивленно посмотрел на него.
— Зачем?
Филипп в свою очередь удивленно поднял брови.
— Значит надо.
Я не стал больше расспрашивать и проникся величием момента. В конце концов кто же бегает от приключения, когда оно само плывет в ру¬ки!
— Вон он твой спаситель! — я посмотрел туда, где еще полчаса на¬зад была Лубянка. Высокий человек в простой белой рубашке и джинсах что-то прибивал к небольшому деревянному столбику. Я направился к не¬му. В воздухе еще стояла пыль от обрушенной Лубянки, а слева от нас строительным краном снимали с постамента памятник Иосифу Волоцкому. Солнце уже склонялось к закату, а с востока медленно наплывала лиловая грозовая туча, предостерегающе посверкивая еще беззвучными молниями. На табличке красовалась надпись: «Здесь танцуют!» Я улыбнулся.
— Извините!
Он выпрямился и оглянулся. На вид ему можно было дать лет трид¬цать, может быть, чуть меньше. Строен, широкоплеч и дико обаятелен. Иконописное тонкое лицо. Лик, черт побери! Пышные каштановые волосы, собранные в хвост. И большие серые глаза. Их взгляд сначала показался мне несколько холодноватым, но он улыбнулся, и это ощущение сразу про¬пало. Джинсы его при ближайшем рассмотрении оказались изрядно потерты¬ми, зато рубашка щегольски расстегнута на груди.
— Я пришел поблагодарить вас. Вы и меня освободили в числе про¬чих. Я...
— Петр Болотов, — прервал он. — Я помню, — и мне почему-то стало ужасно приятно от того, что он помнит. — Вы, кажется, программист?
— Да, скорее наладчик. Глюки ловлю в программах, если вы понимае¬те, что это такое, — я почему-то был неуклюж и косноязычен.
— Понимаю, — сказал он, отложил молоток и гвозди и взял меня за руку. — Мы с вами займемся иного рода ловлей. Я благословляю вас, — и он коснулся кончиками пальцев моего лба. Почему-то меня это даже не удивило. Просто мне было хорошо. Очень.
— Пойдемте, Петр, — сказал он и направился к толпе.
— Но как мне к вам обращаться?
Он оглянулся и снова улыбнулся.
— У меня очень длинное имя. Неважно! Друзья называют меня «рав¬ви», — и он снова отвернулся и решительно зашагал прочь.
Я поплелся за ним следом. Черт! Черт! Черт! Никогда не был ничьей собачонкой! Но ноги сами несли меня. Я заставил себя остановиться.
Над толпой возвышался лозунг: «Смерть бессмертным!» Равви напра¬вился к нему и стал что-то ласково, но настойчиво объяснять демонс¬трантам. Я сам не заметил, как оказался рядом с ним.
— Бессмертие дается за святость. Вы сами не понимаете, что напи¬сали. «Смерть бессмертным!» — это значит смерть лучшим из людей. Я пришел не затем, чтобы лишить бессмертия святых, а чтобы дать его всем. Сверните немедленно!
— Но бессмертные служат инквизиции, — возразил кто-то.
— Люди часто заблуждаются. Но ошибка — еще не преступление. Я хо¬чу дать им шанс раскаяться. Сворачивайте!
И лозунг свернули.
— Теперь куда, равви? — спросил Филипп. — В Кремль?
— Нет. Пока меня больше интересует Останкино. Филипп, ты оста¬нешься здесь. Петр пойдет со мной.
Он даже не интересовался моим мнением. Он просто информировал.
— Как, вы пойдете один? — воскликнул Филипп.
— Я не собираюсь брать Останкино штурмом. Пойдем, Петр!
И я пошел за ним.
На проходной телецентра нас никто даже не пытался задержать. Он улыбнулся охранникам, как своим, и они, кажется, ничуть не удивились.
— Начнем с программы «Новости дня». Это шестой этаж.
Он толкнул дверь, и мы вошли в кабинет редактора. Тот встал и удивленно посмотрел на нас.
— Кто вы такие?
— Я тот, кто захватил и разрушил Лубянку и упразднил инквизицию. Думаю, что вашим телезрителям будет любопытно меня послушать, — и он без приглашения сел за стол.
— Да, но... Я должен посоветоваться, — и редактор протянул руку к телефонной трубке.
— С остатками упраздненного ведомства? Вот уж с кем вам не стоит сейчас советоваться так это со святейшей инквизицией, — он накрыл руку редактора своей. Тот почему-то не сопротивлялся и вопросительно пос¬мотрел на равви.
— Мне хватит пятнадцати минут эфирного времени.
— Завтра в утреннем выпуске.
Равви поморщился.
— Ладно, идет.
Снизу послышались выстрелы. Я удивленно взглянул на Учителя. Но он, похоже, был удивлен не меньше меня.
— Равви, что это?
— Вниз, быстро! Помните, мы договорились! — крикнул он редактору уже на пороге.
У входа в телецентр собралась толпа. В первых рядах ее я сразу заметил тощую долговязую фигуру Филиппа. А у дверей, спиной к нам сто¬яли полицейские и держали автоматы наперевес. На площадке, разделявшей полицию и толпу, неподвижно лежали несколько человек, растекалась кровь. А откуда-то справа и слева уже слышны были щелчки фотоаппаратов неугомонных папарацци.
Учитель бесцеремонно раздвинул полицейских, и они пропустили его, словно он был бесплотным духом. Через секунду он был возле раненых (или убитых). Один. Под дулами автоматов.
Он опустился на колени перед бледным рыжеволосым юношей в окро¬вавленной рубашке и положил руки ему на грудь. Юноша вздрогнул и зас¬тонал. Не знаю, был ли он мертв или только ранен. Было ли это воскре¬шение? Но толпа застыла, глядя на то, как затягиваются раны и поднима¬ются те, кого уже не надеялись видеть среди живых. Только одна шустрая журналистка на шпильках и в мини-юбке прыгала вокруг Учителя и пыта¬лась сунуть ему под нос микрофон. Равви, кажется, вовсе не заметил ее. Он помог всем, переходя от раненого к раненому. Только потом оглядел толпу и раздраженно сказал:
— Ну вызовите же кто-нибудь скорую помощь! Я не собираюсь подме¬нять собой медицину.
Кто-то побежал исполнять приказание, а Учитель, наконец, поднялся на ноги. Тут взгляд его упал на Филиппа, который так и не решился сдвинуться с места.
— Я приказал тебе оставаться там, где я тебя оставил. Как ты пос¬мел ослушаться?
— Но, равви... — попытался возразить Филипп, но как-то осекся и начал медленно опускаться на колени.
Учитель яростно смотрел на него.
— Ладно, встань, — наконец сказал он, — чтоб это было в первый и последний раз! — и отвернулся.
— Кто отдал приказ стрелять? — спросил он у полицейских, словно имел на это право.
Все молчали. Он обвел их медленным взглядом и остановился на мо¬лоденьком пареньке, веснушчатом и нескладном.
— Я случайно... — пролепетал он. — Рука...предохранитель...я не знаю...как это получилось!
Учитель покачал головой и отвернулся.
В тот момент я подумал, что ему было очень на руку это побоище. «Какая реклама!» И мне стало страшно. Но через секунду эта мысль пока¬залась мне такой крамольной, словно передо мной разверзлась бездна. «Господи! Прости меня!» — в отчаянии прошептал я.
Гроза отбушевала, еще, когда мы были в телецентре, небо очистилось, и теперь по нему разливался долгий летний закат. Сторонники равви с трудом оттеснили назойливых журналистов, и те ретировались, но не ушли далеко, не теряя надежды на то, что случится еще что-нибудь интересное или удастся таки взять интервью у героя сегодняшнего дня. Филипп воп¬росительно смотрел на Учителя.
— Где Андрей? — тихо спросил тот. — Приведи мне Андрея.
Я с удивлением увидел, что к нам приближается мой знакомый криш¬наит. Когда он успел сменить веру?
— Филипп, вот тебе помощник, — сказал равви, указывая на Андрея.
— Ничего не делай без его согласия. Посты, которые мы выставили, долж¬ны остаться до утра. Никого не отпускать без моего приказа. И пошлите кого-нибудь к мэрии и Госдуме. Я иду в штаб. В крайнем случае звоните. Петр!
Мы благополучно оторвались от журналистов, миновали Останкинский пруд и прыгнули в трамвай. Начало темнеть, и когда трамвай повернул, в одном окне над золотой полосой заката повисла яркая двухвостая комета, а в другом, на востоке, — еще более яркая Венера. Я озабоченно посмот¬рел на часы. Нет, я, конечно, не большой знаток астрономии, но все же, мне почему-то казалось, что в этот час Венере положено быть на западе. Или это Юпитер? Учитель с улыбкой смотрел на меня.
— «От востока звезда сия воссияет!» — торжественно процитировал он. Впрочем, я все равно не помнил, откуда цитата. — Когда ты Библию последний раз читал, Пьетрос? В колледже Святого Георгия, на «Законе Божьем»? — он положил руку мне на плечо.
Мы вышли из трамвая и спустились в метро, где он одолжил мне же¬тончик. Интересно, зачем я ему понадобился? Ничего ведь не делаю, тас¬каюсь только за ним хвостом!
Штаб Учителя представлял собой причудливый гибрид офиса и хип¬повской вписки. В большой комнате стояло штук пять работающих компь¬ютеров, а пол был ровным слоем засыпан мусором и скомканными распечат¬ками. Равви поморщился.
— Живете, как свиньи! Хоть бы убрались.
— Сейчас, Господи! — из-за компьютера вскочил молодой человек лет двадцати и немедленно схватился за веник. Я оторопел от обращения.
— Равви... но... почему?
— Потому что это правда, — ответил он. — Кстати, как видишь, мне нужен сетевой администратор. Да, ты знаком с «Интерретом»?
— Еще бы... — задумчиво проговорил я. Мне было как-то не по себе.
В этот момент раздался звонок в дверь.
— Матвей, пойди открой! — бросил равви молодому человеку с вени¬ком. — Потом доподметаешь.
— Да, Господи.
Через минуту Матвей вернулся.
— Там молодая женщина, журналистка. Спрашивает Тебя, Господи. Го¬ворит, что хочет взять интервью.
Равви вздохнул.
— Пусть войдет.
Это оказалась та самая длинноногая девица, что прыгала вокруг Учителя у Останкино.
— Пойдемте! — сказал равви. — Петр, ты тоже. Тебе будет полезно послушать.
Мы прошли через просторную прихожую, где толпились воинственного вида вьюноши в беленьких рубашечках и джинсах, и оказались в маленькой комнате, обставленной весьма по-домашнему. Я окинул взглядом стены, увешанные книжными полками, и с удовольствием заметил полную серию «Литературные памятники» и красную «Историю инквизиции» в трех томах. В воздухе стоял полувыветрившийся запах сандала.
— Садитесь, пожалуйста, — любезно предложил Учитель, сел сам и внимательно посмотрел на журналистку. — Чем могу служить?
— Я из газеты «Московский католик». Хочу написать о вас статью. Вы новый мессия? У вас есть своя концепция? Вы бессмертный?
— Как все сразу? Давайте по порядку. Для начала, как вас зовут?
— Мария Новицкая, — она полезла в свою сумочку, и оттуда в про¬цессе доставания диктофона выпал маленький пакетик с изображением двух сердец, пронзенных одной стрелой, и угрожающей надписью: «Святейшая инквизиция предупреждает, что использование данного изделия является греховным и вредит спасению вашей души» и упаковка валидола.
Учитель строго посмотрел на «изделие», но промолчал, а хозяйка как ни в чем не бывало убрала его обратно в сумочку и продолжила:
— Итак, вы новый мессия?
— Почему новый? Просто мессия. Все старые концепции устарели, вам не кажется? Современному человеку слишком трудно поверить во всякую чепуху, например в то, что Земля существует семь тысяч лет или грехов¬ность поступков, от которых нет вреда другим. А это до сих пор пытают¬ся утверждать многие служители церкви. Я принес новый завет, точнее новейший. Завет Духа. Больше не будет разобщенности религий и интел¬лектуального поста, к которому призывает католицизм. Новейший завет — это завет свободы. Любви и Свободы.
— Позвольте, я закурю? — спросила Мария и, не дожидаясь ответа, вставила тончайшую сигаретку в неимоверной длины полупрозрачный мунд¬штук.
— Не душеспасительно это, — вздохнул равви. — В этом я согласен с католической церковью.
— Кстати, а что вы думаете о спасении души? — поинтересовалась журналистка и зажгла сигарету.
— Раньше спасения души и связанного с этим бессмертия могли дос¬тигнуть только истинно святые. Но теперь, в эпоху Третьего Завета, ко¬торая уже наступила, не надо подвергать себя аскезе, уходить в пустыню или запираться в монастыре. Теперь достаточно любить Господа своего и не творить ничего, противного моей воле. Всякий, верующий в меня, не увидит смерти вовек! Бессмертие для всех — вот моя...
Он побледнел, схватил нас за руки и бросился на пол. Послышался звон разбитого стекла. Я приподнял голову и увидел на окне круглую дырку от пули.
— Лежи! — прикрикнул на меня Учитель и был совершенно прав. Раз¬далось еще пара выстрелов. Одна пуля срикошетила и разбила стекло книжной полки.
Почти одновременно на столе зазвонил телефон. Но никто не посмел подняться.
Дверь комнаты распахнулась, и на пороге появился Матвей.
— Осторожно! — крикнул ему равви, и тот дернулся и прижался к дверному косяку. Но ничего не произошло. Только телефон не унимался.
— Выключи свет и задерни шторы, — уже спокойнее сказал Учитель.
Матвей выполнил приказание, и мы сели на полу, освещенные слабым
светом из соседней комнаты. Тем временем телефон затих. Равви не успел взять трубку.
— Пусть Марк с ребятами выяснит, в чем дело. Пусть осмотрят сосед¬ние крыши, только осторожно! И выставят посты, — он вытер пот со лба.
Мария, которая лихорадочно копалась в своей сумочке, наконец, изв¬лекла оттуда упаковку валидола и облегчением положила таблетку под язык. Учитель ласково посмотрел на журналистку.
— Извините, милая девушка, нам придется отложить на завтра ваше интервью. Видите, у нас некоторые проблемы. Вы можете переночевать здесь.
Как ни странно, «милая девушка» даже не возмутилась и покорно кивнула.
Вновь зазвонил телефон. Не вставая с пола, равви схватил трубку.
— Согласились? Замечательно!.. Когда? Немедленно! Я заеду за Фи¬липпом.
Он встал и направился к двери. Мы последовали за ним.
В прихожей зашнуровывал ботинки Марк и двое рослых парней, воору¬женных автоматами и обвязанных лентами с патронами. Марк поднял голову и кивнул мне, как старому знакомому.
— Отбой, Марк, — сказал Учитель. — Снайперами займется Яков. Вы едете со мной.
— Господи, это опасно, — возразил Марк. — Нас подстрелят, как кроликов.
— Теперь уже нет. Я знаю о них, а это значит, что они больше не опасны, по крайней мере для меня. Кстати во дворе не горит ни одного фонаря. Это им не освещенная комната. Со мной только Марк с ребятами. Остальные остаются. Марк, пошли!
Так я оказался один в совершенно незнакомой компании, в основном состоящей из чуждых мне воинственных молодых людей. К счастью, на по¬мощь мне пришел Матвей.
— Пойдем покурим.
— Не курю.
— Так посидишь.
На вусмерть прокуренной грязной кухне, Матвей сел за стол и затя¬нулся папиросой, по-моему, какой-то феноменальной дешевизны. Я кашля¬нул.
Матвей пожал плечами.
— Отрава не стоит того, чтобы на нее тратиться.
И замолчал. Похоже, мой собеседник ждал вопросов, и я решил вос¬пользоваться случаем и выяснить, куда я все-таки попал.
— Слушай, Матвей, а ты давно знаешь Учителя?
— Кого?.. А-а, Господа! Да полгода где-то. Мы в Екатеринбурге познакомились, на «Ordo viae».
— Где???
— На «Ordo viae». Орден там такой есть. Точнее тусовка литератур¬но-философская. Песни при свечах, стихи, легкий треп о высоких матери¬ях. Приятная компания, в общем. Александра Кулешова там тон задавала, Сашка, и друг ее Влад. Классные ребята.
— Слушай, мир до отвращения тесен!
— А что?
— Да знаю я их. Но самое печальное, что их знает Инквизиция. Как ты думаешь, откуда?
— А черт их знает! Теперь уже не важно. Ты лучше слушай дальше. Этой зимой, после Рождества, раздается у нас звонок. Парень какой-то спрашивает можно ли вписаться, называет общих знакомых. Ну, Сашка гово¬рит: «Залетай!» «А нас двое». «Всем места хватит». Появились они где-то через час: Учитель и Иван, мальчишка белобрысый, увидишь...
— С ангелоподобной внешностью и ресницами, как у девушки?
— Угу.
— Я его уже видел возле Лубянки с парнем черноволосым, выправка у него военная.
— А, с Марком. О нем отдельная история. Но это позже... Ну, в об¬щем, Сашка чайник поставила, разговорились. Гости оказались из Новоси¬ба. Учитель преподом работал в тамошнем Универе, а этот Иван Штаркман — студент его.
— А что он преподавал?
— Да что-то заумное. То ли «Квантовую механику», то ли «Тензорный анализ», то ли и то, и другое вместе. От него вполне можно ожидать. Знаешь, Влад любит гостей тестировать на эрудицию и выдал вновь при¬бывшим длинную фразу на древнегреческом. Так Учитель ответил на нее целым абзацем, так что все опешили, я ни фига не понял, а у Влада сде¬лались глаза по семь копеек, я не преувеличиваю. В общем, он сразу проникся к гостю уважением... Ну, дальше. Ждем мы чайник. Сашка гитару взяла и начала петь. Что-то про Христа. Ну, у нее все такое, сам зна-ешь. Тогда Господь улыбнулся, вынул блок-флейту из кармана рюкзака и начал ей подыгрывать. А у нас свечки незажженные по всей комнате: в паре подсвечников, на комоде, на телевизоре... Так вот, он играет, а свечки загораются, по одной, поочередно, везде. К концу песни все го¬рели, а свет погас. Сам собой. Ну, всем как-то не по себе. Не то что-то происходит, сам понимаешь. А он как ни в чем не бывало, спрашивает: «Ребят, а вы глинтвейн любите?» «Еще бы», — отвечаем. — «Только нет у нас. Корица одна. И то остатки». «Ну, ничего», — говорит. — «Чайник-то несите, вскипел давно». Ну, приносит Сашка чайник, разливает чай, а он неправильный какой-то, густой больно и темно-красный. И по комнате аромат плывет: мускатный орех, лимон, корица. Попробовали — глинт! На¬туральный! Высший класс! А Он улыбается и спрашивает, будто и не прои¬зошло ничего: «Ну, как?» А мы-то уж не знаем: спим что ли, или крыша едет. Первым Влад опомнился. «Спасибо», — говорит. — «Очень вкусно. Но прежде, чем внушением заниматься, следует поинтересоваться, хотят ли этого собеседники. Мы не подопытные кролики. Это ведь гипноз?» «Нет», — отвечает. — «Это не гипноз, это глинтвейн. Вы сказали, что вы его любите. Но если хотите, я опять могу сделать чай». Но эту идею как-то никто не поддержал. «Ну и пусть гипноз», — думаем. — «Зато вкусно». Да и не хочется вовсе с этим парнем препираться-то. Харизма, знаешь, заш¬каливает. В общем, все в него влюбились. Ну, только кроме Люськи, кры¬сы Сашкиной. Она почему-то пискнула, как только Он вошел, залезла Вла¬ду за пазуху и носа оттуда не казала весь вечер. Странная зверюга!
— Э-э, да ваш Господь сорит чудесами, как иные деньгами!
— Он и твой Господь, — холодно заметил Матвей. — Только ты этого еще не понимаешь. Ну, ничего, поймешь.
— А, кстати, ты говоришь: Иван — студент?
— Да.
— Так ему же лет пятнадцать, ну максимум шестнадцать!
— Шестнадцать. Он — вундеркинд. В пятнадцать лет школу кончил. Из первого класса сразу в четвертый перевели... Да! Я же не рассказал те¬бе про Марка!
— Давай!
— Он брат Сашкин, двоюродный, кажется. Впрочем, она не любит это афишировать. Он на игле сидел. Офицер бывший, спецназовец. Воевал во всяких региональных войнах. В общем, там пристрастился. А у Сашки деньги клянчил все время. Учитель у нас уже с месяц жил, ребят грузил, на флейте играл, притчи рассказывал, когда Марк позвонил. Сашка, как с ним поговорила, злая стала, губы кусает — мы сразу и поняли, кто зво¬нил и зачем. А Господь у нее и спрашивает: «Сашенька, что случилось?» «Ничего», — говорит, а сама расплакалась. Потом меня выгнала и видно все ему рассказала. И они к Марку поехали. Не знаю уж, что Он с ним делал, да только как рукой сняло. Теперь таскается за нами повсюду. И ведь не скажешь, что кололся! Ты его видел. Разве он похож на наркома¬на?
— Не знаю, — честно ответил я. За свою жизнь я так и не увидел ни одного живого наркомана, хотя газеты упорно утверждали, что этим зани¬мается, по крайней мере, каждый второй.
Равви вернулся где-то около двух и выглядел очень усталым.
— Все в порядке, — уверенно сказал он. — Яков не возвращался?
— Нет.
— Марк, пойди помоги. Так, Матвей, сейчас я хотел бы отдохнуть, и пусть меня до утра не беспокоят.
— Да, Господи.
— Только не в той комнате, которая простреливается снайперами, — заметил Марк.
— Мы постелем в другой комнате.
— Да, это, пожалуй, разумно.
Надо сказать, что «другая комната», была значительно больше той каморки, где мы разговаривали, так что господню воинству пришлось по¬тесниться, расположившись на полу в гостиной. Вскоре дверь за Учителем закрылась, и из-за нее донеслись звуки флейты. По-моему, «Зеленые ру¬кава». Приятно, конечно, но если это на всю ночь! А поспать хотелось. К счастью, Матвей великодушно поделился со мной спальником, который мы расстелили прямо на полу, накрывшись еще чьим-то. Оный спальник нес на себе следы многолетней тусовочно-походной жизни, пропах лесом и дымом костра и не был стиран, похоже, с момента покупки, но, как говориться, дареному коню... Кстати, хозяин сего «коня» был под стать своему иму¬ществу. Щеки и подбородок в недельной щетине и не слишком чистая одеж¬да. Картину дополняли серо-голубые глаза на выкате и давно не мытые темно-русые волосы.
Выключили свет. Но мой сосед, похоже, не собирался быстро отру¬биться, и я часов до трех рассказывал ему о своих лубянских приключе¬ниях.
Звуки флейты давно затихли. Уже сквозь сон я слышал скрип входной двери и глухие разговоры в прихожей. Что-то готовилось.