Грань света. Гл. 10. Айгуль и три языка

Я попал в университет почти случайно. Последние два года в школе я играл в волейбол, закончил её с плохими оценками и, если бы не помощь той самой красной сферы, вряд ли бы вообще здесь оказался.
А оказавшись, обнаружил себя в пёстрой компании — блатных, интеллектуалов и умудрённых жизнью ребят лет двадцати с хвостиком.

Кроме экзаменов, нас ждало собеседование. Два-три преподавателя пытались донести до нас, абитуриентов, всю тяжесть предстоящего пути.
— Вам предстоит учить два-три языка одновременно, — сказал профессор с седыми висками и в больших, но изящных очках. — У некоторых мозги плавятся.

Он посмотрел на нас поверх очков — долго, без улыбки. В аудитории стало тихо.
Тогда это прозвучало почти как фигура речи. Но уже к концу первого года один из ребят перестал появляться на занятиях. Говорили, что он сидит дома и не может заставить себя открыть учебник — текст расплывается перед глазами.

Из шестидесяти поступивших до выпускных экзаменов дотянуло едва ли больше половины. На этом фоне мы с завистью смотрели на калмыков, направленных из своих национальных республик на кафедру монголо-тибетской филологии. Все пять лет они изображали, как трудно им даётся почти родной язык.

Мне хотелось доказать, что я не просто шпана из подворотни, случайно оказавшаяся среди филологов. Вокруг были люди, которые с детства читали серьёзные книги, знали иностранные слова и чувствовали себя в аудиториях как дома.
Я пересел на первый ряд. Начал записывать всё подряд. Брал книги в библиотеке и сидел до закрытия.

В нашей группе африканистов нас было всего семеро. И среди них — Айгуль. Маленькая, чрезвычайно энергичная, с короткой стрижкой и внимательным, чуть хитрым взглядом. Она держалась просто, без манерности, всегда в джинсах и куртке, и при этом записывала лекции аккуратным, ровным почерком, который вызывал у меня почти благоговейное уважение.
Я почему-то всегда замечал, где она сидит.
И почему-то всегда садился так, чтобы её видеть.

Я никогда не умел нормально конспектировать. Мысли разбегались, записи превращались в хаос — стрелки, обрывки фраз, недописанные предложения. Перед экзаменами я неизменно шёл к ней в комнату в общежитии, чтобы готовиться вместе.
Комната была обычная — две кровати, стол у окна, кипятильник и книги, аккуратно выстроенные на подоконнике. Мы садились и часами разбирали её записи. Она обычно садилась на край кровати, поджав под себя одну ногу, а вторую опустив на пол. Наклонялась вперёд, внимательно следя за строками. Когда я начинал путаться, она сначала смотрела на меня долгим, серьёзным взглядом. Если я продолжал мямлить, следовал быстрый удар тапком по ноге — точный и без злости.
— Соберись, — говорила она спокойно.
Когда же всё шло как надо, она наливала чай и доставала печенье.

Иногда разговор неожиданно утихал, и мы на секунду отвлекались от конспектов.
Потом кто-то из нас первым возвращался к тексту — как будто ничего не произошло.
Так мы и прошли все пять лет — спокойно, поддерживая друг друга.

Большинство студентов на нашем курсе были филологами, поэтому главный упор на факультете делался на языки. Было также немного историков, но это не меняло сути. Я изучал один из западноафриканских языков — бамана — и французский. Вскоре я понял, что этих знаний недостаточно. Пойдя к проректору университета, я добился разрешения на изучение ещё и английского. Так я начал учить три совершенно новых для меня языка — ведь в школе я изучал только немецкий.

Я занимался английским с младшими курсами, приходилось пропускать занятия на своём курсе и быть сверхдинамичным, чтобы успевать везде.
— Как у него только голова не взорвётся? — с тревогой говорила Светлана Анатольевна, мой преподаватель французского.
— Да, удивительно, — сочувственно кивала Маргарита Викторовна, преподаватель английского.

Но голова не взорвалась.
По крайней мере, внешне.
Возможно, вот почему.

Как я уже упоминал, я жил в маленькой комнате старого дома середины XIX века. Толстые стены — почти метр — и окна в тёмный двор, затянутый зеленью, создавали ощущение уединения. Сначала я пытался зубрить. Ничего не держалось. Тогда я начал экспериментировать и со временем выработал собственную систему запоминания.
Однако вскоре произошло нечто странное.

После двадцати–тридцати минут сосредоточенной работы с новым материалом — текстом или словами — сначала как будто гас шум.
Потом исчезало ощущение комнаты.

Я оказывался в темноте, где существовали только я и лист бумаги передо мной.
Сознание освобождалось от посторонних мыслей и собиралось в одну точку. Я запоминал столько слов, сколько успевал прочитать. Сначала десятки, потом сотни, а вскоре и тысячи. Мозг работал как машина: читаю — запоминаю.

Выходил я из этого состояния так же неожиданно — когда заканчивалась задача или приходила усталость. Возвращались звуки, комната, вечер за окном.

Однажды я рассказал о своих состояниях Айгуль. Она выслушала, задумалась и сказала:
— Возможно, это просто особенность твоего внимания. Не стоит делать из этого что-то большее.
В её голосе не было ни восхищения, ни тревоги — только спокойная уверенность.
— Если начнёшь считать это даром, — добавила она чуть позже, — перестанешь тренировать внимание.
Я тогда промолчал.

После окончания университета мы ещё несколько лет поддерживали связь. Айгуль уехала к себе на родину и спустя время оказалась в государственных структурах при правительстве. Но постепенно общение сошло на нет.
А университет тем временем продолжал учить меня — уже через людей совсем другого масштаба.

Мы пришли на восточный факультет в самом начале девяностых и успели застать последнюю плеяду преподавателей той фундаментальной советской школы. Многие прошли войну, эвакуацию и годы идеологического давления, но сохранили внутреннюю свободу и уважение к знанию.

На лекциях они могли часами разбирать один иероглиф, одну строку классического трактата. За этой дотошностью постепенно открывался иной способ мышления — внимательный, медленный и совершенно лишённый суеты.

При всей строгости они оставались человечными: могли поддержать, вовремя пошутить, а иногда одним спокойным замечанием поставить на место самоуверенного первокурсника.

Да, порой я ленился, как и многие подростки того времени, иногда пропуская занятия.
— Не трогайте Даню, — говорила наша преподавательница по бамана, Анна Юльевна. — Он за пару дней до экзамена выучит пять тысяч слов и сдаст всё на пятёрку.
Скорее всего, так оно и было. К счастью, преподаватели не проверяли точное количество.

Но это не давало поводов расслабляться. Я шёл своим, не самым традиционным путём, но старался не упустить ни одной крупицы знания.
Они учили не только предмету.
Тогда я ещё не понимал, зачем мне всё это — дисциплина, бесконечное внимание к деталям.

Но позже я не раз вспоминал их спокойные лица, точные формулировки и ту редкую сосредоточенность, с которой они относились к знанию.
И каждый раз понимал:
ничего из этого не было лишним.