Нумбрийская Песнь

I. Об имени Альфруина

Задолго до Царств, когда люди не знали иного, кроме того, что именуется ныне Серостью, величайшую славу стяжали себе те из венценосцев, что объединяли под короной своей наибольшее число земель. Нумбрийский полуостров, омываемый ледовитыми морями, знал одну из таких корон: это была корона, в честь которой получил он своё название, корона Ну;мбрии, что пришлась в нужный час на голову Альфруи;на Великого, выдающегося стратега и, как говорят иные, провидца. Вначале известен он был как Альфруин Мирный, наследник невзрачного отца и бедной гористой Нумбрии, где, как говорили, крестьяне вместо ржи, овса и ячменя возделывали чертополох, а вместо коров, овец и коз пасли собак. Подвергся он вскоре по воцарению притеснению со стороны несравненно более богатого землёю и скотом южного соседа, короля Га;ута, чьи владения звались Гальба;рией. Но не смогли гальбарийцы прижиться в нумбрийских ущельях, да и собаки с чертополохом не по вкусу пришлись властелину их, отчего не сумели они отнять у Альфруина бедность его и в итоге так и остались при своём да при паре лишних шипов в боку.
Невзирая на этот провал, всё же слыл Гаут великим и успешным монархом, ибо всегда полнились амбары его и сокровищницы, могучи были воины его и жирны стада, и многодетно было его гнездо. И, хотя упёрся он на севере в стену из гор и колючек, весь юг полуострова и даже кое-что за его пределами подчинил себе, где войной и где браком, а серебряные копи его, хоть и могли разрабатываться лишь по летнему времени, помогали ему во всех остальных делах. Альфруин же, сочтя, что не стоит марать столь славного мужа цветущих югов дружбою со столь невзрачным собою, обратил свою дружбу к тем, кто жил ещё севернее – стал он водиться с людьми, что жили в снегах и питались, как говорят, одними только собою, а также и с теми, кто жил в скалах под самыми ударами ледяных волн, а за питьём и обедом, как говорят, нырял подо льды. Слыли первые мудрецами от природы и называли себя “каа;да”, вторые же славились как безжалостные разбойники и пираты, и были они разбиты на много племён, кто с одним главарём и кто с несколькими, и именовало себя каждое племя то по скале своей, то по имени начальника, то по деянью своему, а извне и совокупно называли их всех “бу;ртра”.
И вот, сдружившись с каада, которые были рады любому другу, и с теми буртра, которые хотели дружить, одолел и подчинил Альфруин прочие кланы морских разбойников, как Гаут одолел и подчинил сытые земли на юге. А разница между ними была в том, что Гаут был велик и стар, грозен и многодетен, Альфруин же был молод, неславен и бездетен. И потому, когда пришла за Гаутом старость его, и дети его разорвали землю его на клочья, начав меж собою усобицы без конца, Альфруин был уже зрел, имел сына и дочь от каадской жены, и королевство его было сильнее любого из тех клочков, что держали за собой Гаутовы потомки. Так и случилось, что Нумбрия, прорастившись медленно в суровые и бесплодные пустоши севера, затем единым быстрым шквалом поглотила остатки праздной славы великого своего соседа, и теперь уже каждый из гальбарийских царьков сам за себя решал, насколько годен или не годен он на дружбу с пастухом собак и пахарем чертополоха.
Так и стал Альфруин не Мирным, но Великим. Из летних копей серебра, что когда-то обогатили Гаута, пришли теперь Альфруиновы знаки: корона его – венец серебра, подобный венку чертополоха с цветами и шипами, кольца его – знаки его земель, что носил он на ожерелье, и облаченье его, что ниспадает, подобно мантии, с шеи до локтей и состоит из пластин, на каждой из коих выбито по голове собачьей, хозяина стерегущей. Серебряными были и монеты его, большие собачьи и малые чертополоховые. Остаток века своего посвятил он тому, чтобы подбивать разные стороны великого своего королевства под единый образ, в каком мыслил он доброе государство – где из собственной мудрости, а где по совету ещё более премудрой своей супруги. Стала жить его Нумбрия по Нумбрийской правде, писаной нумбрийским письмом на нумбрийском языке, и всё из этого – от законов до букв, от букв до оборотов слова – произведено было умом самого Альфруина.
Когда супруга родила ему третьего ребёнка, и оказался тот мальчиком, то, помня о Гаутовом паденьи, не удостоила она его имени, но отнесла к скалам и бросила в море. То мало кому могло быть под силу, кроме женщины народа каада, но стало это с тех пор у нумбрийцев законом, средством их к целости царства. Потому наследовал Альфруину Великому единственный сын его, Альфруин II, и всегда впредь Альфруину-отцу наследовал единственный Альфруин-сын, и потому имя это стало именем самой династии их – Альфруины.
Продолжил Альфруин-сын дело Альфруина-отца, ограняя королевство своё в законах, буквах и языке и храня границы его, а за рекой Ки;уной, что отсекала Нумбрию от земель южнее, правил последний из потомков Гаута, именем Киво;н и прозвищем Тихий. Избежал он как войны от братьев своих, так и гнёта нумбрийцев, ибо правил он так, будто и нет его вовсе, не имея ни замка, ни иного именья, но живя с дружиной своей в передвижном лагере и путешествуя из леса в лес и из ущелья в ущелье по стоянкам своим, пока крестьяне его пасли и пахали. Так, когда пришёл из-за Киуны брат его Кадде;н с войском, то, не обнаружив здесь власти, объявил пахарям и пастухам, что теперь он здесь власть, и заложил свой замок – да так вскоре и покинул это место, прознав, что родное его именье разоряют два других его брата, и должно ему вернуться скорее. Тогда вышел Кивон из леса и велел крестьянам разобрать замок этот себе на дома и сараи, ограды и мельницы, и сказал им, что пускай так будет с каждым и впредь. А вскоре в Кадденовы владенья пришёл Альфруин, и более уж тот никогда не пересекал Киуны.
Затем, когда пришли из-за реки нумбрийцы, дабы осадить замок местного властелина, и не нашли оного, то спросили крестьян:
“Где жилище владыки вашего?”
И ответили крестьяне:
“Лес да горы – вот где живёт наш владыка.”
И решили тогда нумбрийцы, что говорят они об их короле (ибо говорят об Альфруинах, что дом их – горы и леса Нумбрии), и обрадовались, и собрали обычную дань, и ушли восвояси.
Так и проправил Кивон землёй своей весь свой век, не обнаруженный ни Альфруином II, ни властелинами югов, притом, что платили крестьяне его подати всякому, кто их требовал, и не разорялись. Когда же кто-либо закладывал здесь замок, то пропадал вскоре сей замок, а при несговорчивости – и сам закладчик его. И, если был то нумбриец, то узнавали Альфруины, что злодеяние это – промысел южных королей, а если южные короли – доходило до них, что была то рука Альфруинов. Так росла неприязнь между Нумбрией и южными землями.
А как умер Кивон и когда – никто точно и не скажет, ибо наследник его, был ли он по крови или по достоинству, взял себе то же имя и делал то же, что делал его предшественник, и никто не видел разницы между ними, ибо было то неважно – будь Кивон гальбариец или нумбриец, южанин или крестьянин, мужчина или женщина, дитя отца с матерью или дупла в дереве, в любом случае оставался он Кивоном, а земля его – Киво;нией, и закон земли этой пережил и Альфруина II, и прочих многих Альфруинов, и без счёта южных королей и династий.
;
II. Об имени Эльмарет

Жену Альфруина Великого, что была из народа каада, среди своих людей называли Эке;лмарту;. В нумбрийском же наречьи преобразилась Экелмарту в Э;льмаре;т, по созвучию с другими именами прекраснейших и знаменитейших из нумбриек – такими, как Ерну;льфере;т, Га;утере;т, Би;арет и Яндри;герет. А создал сё имя сам Альфруин и даровал его супруге своей, и влюбилась та в это имя, и, как говорят, всегда имела перед собою его в нумбрийском письме. Исконное же своё имя отвергла она и запретила называть так нумбрийских детей, дабы было оно позабыто. Была слава её велика средь земель и владык, и была жизнь её долга, а потому и при веке её многие другие дамы названы были именем Эльмарет, в одном колене и в следующем, и то было ей по нраву, и собирала она таких дам ко двору своему себе в услуженье.
И многие прочие способы употребила первая Эльмарет, чтобы упрочить имя своё в славе и памяти. Среди прочего, призывала она поэтов и певцов со всех краёв земли, дабы упрочивали они это имя, через неё и через деянья её.
Говорили те поэты, что был дух её холоден, как сталь меча героя Ди;рда, что по заклятью плавал по ледяным морям, вонзённый в нетающую льдину, семь колен потомков его. Говорили также, что был ум её глубок и ясен, как небо в тот мороз, в который слюна замерзает во рту, если не согревать её частым дыханьем. Говорили они и о сохранении ею колдовского хлада своего во всяком огне и всякой схватке, и о неотвратимости воли её, что подобна воле самой судьбы, и о том также, что корабли буртра – что янтарь в ожерельях её, а города каада - что жемчуг в других. Но нигде, кроме одного места, одной строфы, не находятся воспевания наружности той первой из всех Эльмарет. Один только пел о бледном золоте её волос, что отражают свет солнца хладом снежных равнин, а луны – морских глубин. Нельзя здесь сослаться на то, будто не было это принято – напротив, многие знатные нумбрийки нанимали себе поэтов, дабы те описывали именно телесную, природную их наружность, что считалось угодным весенним богам, а для незамужних – ещё и знаком рачительства о будущей семье.
Было ли то презренье каадской владычицы к весенним богам или культу их, или же были у того причины более непосредственные и физические, как любят говорить враги нумбрийцев, – неизвестно. Но в ответ этим последним можно сказать, что, как бы ни был уродлив тот или иной человек – хороший поэт, да ещё и при обещанье щедрой награды, всегда найдёт, что подчеркнуть в наружности, а о чём умолчать.
Альфруин II, сын Альфруина I и первой же Эльмарет, взял в супруги свои женщину с тем же именем, но из числа гальбариек. Было у них три дочери и два сына. Имя старшего было Альфруин, младший же имени не удостоился. То же повторилось и с ним, когда взошёл он на престол Третьим. Однако Эльмарет Альфруина III была уже не нумбрийкой, но дочерью южного властелина, и холоден, говорят, был очаг их. Ибо супруга эта нумбрийскому чертополоховому пиву предпочитала своё южное, ячменное, и собак не любила: ни платьев из шерсти их, сколь тонко б ни сделаны, ни сыра собачьего, ни масла, ни молока, ни общества их, ни песен их под флейту, ни даже самого запаха. Тяжело и поздно дала она ему единственного ребёнка, Альфруина IV, и скончалась вскоре после того.
Альфруин IV был слаб телом и во многом зависел от врачей своих из числа каада. Из их же народа была и супруга его. Она дала ему дочь и трёх сыновей. Двое младших без имени преданы морю, старший же – готовится к трону и с буртра войне обучается. Суровые жители скал, что дружбу водили с первым из Альфруинов, к этому времени отметились отвагой своей в служеньи владыкам нумбрийским, отчего разбогатели они и славою расцвели. Но то, что в холоде твёрдо, в тепле размякает; размякли и буртра. Разлюбили иные из них пиво из чертополоха, сменив его на южное из ячменя, и золото южных владык предпочли серебру Альфруинов. Так и продали они нумбрийское чадо, утопили наследного принца. Сомкнулось ревущее море над Альфруином, что не успел ещё Пятым назваться.
Погрузился двор нумбрийский во скорбь, и отчаяньем забита была грудь короля и супруги. Онемел от него отец, убит был он горем, – но не такова была мать, четвёртая из Эльмарет и к первой ближайшая. Взяла она имя покойного сына, изъяла у прожорливых волн, и дочь свою им наделила; её же имя изгнала она, дабы жил сын, а дочь не жила.
Так в омрачённом дворе зародилась судьба Альфруина V, которого враги назовут Безбородым, а свои - Вечноюным, который выйдет из моря и морю же станет супругом, ибо от него возымеет сыновей и дочерей, жены не имея. Умрёт при нём закон об усеченьи потомства, и наследником Нумбрии после него один будет старший сын, а младшие получат то, что старший им уделит в своём царстве. Что же до буртра, то несладко им при Пятом придётся – ибо ни ячменного пива, ни чертополохового они уж более не изопьют, а удовольствуются одной лишь водою, ледяной и солёной, да илом морским.
Когда узнали нумбрийцы, что принц их, в море пропавший, вернулся, возликовали одни и смутились другие, и в ужасе были убийцы. Не зря. Быстро Четвёртый почил, так разум себе не вернув, и стали каада править двором – мудрецы и шаманы под своею царицей. Возвели дитя они на престол и пошли к берегам, где буртра живут. Был у тех камень на высокой скале, где выбиты были все имена начальников рода, где память и сила хранилась разбойников и пиратов. Взяла тогда мать золотую монету, взяла она нож свой из кости прабабки. Положила монету на камня вершину, и тяжел он стал, словно в море хотел погрузиться. Вонзила затем она нож в сю монету: разрубилась монета, а с нею и камень, кость разняла скалу и металл, и ушла вся скала та в злорадное море. И тут колдовство сотворили каада: хоть то сделала мать, каадскою костью, но увидели все, и запомнили все, что сам мальчик-король, что вышел из моря, то сотворил нумбрийскою сталью, и такова была слава: пришёл Альфруин, кому море что поле, и покарал подлецов.
И были уж буртра не буртра, но жалкое мясо, и кости, и страх – были то лишь подлецы и злодеи, закрытые железом и древом от смерти, от смерти вокруг, что не знает преград. Бежали они в кораблях от царицы, – но ломались и трескались доски, щиты плесневели и ржави;лись клинки, а волны смеялись. И прыгали люди из лодок, все панцири посдирав – прыгали и пропадали в воде, камнем вниз уходя, не всплывая, хоть и учились те плавать прежде, чем по суше ступать. Так сгинули буртра под смех беловласых шаманов.
Вскоре же, собственной раны гной исчерпав, обратилась Нумбрия к тем, кто стоял за увечьем. Застучали по брегам молотки, заплясали сиплые пилы – то нумбрийцы уже, не пираты, строили свои корабли. Призвали каада на то мастеров со всех стран, дабы учили те собачника-чертополошника, и прознал о том юг. Сжались сердца у южных владык, ибо поняли те, что златом купили себе только зло, и что мальчик, утопленный, но не убитый, придёт в их дома за ответом.
;
III. Об имени Вудестана

К югу от Кивонии, что надёжно заслоняла Нумбрийский полуостров ото всех других стран на суше, пролегали три независимые земли, и каждая из них по могуществу своему сравнима была с частью одной лишь Гальбарии при старом короле Гауте. Именовались три соседа этих Месту;рией, Каста;нией и Альваго;ном, и правили в них короли, что давно уж породнились меж собою, говорили на одном языке и почитали одних и тех же богов, но всё же не пребывали в дружбе друг с другом. В последние годы Альфруина IV Местурией правил юный Хигди;льд, Кастанией – умудрённый Вудеста;н, Альвагоном – безрассудный Хагеста;н.
Известен был Альвагон плодородными полями своими от счастливого соседства с мелкими реками, Местурия славилась высокогорными пастбищами, а Кастания, между ними расположенная, приходилась Нумбрии младшей сестрицею, ибо бедна была на дары природы и славна оттого выносливостью своего народа; и было среди кастанийцев много торговцев.
У всякого из властителей этих земель было то, что делало их лучше, чем были они сами по себе. У Хигдильда, юного и неопытного, были старые и мудрые советники, что смеряли задор его и пыл, и направляли туда, где и впрямь мог бы он созреть, не навредив земле своей. У Вудестана, что многое видел, утомился миром и зачерствел – большая семья, что давала ему отраду на склоне лет и почитанье детьми и внуками, а также верные, закалённые в служении люди, что, как старые кони, не попортят борозды. У Хагестана же, взрывного и обидчивого, была жена его Ирдеве;н, что знала все ходы ума его и могла то смягчить, то перенаправить, а то и вовсе подавить очередное воспаленье духа у властелина своего, и был также верный друг и соратник, что управлял доброй половиной дружины его, а также, имея нрав бодрый и дружелюбный, говорил за него с простым людом. Этого последнего звали Эйгирста;н.
Прослышав о Вечноюном, стали все трое к войне приготавливать земли свои и народ. С упоеньем собирал пахарей Хагестан и колотил корабли, со рвеньем Хигдильд рассылал гонцов по горам местурийским, и лишь Вудестан на войну поднимался с сердцем тяжёлым, хоть и помнил он несчастную тётку свою, что женою пришлась Третьему из Альфруинов. Видел уж войны старый владыка, наелся он смерти и страха, напился он крови и горьких потерь, и только лишь мира желал он потомкам. Но без ропота поднялись за ним его люди, что с ним чашу делили, что страдали с ним и с ним умирали.
И, пока укреплял местуриец родовую твердыню, созывая все флаги свои и пряча стада, и пока альвагонец учил землепашцев с копьём обращаться и с луком, сел на корабль Вудестан с дюжиной верных людей и к нумбрийцам направил свой ход. И, доплыв до нумбрийского моря, увидел он лодки, что меньше немногим его корабля, что бороздят волны и ловят сетьми, и были в тех лодках не буртра, но воины Нумбрии, и вырезан был по бортам чертополох, и собаки ходили по палубам вместе с людьми. Велел он тогда своим людям считать эти лодки, взялся и сам за счёт. Насчитали двое за сотню, насчитал Вудестан сто и три дюжины с двумя. А, подплыв ко брегам, увидал он, что растут на них остовы кораблей, ещё больших, чем тот, на котором он плыл, что вместили бы пять дюжин с великой поклажей, а без неё – и всю сотню. И видел носы кораблей он, что были уж на одних, а на других ещё вырезались – носы-псы с оскаленной пастью. Стал и их считать старый торговец, и насчитал слишком много.
Прибыв ко двору же, припомнил он царице каадской, что по крови судила, что есть кровь его в Альфруинах, и что не должно идти им войной друг на друга, ведь не одобрят то боги весны, как не одобрят и осени боги. Но не тронуло то каадского сердца, и ответила мать Альфруина, что полнятся кровью её все моря, и кровь эта пролита по её воле, за Нумбрию пролита и против распада, и что глухи зимние боги к лепету прочих. И, если не явит себя тот из южан, что покусился на нумбрийское чадо, то умрут все южане, трусы и подлецы, по вине одного, такого же, как и другие.
Молчал в ответ Вудестан, не сказал он нумбрийцам боле ни слова; лишь вернувшись домой, повёл он речь. Сначала созвал он свой клан, кровь близкую и кровь дальнюю, славную и бесславную, большую и малую, бедную и богатую, и говорил им, чтоб уезжали дети и внуки, и чтоб матери были с ними, чтоб была у них жизнь в землях близкого солнца, и чтоб забыли они тяжёлое это небо. Но остаться он призывал стариков и мужей, воинов всех и всех, кто смерть привечает. Затем созвал он владык городов своих, верховных купцов и старост народных, и говорил им, чтоб амбары свои запирали, чтоб открыли казну и всё злато сменили на сталь; чтоб копья точили и ковали мечи, чтобы правили шлемы и щиты обивали, чтоб готовили всякого к бою; чтоб костры разжигали и строили башни дозора, чтобы пели повсюду старые песни войны, ибо идёт она к ним, идёт и свернуть не желает. И созвал, наконец, Вудестан остальных королей с их дворами, и им передал, что он видел, и то, что сказала каадская ведьма, слов не тая. В ужасе был молодой местуриец, запылал альвагонец нездоровым весельем.
И увидел тогда Вудестан, что слабы сии короли, и говорил уже с их окруженьем. Сказал он старым местурийским владыкам, что юношу Хигдильда на трон усадили и правленью учили, что нет здесь иного подхода, как силы скопить в одном месте, где будут идти деревянные псы, и, стеною стоя, отразить, утопить и убить, сколько дастся, дабы подать северянам урок. Говорил Вудестан местурийцам, что не будет надежды в укрытьи – пожрут их стада и крестьян истребят, – что удушьем сменится для них промедленье. Соглашались одни, молчали другие.
Говорил альвагонцам: нет у нумбрийцев крестьян, не идёт сюда ополченье – но идут сюда воины и голодные звери, и что следует им укрепляться, а не копьями жалить солому. Говорил королеве, что следует ей обуздать норов мужа, говорил Эйгирстану, чтоб дружину свою он ценил и лелеял, и дал ему часть своей. И поклонились старому королю Эйгирстан и Ирдевен, и говорил один с крестьянами, веля им ставить частоколы, рвы копать и насыпи строить, и говорила другая Хагестану, своему мужу, чтобы объехал он владенья свои у моря и всюду воззвал к храбрости и готовности людей своих, и собрал бы воинов достойных среди тех, кого сможет найти. Знала Ирдевен: немного в том толка, но и вреда не пребудет.
Разделились местурийцы. Одни, внемля Вудестану, стали строить войска на западе, где были брега их пред морем, другие же, предателями первых клеймя, укрылись с Хигдильдом в твердыне в горах, намереваясь переждать бурю, как пережидали они в прежние времена нападенья буртра с моря и разбойников с юга. Хагестан же, внемля любимой жене, взял с собой половину дружины и направился на восток своего Альвагона, где ждало альвагонское море, а Эйгирстану наказал продолжать стены возводить и рвы копать, крестьян воспитывать и войне обучать, а более всего – с людей вудестановых глаз не спускать, ибо не по нраву ему, что старый торгаш даже в войне всё купить хочет, не златом, так дружиною.
Собирались знамёна местурийские на брегу, высились частоколы альвагонские и углублялись рвы. И много было знамён, и высоки были колья. И мудр был совет Вудестана, и тверды были сердца владык горных пастбищ, умна была Ирдевен, верен был Эйгирстан. Но не уступал ничему Безбородый нумбриец.
Когда увидели пастухи в волнах чёрные точки, тогда и поверили Вудестану все, кто не верил дотоль. К Хигдильду послали гонца, милости не требуя, но передавая, что не лгал старик-кастаниец, и что не буртра это и не тати с юга, но тьма деревянных псов, что мчатся по морю, и что хватит им людей и зверей, чтоб из тел одних сложить насыпь у всякой стены и внутрь пробраться. Отослали гонца – и в рог затрубили, и связались в тот вечер же боем ужасным.
Хагестан же, рыбаков поднимая у моря, всех к знамёнам сгонял. Но увидел он вдруг, как из-за скал зубовидных показался корабль с пёсьей главою – и как было людей на том корабле, в оружьи и шлемах, при щитах и при луках – более, чем в дружине его. Выплыл второй корабль, и было уже врагов больше, чем во всей той деревне людей, в которую въехал король альвагонский. Затем выплыл и третий, больше других: и была его голова не из тёмного дерева, но из белого серебра, и были глаза у этого пса из громадных чёрных агатов, а обнажённые зубы его и клыки – из кровавых гранатов. Взвивалась по его серебру стальная лоза из колючки, до головы доходя и в корону перерастая, и сияла в вершине той короны стальной голова чертополоховая из аметиста. И стоял на том корабле сам Безбородый – в короне своей и в облаченьи, и длинные волосы его развевал ветер.
Не верил Хагестан в призрака-короля, что утонул, но не умер, покуда глазами своими того не увидел. Прошли уж годы с тех пор, как приняло море его, возмужал уж утопленный мальчик, но так и не обрёл бороды – осталась зрелость средь волн. Сковал ужас дружину, попятились рыбаки. Тогда выхватил безрассудный король лук у одного из своих и стрелу, натянул – и пустил в пса серебра. Вошла та стрела в борт у самой руки Безбородого, в него упиравшейся, но не дрогнул тот, не отпрянул – как Первый не дрогнул от Гаутовых угроз, Второй – от Кивоновых проказ, Третий – от холодного очага, а Четвёртый – от собственной судьбы. Не дожидаясь ответа, окрикнул своих Хагестан и повелел отступать – жаждал он боя, но не мог здесь сразиться, и велел оттого дружине и людям с ним отходить, покуда не дойдут те до частоколов и рвов. Уходили они, и стрелы им вслед не летели, хоть и ждали того они каждый миг.
И, пока гнал Хагестана призрак-король на корабле плотоядном, на западе, у местурийского моря, знамёна пастушьи стрелы ловили, всю ночь, и весь день, и всю ночь напоследок. Уж многие пали среди местурийцев, обагрились склоны их кровью хозяев, и пали иные из гордых владык, а псы деревянные всё плавали в море и на брег не ступали – с воды они сеяли смерть. Метал местуриец в них копья и стрелы, и ядра бросал из рогатых онагров, но что блохи собаке были те ядра, что тля на колючке были те стрелы. К дню крови второму уж пали иные из местурийских знамён – кто не убит был под ними, рассеян; бежали терявшие имя в ущелья и в норы, прячась от света, от глаз и от стрел. Другие ж стояли – стояли и гибли, и заряжали онагры.
Тут рог прозвучал. Зажглись погасшие очи, и вскричали иные: "Хигдильд! То Хигдильд! Идёт наш Хигдильд!" Но был не Хигдильд то, а Вудестан. Немного людей, а всё ж больше, чем местурийцев, в щитах и железе, под железом же внешним – железо внутри. И, распознав, оживились местурийцы те боле, и кричали: "Вудестан! Вудестан! Пришёл Вудестан!" Имя одно они ждали, пришло ж на подмогу имя сильнее. Кричали они это имя, и заряжали онагры, и топили плавучих собак.
Но вдруг прекратились стрелы. Затихла резня неспокойно, оборвалось славное имя. Повеяло холодом с моря. И услышал брег местурийский:
"Эльмарет! Эльмарет! Эльмарет!"
То повторяли нумбрийцы, и ветер, служа им, нёс это имя на берег.
"Эльмарет! Эльмарет!"
Стоял местуриец, уставший, кровавый, взирая на ледяной хор. Без счёта кораблей, без счёта голосов, все повторяют тяжёлое имя, и собаки их воют им в поддержанье. Вышел тогда Вудестан к самому брегу над багряной скалой, меж людей местурийских пройдя, и были пред ним лишь море и враг. Долго смотрел он на этих людей, на этих собак, на паруса и знамёна, на вёсла, на треклятые луки. Решили иные уж, что заколдован, что ступит сейчас он в море с обрыва. Но тут потянулась рука его к ножнам, не сильно, не слабо, и меч извлекла. Подняла его над главою в шлеме с короной. "Кастания", – произнёс Вудестан, и, помедлив, – "Местурия. Альвагон."
"Кастания, Местурия, Альвагон!" – повторил за ним местуриец. Начало расходиться.
"Кастания! Местурия! Альвагон! Кастания! Местурия! Альвагон!"
И, пока повторяли это южане, стали нумбрийские корабли к берегам приближаться. В лодки прыгали воины, к берегу двигались вёсельной тьмою, с крюками, верёвками и лазами, чтоб взобраться на багряные склоны пастушьи с воды.
;
IV. Об имени Ирдевен

Хагестан, к стенам устремившись, всех за собой созывал из селений, что проезжал, и шёл за ним перепуганный люд. И, пока шёл напрямик он к своим укрепленьям, отстал Вечноюный в своих кораблях, против теченья идя в извилистой Гедуне;е, великой реке альвагонской. Труден был путь его, но неизбежно он приводил к Эйгирстану и стенам его, окружавшим столицу. Всё ж первым дошёл Хагестан. Увидела то Ирдевен, увидел и Эйгирстан. Открывают ворота, впускают дружину и ополченье. И, пока тянулись за стены люди, поднимались дыма столбы из-за порога обзора, за линией холмов и полей, а вскоре и показался серебряный блик на хвосте Гедунеи. За стеной оказавшись, ободрился король, взбежал он на башню, дружину повёл за собою. "Люди! – воскликнул. – Идёт к нам сам нумбрийский король! Луки готовьте и стрелы, и колья точите на псов его, что на четырёх ногах и на двух!" Сгущался дым в небе, но холод пронзил альвагонцев. Небыстро подходили деревянные псы. Брёвнами подпёрли ворота, но мало того показалось владыке – велел завалить их камнями, телегами загородить. Крепко свой лук держал Хагестан, побелели костяшки у пальцев.
Соратник его на стены взошёл, но не решил короля беспокоить. Лишь только дружине сказал, – не альвагонской, но вудестановым людям, – чтоб набирали воды из колодцев, чтоб чаны большие ей заполняли у стен. Вдруг видят: остановился серебряный пёс, плывёт от него чёрная лодка, а в лодке же - гребцы и один человек в белой хламиде.
"Неужто говорить он желает?" – удивился с усмешкой король.
Поклонился ему Эйгирстан и попросил принять чужеземца, выслушать, что же тот скажет – ведь хуже не будет. Посерел Хагестан и кивнул. И решила там быть Ирдевен. И стояли те двое меж кольев стены, и приблизилась лодка под самую стену. Лучше стал виден посланец: расшита хламида его звериными пастями, седы его волосы, а кожа смугла – был то колдун из народа каада. Приветствовал он доблестных воинов Альвагона, приветствовал храброго их короля. Сказал он затем, что славна и почётна смерть боевая, и рады ей зимние боги, а всё ж есть путь и легче. Ведь не смерти всем до единого ищет Вечноюный, но лишь одного он стремится найти, кто погубил его. И, если прячется здесь он, или же если известно им, где он – пусть только направят, и выдохнет несчастный весь юг.
Не знал ничего о том Эйгирстан, и Ирдевен не знала. Но гневом объяло сердце первого из дружины, гневом за столь подлую речь, что точит умы. Королева же в задумчивость впала. Взглянул Эйгирстан на короля своего, руками белого, с холодным потом, поймал его взгляд. Без слов понял он приказанье, кивнул – и дружине велел стрелять в колдуна. Так поплыл белоробый обратно к владыке, несомый теченьем альвагонской реки, на спине по воде, чёрный от стрел, а за ним и гребцы. Не сменилось от смерти ехидное его выраженье. Ответ получив, пустили нумбрийцы на реку ещё больше лодок, и увидал альвагонец со своей стены, что не только с реки они шли – тянулись отряды от горизонта, от дыма, что в небо вздымался. Вскоре зазвенели тетивы, и стрелы запели, и хватали крестьяне колья и палки, чтоб без оружья не пасть. Ирдевен же в замке сокрылась безмолвно.
И, пока сжимал Безбородый кольцо вокруг альвагонцев, на западе, у моря иного, местурийцев теснил шквал нумбрийский, местурийцев с несвоим королём. Быстро переняли они кастанийскую стену щитов, укрылись от стрел, да только сменили тем стрелы они на копья, мечи, на собак. Окружили их воины Нумбрии, в кучу собравшихся, и коридор им открыли, и двинулись те. Когда кто от общей толпы отрывался – хватали того, и не убивали, если только собаки не брали его прежде людей. Так гнали они стойких героев и славных владык из древних родов, как гонят овец, и по одному прорежали, и гнали до тех пор, покуда до самых гор не дошли, до ущелья того, за которым твердыня Хигдильда. Загнали туда всех нумбрийцы, кого не схватили, и заложили стеною из брёвен, а сами там лагерь разбили и укрепили, и пировали на свежей баранине и местурийском вине. Все поселенья долины теперь были их, когда защитники все были загнаны в единую щель в горе. Был загнан в ущелье и Вудестан, и гордые владыки холмов, и люди их храбрые, тем награждённые за стойкость и верность свою.
Эйгирстан же, стрелы считая, дружиною правил, покуда оцепенел король. Немало нумбрийцев в альвагонском поле лежало, немало плавало их в реке, а всё ж меньше было стрел, чем нумбрийцев. Повелел он остановить стрельбу, дать врагу вновь подойти – и подошли нумбрийцы, но были у них уж не луки, а маленькие горшки, и были факельщики среди них, что эти горшки поджигали. Бросали они их в основание частокола, и вспыхивал тот. Бросали они их и за стены – и загорались крыши, дома. Ждал того Эйгирстан, взял людей кастанийских с собою и велел им пламя тушить, прежние чаны осушая, остальным же велел продолжить стрельбу. Но не всяк был так холоден при виде огня, и сбежалась толпа к воротам заваленным, и принялись отгонять телеги, растаскивать камни, брёвна разбирать. Смотрел на то король Альвагона – смотрел и молчал. Эйгирстан же, видя неладное, криком созвал всю дружину, столь грозным и диким, что пригнулись кони в конюшнях, и велел им спускаться со стен ко вратам. Разбежались крестьяне, видя грозного полководца, но тот лишь сказал, чтоб продолжали они, и дружине велел им помочь. Полыхали уж стены, и дым закрыл небо, и стелилась по улицам гарь. Глянул на стену первый дружинник, туда, где стоял король – но уж не было там его, уходил он в замок, шёл к Ирдевен.
Распахнулись врата, и хлынуло в поле альвагонское ополченье, за ним хлынули и последние воины, и ждали нумбрийцы их. Драли их псы и разили их копья, а тех, кто пробился, хватали и в плен забирали. Был среди них и сам Эйгирстан. Король же, войдя под бревенчатый свод своего высокого дома, застал супругу свою на троне сидящей спокойно.
“По вине одного, – сказала хладно Ирдевен. – Одного лишь глупца. Один человек принёс всем погибель. Три царства почили. Неужто Хигдильд бесхребетный? Он и шага не ступит без указанья своих стариков. Хотя отец его ненавидел нумбрийцев… Интересно, какова была мать.”
Усмехнулась холодно бездетная.
“Или, быть может, то кастанийский старый меняла? Решил он торговлю разнообразить, открыть порты, а заодно и за тётку отмстить… Уж не предполагал он такой войны.”
Вдруг взгляд её обратился на Хагестана. Холоден был и тяжёл этот взгляд.
“А что скажешь ты, мой повелитель?”
Задрожал Хагестан, отпустила его хватка смерти, мог вновь говорить. Пал на колени перед своей королевой.
“Скажу, о владычица, что защищать тебя буду до последнего вздоха! – он выхватил меч из ножен над троном своим, меч своих предков, что нёс имя королей Альвагона. – Не подпущу я к тебе псов нумбрийских, покуда я жив!”
Не сменила владычица взгляда; лишь закрыла глаза.
Вскоре вошли нумбрийцы в дом короля. Недолго он бился – остановил его десяток солдат, тупыми концами копий зажав в углу зала. Сидела Ирдевен, не двигаясь с места, смотря, как множатся под крышей её северяне. Тут разошлись солдаты, и вошёл уж и сам Вечноюный, а с ним – череда колдунов каадских в оскаленных робах. Говорили за него его колдуны, спрашивая, кто владыка этой земли, кто здесь власть представляет. Молчала Ирдевен. Тогда продолжили колдуны, спросив уж прямее, кто убил нумбрийское чадо, чьими деньгами куплена жизнь. Но молчала Ирдевен. Поднял тем временем призрак-король меч, что обронил альвагонец, и осматривал его молча. Колдун же, главный над остальными, увидев сие, велел королеву схватить. Но только приблизились к ней нумбрийцы, как закричал Хагестан, закричал, что он это был, что он это сделал, что велел он убить нумбрийское чадо, и что он лишь здесь смерти достоин. Была ли то глупость, иль хитрость, или любовь – быть может, даже то правда была, но то уж неважно. Смотрел на него Вечноюный, меч его в ножны его убирая, подвязывая на пояс себе. Схватили обоих и в Нумбрию увезли. Сожгли дом высокий, и город сожгли.
Потом осадили нумбрийцы Кастанию, расчистив путь себе с запада, одолев тех местурийцев, что не загнаны были в горы. Присоединились к ним вскоре и нумбрийцы с востока, пройдя Альвагон, как коса сквозь траву проходит. Недолго держалась Кастания без своего короля – лишь гореть она не могла, как горел Альвагон, ибо из камня была. Так пали три королевства, и владыками в них назначены были нумбрийцы и гальбарийцы знатных родов.
;
V. Об имени Эйгирстана

Покуда гремело нумбрийское войско, всё что есть себе подчиняя, не слышал того Вудестан, не слышали и остальные, кто оказался с ним заперт в горах. И, пока остальные по скалам взбираться пытались, и падали, ломая тела, иль предавались горестей своих исчисленью, иль молча кончины ждали, король кастанийский считал. Считал он людей – своих кастанийцев и местурийцев раздельно, и всех купно он тоже считал. И дни он считал, и считал он дожди, что их накрывали. Считал он раненья людей, считал он пропавших в руках северян, погибших считал – тогда и сейчас. Отдельно считал он самоубийц, отдельно – тех, кто разбился, на скалы взбираясь. Когда голод довёл их, и стали они есть лишайник с камней, есть траву и кусты, и из луж черпать влагу для жизни, считал он и трапезы эти. Нема к ним была твердыня Хигдильда, под стенами которой они умирали. Зажаты остались герои меж трусостью и холодным расчётом.
Затем, когда кончилась зелень, а камни все голы остались, и принялись люди землю глотать, закончил считать торговец. Уж не было среди них ни слуг, ни владык, – сравняли всех зимние боги нумбрийцев, – а потому никому не приказывал он, сам лишь пошёл к брёвнам стены той. Он ждал, что убьют его тут же нумбрийцы на страже, застрелят из луков, кто был там поставлен, – но уж не стояло там никого. Потому взялся Вудестан эти брёвна руками ослабшими драть, и содрал с них кору. Но древо под ней не давалось уж воле пальцев. Тогда взял он свой меч, драгоценный клинок, и принялся древо точить острием – бессильно, неспешно, за стружкою стружка, ведь не было больше в нём сил. Спустя день пришли за ним его верные люди, кастанийцы, искавшие короля. Увидели они, что творит он, и взялись ему помогать. Днями точили они жестокое древо, про еду позабыв, и пили лишь кровь свою из рук, одубевших, нечувствующих, в жестоком труде повреждённых. Прознали про то и другие, вскоре уж все узнали, и решили они, что пусть лучше псы раздерут их, чем умирать под позорную трусость Хигдильда.
На неделю вторую работы, на тринадцатый день, сдалось нумбрийское древо, обрушилось загражденье. И не было уж никого по ту сторону, засыпаны были костры, затоптаны были равнины. Свобода далась героям, хоть те уж забыли о жизни. Видели они с высоты предгорья своего всю долину, и видели поселенья. Разорены одни, целы были другие. Спустились они, ног не чувствуя, вниз, и пришли к ближайшему, чьи дома дым пускали. Встретили местные их с тревогой, пока не узнали среди них и своих. Был среди выживших и властелин бывший этих мест, и встречали его, как господина, и поручился он за остальных и за Вудестана, отчего укрыли в домах всех пришедших, и отпаивали их бульоном бараньим, покуда твёрдую пищу есть не могли, а для лордов и короля кастанийского – подняли из закромов бочонок вина. Быстро пар винный поднялся в головы измождённых, расслабил мученья, слёзы пустил по былому. Начали вспоминать они жизнь, что отняли у них два извечных тирана.
И лились рассказы и пересказы от одних другим и обратно, и узнали в селеньи о горькой судьбе защитников Местурии, и о кастанийском короле-герое, и о трусливом Хигдильде – обо всём, о чём шли только слухи да шёпот, ведь говорили нумбрийцы пришедшие, что струсили все и бежали, а кто не бежал – был убит, и что нет больше местурийских владык, есть теперь один Альфруин. И узнали герои из гор, что приходят нумбрийцы сюда лишь от времени, что забирают они овец и коз, коней и коров, вино да овёс, и увозят на восток, где теперь власть их сидит, и что правит всем гальбарийский наместник, привыкший к скотным делам. Рассказали и о Кастании, и об Альвагоне – что пали они, и что и там теперь наместники-северяне, что сгинули в Нумбрии альвагонские король с королевой, что погибшими считают Вудестана с Хигдильдом. Улыбка вдруг осенила лицо старика-торговца. Не ждал он себя самого пережить, да ещё и в подобном довольстве. Уж вряд ли Хигдильд живее сейчас. Засмеялись и люди погибшего короля-кастанийца.
Эйгирстан в этот час в плену находился. Не был он королём, отчего пощадили его нумбрийской поездкой и держали в замке в Кастании. Был он отмечен врагами своими как воин достойный и до безумия храбрый, и оттого обращались с ним мягко. Ходили в темницу его и каада с речами, полными сладкого яда, и наместники с хвалой и советом, и полководцы нумбрийцев с желанием у него обучаться.
Чрез многих Альфруин говорил с ним, чрез многих велел подчиниться, но не склонил Эйгирстана, и пришёл тогда сам. Не говорил он тогда уж о славных дарах, не пытался купить, что купле противно. Вместо этого повёл он речь о зиме. Сказал Альфруин о судьбе Альвагона, о котором только и помнил славный дружинник, сказал о его короле и его королеве. Говорил Вечноюный об именах, говорил о забвении, также о море. О богах говорил и весны, и лета, и осени, и о зимних богах говорил. О движениях мира он говорил и о крошечных людях, о верных и о предателях, о храбрых и о трусливых, о живых и о мёртвых. О времени речь он вёл и о безвременьи, и о том, что всяк всему служит, что бы ни делал. Говорил, что, останься дружинник на том самом месте, где есть он сейчас, Альфруину сослужит он великую службу, как и в любом другом, и что то, чего избежать он желает, избежать невозможно, в остальном же свободен он был, есть и пребудет. Что выбор его – не в том, служить или нет, а в том, служить ли примером, или делом служить. Что может ещё он увидеть своих людей, может даже ими он править, коль только он отпустить пожелает дивную мару тёплых богов.
Молчал Эйгирстан, за молчанье держался, и тогда иначе сказал Альфруин. Сказал он, что чувство его благородно, но всякое чувство есть лишь сполох, не боле, и всегда для других мы пребудем историями лишь и не боле того; что гаснут все чувства, но остаются истории, истории, что можно всегда стереть иль исправить, древнее историй же – лишь имена; и что храбрец Эйгирстан, и даже сам Вечноюный для всех остальных пребудут всегда лишь историями и именами, как и всякий другой во всякое время. Но всё то есть внешнее, что доступно другим, а внутри же – лишь холод и жар, и тот, кто пребывает в недвижьи, в молчаньи, становится хлада мучимым рабом, а кто в действо погружен, тот жара слуга и в тепле пребывает. Остальное же, говорил Альфруин, только лепет детей и морок глупцов, но не дитя Эйгирстан, и глупцом он способен не быть. Нет смысла молчать ему, ибо историю то не изменит и его не согреет, и есть лишь одно, что курс поменяет, если лишь сам Эйгирстан того хочет. Не оставил Альфруин Эйгирстану земли под ногами, не дал он ему места для возраженья, и кивнул Эйгирстан, сам не веря себе, и в тот же день вышел из плена под нумбрийское знамя.
Не сразу объяснил то себе Эйгирстан, но всё же нашёл объясненье: решил он, что так только может в родные он земли вернуться, так только может начать он сопротивленье, собрать людей. Решил, что, повинуясь в букве, будет он в сердце и в деле врагом северянам, и во всём он поддержит всех тех, кто его же осудит за решенье его. И понял он вскоре, что Пятый не лгал: снова увидел своих он людей, и альвагонцев последних из прежней дружины, и кастанийцев железных от короля, которого нет уж на свете. Предатели все, как предатель и он, – на всякого Нумбрия нашла своё средство, – и оттого без розни и без презренья пошли эти люди под начало его.
Хотел Эйгирстан пойти в Альвагон, но иное велели нумбрийцы: сказали, что прежде, чем это доверить, король испытать его хочет в земле, которой он и не знает, узреть воочию великую крепость эйгирстановой силы. В Местурию путь их лежит, к ущелью, где затаились последние трусы, от нумбрийцев бежавшие, что голодную смерть предпочли гибели славной в бою. Сказали ему, что не желает нумбрийская власть глупцов оставлять своему малодушью на растерзанье, что примет она их и в селенья вернёт. Что прячутся те в твердыне в ущелье, и что стеной заделали они единственный к себе подход. Разрушить ту стену велели, и штурмом твердыню ту взять.
Направился туда Эйгирстан, со старой дружиной своей и с целым нумбрийским отрядом. Не доверял он нумбрийцам, а всё ж повода те к подозренью никогда не подали – верны были те и спокойны, и с прежними врагами своими делили пиво и мясо, и песни походные всякие пели – Нумбрии и Кастании, Местурии и Альвагона. Почти свои они стали за время похода – но только уж слишком свои; не мог Эйгирстан уж своим ни с кем себя ощутить, не могли и его старые люди. А всё ж бодро несли их окрепшие ноги по местурийским холмам, мимо руин и живых поселений, и вскоре дошли до ущелья того.
Увидели там, что пала стена, что проточена она и развалена, и гниют уж по сторонам старые брёвна, грибами поросшие. В ущелье за ней – тела. Кто разбит и изломан, кто на меч свой надет, кто свернулся в дугу в основаньи скалы; у одних – местурийская зелень да лазурь, у других – кастанийская червлень на злате, солнцем сожжённая и дождями размытая. Не по себе стало людям, дружинникам старым и новым нумбрийцам; в молчанье впал Эйгирстан. Но шли они дальше и вскоре дошли до твердыни, немой и холодной, до врат её наглухо затворённых, до мёртвых узких бойниц на вершине стен. Ни души здесь не было слышно, никакого движенья жизни. Тут принялись нумбрийцы таран мастерить – приметили несколько старых сосен.
Стали уж вскоре ворота ломать, большие и железом окованные. Ждал Эйгирстан, что сейчас-то всполошатся таящиеся стражи твердыни, что полетят сейчас стрелы, оживятся бойницы – но нет; было всё тихо. Долго ворота держались, а всё же не вечны они – расщепились со временем доски и выгнулись рёбра железа, и поняли тогда люди, что завален был вход изнутри. Проломив во вратах прореху, чтоб можно было пройти, и топорами её расширив, стали теперь дружинники валуны разбирать и растаскивать, что навалены были внутри, и протянулось то около дня. Наконец же, вошли они в тёмную залу, где лишь пыль была да пустые обручи без ламп и свечей. Шли за залами залы, все пусты и немы, и всё глубже вели; спускаться под землю стали.
И тут увидели свет из-под двери в сводчатом подземелье. Ворвались; храп окружил их, смрад и винные испаренья. Были в той зале разложены шкуры овечьи, и были там люди, и бочки вина, и сушёное мясо по стенам висело. Кто не спал, тот был пьян, и не понял толком никто, что ворвался к ним враг. Повелел чей-то голос неровный нумбрийцам дверь ту закрыть, потому как уж холодно больно нынче в горных ущельях, а холод – не друг костям. Лазурь те люди носили и зелень – были то сплошь местурийцы, герои и знатные люди. Принялись связывать их северяне, и немногие пытались противиться этому – немногие поняли, что их пленили. Иные, правда, хватали мечи, копья или булавы, но не стоило ничего нумбрийцам таковых обступить, да скрутить, да оружье изъять и связать.
Был среди них и юноша, красный от пьянства, отёкший и неприглядно заросший, что называл себя королём местурийским. Взглянул на него Эйгирстан, не зная, смеяться ль ему или заткнуть дерзеца – не мог он поверить, что и впрямь перед ним тот Хигдильд, которого видел он ещё на совете у Вудестана. Но замер он вдруг, черты распознав, а прежде всего – кольцо королевское на указательном пальце. Не смог уж теперь не смеяться. Смеялись и люди его. “Это ли предали мы? – вопросили они в душе. – Это ли мы оставили на попранье нумбрийскому игу?” Тут хлад Альфруинов иным уж теплом показался. В Кастанию, темниц полную, направили пленников; в Кастании же одних Альфруин возвратил в силах, назначив им местурийские поселенья, других – в заключеньи сгноил, третьих же, наиболее ценных – в Нумбрию перевёз. Был среди последних Хигдильд с учителями своими.
Так взят был Хигдильд и увезён в нумбрийский туман, и не вернулся он боле обратно. Не вернулся и Хагестан, и Ирдевен не вернулась. С тех пор и гласилось, что всякий южный король, что ступал на нумбрийскую землю, там навек оставался. Иные скажут, что Вудестан тому исключенье; забывают они, что Вудестан – родня Альфруинам, а потому и не южный король.
Стёрт вскоре был красно-белый король Альвагона, развеяно имя его по волнам. И тогда же был уничтожен зелёно-лазурный местурийский король. Смертных людей же, что под именами этими жили, не стал убивать Альфруин – сохранил он им жизнь при дворе своём; пощадил он и юношу, что в ученьи запутан, и деву, что хладом своим обжигала, и глупца, что любил помахать мечом.
;
VI. Об именах зимних богов

Так настала в Нумбрии пора тишины – когда выбила она из южных земель жилы для сопротивленья, а героев их частью стёрла и частью поставила надзирателями за тем, что и прежде было им дорого. Стал Эйгирстан поначалу первым слугой наместника альвагонского, а затем и вовсе того сменил, и возводил он новые стены, и отстраивал заново поселенья и города, и учил он вновь рыбаков копью и луку – и люди его с ним. Вновь заходили по Гедунее рыбацкие лодки, а у самого моря стали осваивать альвагонцы нумбрийское искусство китовой охоты, которое сами нумбрийцы когда-то взяли от стёртых ныне буртра.
Сам Вечноюный, видя, как земля его идёт своим ходом, согласным с волей порядка, в отчужденье ушёл, и почти год не являлся он людям. Ушёл, говорили, он странствовать в море, а вернулся из странствий он не один – но с младенцем в руках, что назван был сыном его, что назван был Альфруином. Не один был такой поход, и принесли они ещё двух дочерей и двух сыновей от моря. Но лишь первенца и дочерей дозволили кормить каадским кормилицам, как было принято при дворе Альфруинов. Остальных желала старая мать морю вернуть, но не дал Альфруин; против закона пошёл он, нарушил завет первой из Эльмарет, и кормилицей младших сынов стала Ирдевен, прежде детей не имевшая.
Прогневало то четвёртую Эльмарет, уже вековечную старицу. Замыслила она колдовство, задумала сделать по-своему. Не могла она прямо Альфруину вредить, пойти против величайшего имени, которому и сама она жертвовала. Но взяла она в руки свои Хагестана, его имя вернула ему, вернула и память ему об утратах, и выкрала меч его из хранилища короля, дабы ему передать. Говорила она, как обманут он был, как предан был он своей королевой. Говорила ему, что младших два сына от моря – это её сыновья от самого Альфруина. Вселила ему она жажду мести, воспалила всё то, что погасло в тумане нумбрийском, удалила всё то, что подобие здравого смысла дало его жизни. Задумал прежний король убить и кормилицу, и отпрысков двух, чем поддержал бы древний закон, о котором не знал ничего.
Но стерёг Альфруин на сей раз сыновей. В тот же день уж он знал, что задумала каадская ведьма, в тот же день он схватил альвагонца. Припомнил тогда Альфруин Хагестану стрелу на серебряном псе – и возвратил должок; но не в борт уж пришлась та стрела. Ведь был Альфруин божество, Хагестан же – лишь человек, и нет у человека бортов. А после того, как закрыл старый долг, пригласил Хагестана в свою он стихию, и с волнами морскими знакомил его, на верёвке подвесив, чтоб не утоп. Три целых дня принимал Альфруин в гостях альвагонца, три целых дня внимал альвагонец рассказам о Нумбрии и о законах её. И была при рассказах сих Ирдевен. Пытался прежний король альвагонский в глаза её заглянуть, но глаза не поймали глаз, и не было слёз от супруги его по нему, ни ропота, ни даже злорадств по стреле, иль ликований. Опущены были глаза королевы.
Стрелу его Пятый велел в нём оставить навечно, а если исчезнет стрела – обезглавить. И сказал ему Альфруин, что эта стрела немногим лишь его приближает к тому, как живёт он сам, нумбрийский король, ведь не с младенчества она в нём, и даже не с детства, и что, раз вернул себе имя альвагонский убийца – вернул он и счёт, и что должен он быть оплачен. Поселить же велел его Пятый в скале, где истреблённые буртра своих хоронили погибших, в гроте холодном с костями и тьмой, дабы поближе познакомился он со своими подельниками. Велел, чтобы стража его сторожила, и чтобы врачи воспаленья лечили, чтобы крепко вросла стрела.
Так научил Альфруин Хагестана зиме, альвагонца, что трудно учился. Не в пример ему была Ирдевен – быстро хватала она всю суть. Не в пример и Хигдильд – отлично учился, и только на пользу пошли ему эти уроки; постройнел он, лицом возмужал, вина сторонился и стал, говорят, первым из учеников Вечноюного, чья мудрость ему исцелила все раны от немудрости прежних наставников. Наделил Ирдевен после сего Альфруин именьем в цветущей Гальбарии, охраняемым нумбрийский армией с серебряными пёсьими головами, и туда же переместил он всех пятерых потомков, отняв троих у каада. Когда же прослышал он о следующем замысле Эльмарет, где призвала та к подмоге каадских всех колдунов, то казнил он тех колдунов, сжёг он дома их, сжёг города их.
Тогда пригрозила ему Эльмарет; сказала она Вечноюному, что она его сотворила, и что в её власти и окончить его дорогу. И ответил ей Пятый, что не ведает эта дурная старуха, как творить и как создавать, и никогда не ведала. Что могла она всегда лишь начало давать, лишь резать росток, чтоб тот разделился, и над большим не властна. Что колдовство её – блажь, и что пора ей понять, что, бога призвав, уйти его она не заставит, но может, коль хочет, уйти сама. В ярости старая жрица зимы напала на имя, что берегла, попыталась она стереть Альфруина; но не могла Эльмарет иметь власть над ним, ведь сама Эльмарет создана Альфруином. Истратила силы старуха и опустела, и тогда сказал Альфруин ей, что отменяет её закон.
Так научил и её Альфруин зиме, и ушла она, не чувствуя боле гнева, в море, покуда не скрылась под водой голова. И не женились с тех пор Альфруины на Эльмарет. Что до народа каада – то не были больше они властителями при дворе; Альфруинова воля одному Альфруину теперь лишь принадлежала. Один он теперь разделял все владенья, устраивал в Нумбрии всё. Колдунов же каадских с тех пор не сыскать стало, и стали каада с нумбрийцами очень похожи. Кормилиц же для потомков своих Альфруины с тех пор брали из гальбариек дородных.
Всех отдалил от себя Вечноюный, всем нашёл своё место – кроме Хигдильда, которого лишь и держал при себе. Стал и Хигдильд безбород, в подражанье своему господину, и впредь стало то придворным порядком при Альфруинах. Тогда же прижилось при дворе и вино местурийское, а также ягнятина и телятина. И было морем дано ещё два ребёнка – младшие сын и дочь. Четыре сына и дочери три – и всё наследовал старший.
Росло богатство нумбрийцев, серебром и китами, и крепли в спокойстве земли южан. Альвагон расцветал от торговли нумбрийской, под Эйгирстаном обрёл он достойную долю: ходили уж не рыбацкие лодки по Гедунее, но корабли, что гружены были невиданной снедью, посудой, тканями и скотом. На пепелище старой столицы торговая площадь возникла, а вокруг неё – город, что в одном бы квартале уместил прежний. Кастания стала монетным двором Альфруинов, сокровищницей их и главной твердыней на юге. Местурия же раны свои заживляла, отстраивала поселенья, крепло мясо её промеж горных костей.
Но услышали вскоре в Местурии имя, что уж давно не слыхали. Вудестан объявил себя. Был уже стар он, а всё так же при людях своих кастанийских, всё при том же он злате червлёном. Поднял он город на самом юге против нумбрийцев засилья, дали ему там власть. Старые песни войны там запели, взбудоражили сонный народ. Вспомнили там имена, что, казалось, стёрли уж было каада – но ведь и каада уж нет, один Альфруин теперь властвует над именами, а Альфруин имена бережёт, ибо всякое имя служит ему.
Воспылал местуриец против хлада зимы бессердечной, он вспомнил о павших, о склонах багряных, о том, что унёс Альфруинов ветер морской, ибо остался ещё памяти этой светоч – Вудестан стародавний. С возрастом всяк в том густеет, начала чего в себе воспитал и вскормил; Вудестан загустел в упорстве, в памяти гневной и в ударах щитов, будто не стало вдруг боязни войны, будто сняло всю усталость от копьеломанья. И говорил Вудестан, рассказы он вёл, и крепли сердца местурийцев. Чрез тех, кто с ним вместе в ущелье том был, разнёс он пламя по брегу, и вскоре уж весь запад Местурии пел эти песни. Прочь гнать желали они псов зимы, отвергнуть зимы уроки, и взяли оружие в руки. Взяли они несколько городов, изловили наместника гальбарийского, растерзали его и повесили, и песни гремели их, и лилось вино; и заговорили тогда, что весенние боги вернулись. Видно, окреп местуриец в сытом покое, да выучил уж уловки врага. Но и Нумбрия крепла, и изменилась она. Альвагон дал коней нумбрийской короне, торговля же сталь дала, а Гаут – серебренье зимы. И пришли к местурийцам не деревянные псы по воде, которых ждали они, но громоногие конники в масках стальных собак, а начальники их – Эйгирстановы кастанийцы, теперь – псоглавые стражи нумбрийской зимы. Были их маски покрыты Гаутовым серебром, у рядовых же всадников – чёрное было железо. Над серебряными же головами возвышалась ещё одна – алая, альвагонского цвета. То был сам Эйгирстан.
Быстро втоптали они местурийскую зелень на небесной лазури, показали мятежникам, что есть ещё им, что запомнить, и что не всякую боль те изведали. Был в том бою и сам Вудестан в старом злате червлёном своём. Там вновь они встретились – верный король и верный дружинник, встретились и половины кастанийской старой дружины. Был в сединах уж Эйгирстан, Вудестан же – и вовсе ветхий старик. Когда уж бежать местуриец подался, не стал бежать кастанийский король – помнил он о выпасе том позорном. Окружили его нумбрийцы, схватили – но и за ними он не пошёл: ждали они, что пленник возьмётся, но пленник не брался. Руки нумбрийские с себя он срывал и, меч потеряв, кулаками он дрался, пинками держал северян в изумленьи. Кусать бы их стал, да уж мало зубов – но лбом одному лицо он разбил. Тогда сошёл с коня алоглавый, снял он шлем. Узнал его Вудестан и замер: почувствовал зиму король.
Велел Эйгирстан отобранный меч Вудестанов себе передать. Велел затем отойти нумбрийцам. Вынул из ножен – бросил к ногам Вудестана. Затем свой меч обнажил он и принялся ждать. Поднял оружье своё Вудестан – не медленно и не быстро, не сильно, не слабо. Уж слов не ронял он, не озвучивал кличей. В молчаньи бросился на Эйгирстана, и схватились они, как в старых песнях герои, средь холмов местурийских, под холодным судом зимних богов. Точность торговца немощь его сознавала, брала то в расчёт. Считал он удары – свои, Эйгирстана, – шаги он считал, считал повороты, выдохи он считал и вдохи. Эйгирстан же привычно бился – где с умом и где с чувством, силу свою сознавая и на неё полагаясь. Но в том и расчёт, из которого старость не может выйти: пусть молодой напрямик бьёт, пусть надеется на силу свою. Угодил меч Эйгирстанов в клин меж оружьем врага и доспехом его; двинул плечом старый привычно, протолкнул клинок, – и вошёл тот в ладонь, из ладони – в предплечье. Потерял Эйгирстан руку с мечом, взвыл от боли и ужаса в холодное небо. Но схватил он другою рукою оружье, что его изувечило, в ярости вырвал его и из раны, и из рук короля, и на месте того прикончил.
Так потеряла Кастания славного своего короля-торговца, так потерял Эйгирстан правую руку свою. Так голос был отнят у весенних богов, и так завершилась проверка соратника Хагестана, что началась, когда освободил его Альфруин. Был и он теперь научен зиме, вошёл в Вечноюного вечную свиту. Красную голову пёсью сменил он на вторую корону – правил с тех пор Эйгирстан и Местурией, и Альвагоном.
Так успокоились земли под Альфруином, так перестали чужие времена мешать его воле. Старшую дочь по традиции бы назвали в честь бабки, но не стал Вечноюный; новое имя он ей сотворил – Вудере;т. Средняя дочь была названа именем кормилицы-королевы, младшая же – Дреги;ль. Младшие же сыновья Альфруина – три имени, что Эльмарет из века в век почвы лишала, покуда саму её век не сместил: второй сын – Арва;нд, третий сын – Аккальти;н, четвёртый – Арра;йн. И, когда возлагал Альфруин на главу Эйгирстана местурийский венец, – не в Местурии, но в нумбрийском дворце, – и не златой, но посеребрённый, с листами чертополоха поверх винных лоз, – тогда были при том все дети его, а равно и свита. Была Ирдевен там, вечно холодная, и Хагестан, стрелой искривлённый, и истончавший Хигдильд с ярким взором, – и кланялись они все ему, как королю и владыке. И восхвалил его храбрость Хигдильд, и предложил дать ему новую руку из серебра, но возразил Эйгирстан. Сказал двувенечный, что, хоть и чище сребро, чем южное злато, а всё ж ещё чище правда, и что лишь правда зиме угодна. Улыбнулся тогда Альфруин, а старшая дочь его, Вудерет, повязала тогда, что осталось от клятвенной длани, белою тканью из шерсти, столь тонкой и гладкой, что не отличил бы южанин от шёлка.
Вернулся на юг Эйгирстан, стал он там править, семью он завёл и детей, и более в Нумбрии не был. Вдаль потянулись дороги, и ввысь потянулись стены, наладилась жизнь и торговля, и померкли геройства прежних времён в сравнении с обыденным миром порядка. Не запрещались старые песни, не скрывались истории, книги не жглись – всё волен был всяк узнать, кому сытости было мало, ибо всякая история Альфруину пользу несла, всякое имя было его слугой.
Росли его дети, старилась свита. Помнил иные времена Вечноюный, но не помнили уж потомки – была для них в мире одна лишь зима. Понимали её они, мыслили ею, и никто иной не владел ей столь ясно, как его семь детей.
И были сии чада нумбрийские грядущими богами Царства, где подданные вопрошают вовек "почему", но никогда – "зачем".