Пролог к актам фантомной любви

Ночь. Полнолуние. Палата № 7.



Я проснулся от того, что луна стояла прямо в решётке, ровно посередине, как зрачок в прицеле. Здесь всегда горит дежурный свет — тусклая лампа под потолком, забранная мелкой сеткой, чтобы никто не разбил и не порезался осколком о собственное отражение. Но в полнолуние лампа сдаётся. Она отступает в угол потолка и жужжит, как муха в банке. А свет, настоящий свет, белый, холодный, заливает палату сквозь прутья, и всё становится видно.

Белые стены. Три койки. Моя — у окна. Две другие пустуют. Говорят, раньше здесь лежал кто-то ещё, но теперь я один. Одиночество в психиатрическом отделении — это привилегия. Её дают тем, кто не опасен для других, только для себя. Я не опасен. Я просто записываю боль. Это не считается преступлением - пока.

Они не знают, что я пишу.

То есть знают, что я вообще что-то пишу: им положено знать. Доктор Р. говорит, что ведение дневника часть терапии. Он сам выдал мне эту тетрадь. Серую, в клетку, с полями. И огрызок карандаша, химического, который нужно слюнявить, чтобы буквы получались чернее. Доктор Р. говорит: пишите всё, что чувствуете. Это называется «нарративная практика». Проговаривание травмы. Ха.

Я не проговариваю травму. Я составляю акты.

Тетрадь он мне дал, но читать её не имеет права. Так он сказал. Я не верю. Я видел, как санитар М. перетряхивает тумбочки по ночам. Я слышал шаги в коридоре в три часа утра, мягкие, в тапочках, но тяжёлые, мужские. Они ищут. Что именно — не знаю. Может, доказательства того, что пациент не просто тоскует по ушедшей женщине, а строит систему. А система — это подозрительно. Система — это почти диагноз.

Поэтому я прячу тетрадь над потолком.

Здесь подвесной потолок из белых минеральных плит. Одна плита над моей койкой чуть сдвигается. Я обнаружил это в первую неделю, просто толкнул вверх, и она поддалась. За ней темнота, балки, пыль. Тетрадь лежит там. Утром я достаю её, вечером прячу обратно. Если они найдут, то скажу, что это черновики, бред, ничего важного. Но они не должны найти. Потому что если они прочтут акты, они поймут: я не лечусь. Я систематизирую. Я строю архив. А человек, который строит архив по ночам, — не пациент. Он конкурент.

Доктор Р. спрашивает: почему вы не можете её отпустить?

Я говорю: я не держу. Она сама не уходит.

Доктор Р. говорит: она ушла. Её больше нет. Есть только ваша память о ней, и память причиняет вам боль. Мы можем помочь. У нас есть препараты. У нас есть терапия зеркалом.

Терапия зеркалом. Он уже второй раз про это. Я не стал спорить.

Но я знаю: пока болит — она здесь. Боль — это не симптом. Боль — это последняя форма её присутствия. Если я вылечу боль, я убью её окончательно. Я стану здоровым и пустым, как эта палата. Я стану нормальным, то есть человеком, у которого ничего не болит, потому что никого не было. Нет. Лучше пусть болит.

Меня зовут, впрочем, в истории болезни написано. Но имени не будет. Имя — это ярлык, а ярлык убивает. Называйте меня фантомограф. Это не имя. Это профессия.

Фантомограф — тот, кто регистрирует боль отсутствия. Как сейсмограф — колебания почвы. Как эхолот — глубину. Я замеряю то, чего нет, и записываю это в акты. У каждого акта есть номер, дата, объект и интенсивность. Интенсивность по шкале от одного до десяти, где один — это «почти забыл», а десять — «умру, но не сейчас, а чуть позже, когда допишу».

Эта книга — не роман. Не дневник. Не исповедь. Это реестр.

Реестр фантомной любви — любви, которую ампутировали, а она продолжает болеть. Болит левое плечо, ведь на нём она лежала в ту единственную ночь. Болят кончики пальцев — они держали её затылок. Болит нос, он помнит запах её волос. Запах - это самое страшное. Его нельзя записать. Его можно только узнать — и умереть от узнавания.

Запах её волос.

Я не могу описать его словами. Слова для запахов — инвалиды. Они ходят на костылях и всё равно падают. Скажу так: она пахла дымом и мятой. Осенним дымом, когда жгут листву за городом, и дым стелется низко, цепляется за траву, и ты вдыхаешь его, и он остаётся в тебе на два дня.

И мятой — дикой, не сладкой, а горьковатой, как аптечный сбор. Когда она поворачивала голову, запах смещался: дым уходил вправо, мята — влево. Я следил за этим смещением, как следят за движением облака. Я мог сидеть и просто чувствовать, как пахнет её затылок. Это было лучшее, что я делал в жизни. Всё остальное — работа, города, деньги, слова — было способом дождаться этого запаха. И когда она ушла, я понял: я не знаю, зачем теперь ждать. Запаха нет. Затылка нет. Есть только акт о фантомной боли в области носа, интенсивность — 10, примечание — я забыл, как она пахнет, но нос помнит и ноет каждую ночь, особенно в полнолуние.

Эта книга — не для публикации. Её никто не прочтёт. Кроме вас.

Вас много? Или вы один? Вы санитар М., который роется в тумбочках? Вы доктор Р., который хочет вылечить меня зеркалом? Вы — она? Вы нашли эту тетрадь и читаете, и не понимаете, о ком это, потому что имён нет, а боль — чужая, и чужая боль не ранит? Или вы — тот, кто любил и терял, и ваша ампутированная любовь до сих пор болит к дождю? Тогда вы поймёте. Тогда мы одной крови.

Вот правила этого реестра:

1. Никаких имён. Имя — это клетка. Я не посажу её в клетку имени. Она будет везде и нигде — как запах дыма, который уже не идёт из сада, но ты всё равно его чувствуешь перед сном.
2. Никакого настоящего времени. Настоящее — это ложь. Настоящее — это палата, решётка, луна. Настоящее — это то, что осталось после неё. Оно не имеет самостоятельной ценности. Всё ценное — в прошлом. Прошлое — это единственное время, которое длится. Оно длится во мне, как фантомная боль.
3. Только детали. Общее — враньё. «Я любил её» — враньё. Правда: «у неё была привычка наматывать прядь волос на указательный палец, наматывать и распускать, наматывать и распускать, и я следил за этим пальцем, как за маятником, и боялся, что он остановится». Вот правда.
4. Всё — тело. Пейзажа нет. Есть только её тело, разобранное на части и расставленное по миру. Дерево за окном — это не дерево. Это её позвоночник. Река в городе Н. — это её висок с голубой жилкой. Ветер — её дыхание. Я не выдумываю. Я опознаю. Фантомограф — это опознаватель. Он предъявляет миру его истинное имя, а истинное имя любой вещи после неё — это она.
5. Каждый акт — экспонат. Он засушен. Он не оживёт. Но он сохранил цвет. Цвет её волос — тёмно-русый, с медным отливом на свету. Я записываю это здесь, чтобы не забыть. Я забываю. Я чувствую, как забываю. Время — предатель. Оно крадёт у меня её лицо, её голос, её запах. Я записываю ей вдогонку, как кричат в спину уходящему поезду. Может быть, она обернётся.

Нет. Она не обернётся.

Теперь откройте следующую страницу. Там — Акт № 1.

И пожалуйста: не ищите в этой книге утешения. Я не утешитель. Я — регистратор. Если вы ищете, как перестать болеть, — закройте эту тетрадь и идите к зеркалу. Доктор Р. говорит, помогает. Если вы хотите знать, как выглядит боль, которой дали номер и интенсивность, — оставайтесь.


Среди миров, в мерцании светил
Одной Звезды я повторяю имя…
Не потому, чтоб я Её любил,
А потому, что мне темно с другими.

— Иннокентий Анненский