Горячие игры холодных сердец. Глава 72

                Глава семьдесят вторая

   Семь часов спустя – Вероника Витальевна – нежась в тёплой постельке – распластав обнажённое тело на белых простынях – читала пришедшую ночью рецензию: «Приветствую Вас, мисс ВерОника. Вы ещё и стихи пишите!? Вот сюрприз. С премьерой Вас! Простите за те реи – я не совсем соображал, что писал. До свидания». После прочтения этого короткого, но написанного с чувством – признания – на губах красавицы заиграла насмешливая ухмылка; в глазах вспыхнула искра вожделения, а в голове замелькал образ «мальчишки с пакетом под мышкой» – так она окрестила Данилова, когда увидела фотографию на его странице. Этот снимок стоял на высоком трюмо в её спальне – куда она и обратила сейчас свой взгляд. «Высечь и в угол на горох, негодника» – промелькнула мысль, от которой высокомерная красавица вновь испытала желание. Не то, чтобы Данилов привлекал её как мужчина – нет – здесь было другое. Её бесило, что Вера влюблена в него  т а к,  словно он «единственный на планете мужчина» – как однажды и призналась ей Карфентикос – таким прозвищем Вера просила называть её, когда они общались в личке – что было задолго до появления Данилова. Что означало это таинственное «Карфентикос» – Вероника не знала, но и спрашивать не стала – прозвище понравилось ей, и с тех пор она так её и называла. Пока не появился «глупый мальчишка». В свою очередь Вероника просила Веру называть её Незабудкой – объяснив это так: «меня трудно забыть, а ещё труднее – расстаться». Где-то она оказалась права.
   Отложив телефон, она медленно развела ноги и так же медленно опустила между ними горячую ладонь, и, в то же мгновение два шаловливых пальчика «заработали» внутри её пылавшего желанием лона. Волна удовольствия охватила всё тело – согревая его; заставляя сжиматься и расслабляться мышцы, до тех пор, пока оно не превратилось в сгусток чистого блаженства, а электрическое покалывание в том месте, где сейчас находились её пальчики – не возвестило о приближающемся оргазме. С мыслями о Данилове – Вероника Витальевна «потекла».
   Спустя пятнадцать минут тёплые струйки воды щекотали её тело, смывая с него остатки сна – предавая ему свежесть и бодрость, которые так необходимы ей будут в течение дня. Затем – всё ещё обнажённая – она стояла перед зеркалом. Каждое утро её неизменно встречали в привычной очередности сначала тоник, ватки в правом шкафчике, на нижней полке – крем для глаз, крем для лица, подводка для век, карандаш для бровей, далее – коробочка с тенями для век, тушь для ресниц, три помады, блеск, и всё это завершали румяна. На утренний макияж она отводила ровно пятнадцать минут. Ни секундой больше. Если не укладывалась по времени, довершала его в машине, когда стояла в пробке.
   Ответ на рецензию Данилова она писала, уже находясь в «своём кабинете с дубовыми стенами». 

   Перекинувшись парой фраз с задержавшимися в столовой двумя постояльцами – Данилов допил кофе и вернулся в номер. Прежде чем занять место в кресле – он снова оглядел номер – что стало для него своеобразным ритуалом. Не обнаружив ничего подозрительного – он скинул свитер, расстегнул пуговицу на джинсах (после сытного завтрака штаны стали тесны) и подошёл к столу; включил ноутбук, прикурил сигарету – и опустился в кресло. Вышел на страницу портала. Как всегда личка «горела» новым сообщением. Прежде чем открыть его, он вышел на страницу рецензий – было интересно, ответила ли Вероника на его ночное сообщение. На сообщение она не ответила, зато написала рецензию на стихотворение «Вере Саврасавай»: «В угол на горох негодника – и может быть простит. Она просто любит другого, скажу Вам  по большому-большому секрету! Только, чтобы всё это оставалось между нами. Вы совершенно не разбираетесь ни в людях, ни в жизни. А писателю это непростительно, если он не хочет быть смешным. Рецензии те да, несколько были странны, но ничего страшного, я тоже люблю подурачиться, как же без этого, мы же не в монастыре. Стихи нет, не пишу. А тот поймала, как бабочку, он, наверное, летел не ко мне». После прочтения рецензии – пришедшей в 11:22 – он посмотрел на часы. Было без четверти двенадцать. С ответом он решил повременить – надо было узнать, что пишет Вера. Он открыл личку. Пришло как обычно два сообщения. Первое она отправила в 00:59, второе спустя пятнадцать минут. «И забудь про Киссску, – писала Вера. – Нет такой женщины, и никогда не было. Это мужской проект, не женский. А её автор признавался мне в любви и ненавидел тебя, потому, что я любила – тебя, а не его. Он хотел встать между нами, но я его отправила в ад, вместе с его исчадием. Я до сих пор люблю тебя.  Погаси это чувство во мне. Я больше не хочу страдать и плакать от твоей холодности. Не хочу возврата этой любви. Не хочуууу». Вторым сообщением была ссылка на клип NЮ – «Я тебя обидел».
   – Может быть, я бы и поверил, что это мужик, если бы не видел её воочию, – произнёс Данилов задумчиво; сделав глубокую затяжку, он продолжил размышления: – Но если ты намекаешь на то, что она фембой – возможно. Голой я её не видел.
   Мысль о «фембое» страшно возбудила его. В голове родилась пошлая мысль, которую он не стал развивать. Вместо этого он отстучал ответ для Веры: «Вера, успокойся. Договорились же – дружба. Просто дружба. К чему заводишься сама и меня заводишь. К чертям эту Киссску, Салбину и им подобных. Будут наезжать – заебу. Так им и скажи. Всё. Забыли! Как настроение? Чем занимаешься».
   – Ну бабёнки – *** вам в ****ёнки, – выругался Данилов наполняя бокал. – Трахать буду аккуратно, но сильно! – закончил он, опуская пустой бокал на стол.
   Пришло сообщение от Веры. Он открыл его. Прочитал: «Курю. На работе». Отправил ответ: «Мир?» Через восемь минут она ответила: «Пусть будет мир. Худой». Он усмехнулся – сейчас его вполне удовлетворяло, что она снова была с ним. В голове не было ни одной мысли – ни «доброй» ни «злой» – точно её холодные ответы стёрли из его памяти всю нежность, восхищение и любовь – которые он испытывал к ней раньше – и теперь это стало чем-то вроде привычки. Так он просидел почти полчаса, потом – чтобы опять не прослыть «молчуном» –  написал: «Я люблю тебя!» Шесть минут спустя она ответила: «Серьёзно? Зачем ты мне это пишешь? Для чего? Проверяешь? Ничего не хочу. Опять в яму упала, еле в ней копошусь. Ни к чему нам с тобой эта любовь. Обойдёмся без неё, иначе, я опять загнусь». Шесть минут потребовалось и ему: «Успокойся. Пообедай. У тебя сегодня корпоратив? Отдохни. Повеселись. А я что-нибудь придумаю. Ласковая моя, я вновь горю от Любви!» Ей пять: «Я спокойна. Как робот. Напьюсь сегодня. До дури». Сегодня у неё явно плохое настроение – думал он, решая больше не беспокоить её, но, что-то не давало остановиться, к тому же – «клапан красноречия» – как будто снова открылся в нём и он продолжал: «Лучше не надо до дури. Выпей немного и отдохни. Милая, не хочу ссор. Честно. Тупею от этого. Давай просто – без аффектов. Ты классная девчонка! Вкус хороший! В музыке, литературе. Пишешь разнообразно, многогранно. Чувствуется – много знаешь, многое пережила. У меня, так – фантазии. Люблююююю». Часы показывали 13:10. Надо было ещё написать ответ Кисмановой. Или – не надо? И только сейчас он понял, почему Вера холодна с ним сегодня. Рецензия, отправленная им ночью Веронике – вот в чём причина её дурного настроения. Он успокаивал себя тем, что отправил её сгоряча – не отдавая отчёта своим поступкам, дабы был «зол и под газом». Можно было бы удалить её. Нужно было бы удалить её! Но, как не хотел быть подонком с Верой – так же, он не хотел быть им и с Вероникой – пусть даже если это и мужик, впрочем, утверждать этого он не может, а Вера могла и соврать, чтобы «отвадить» его от неё. Мысль, что Вероника в прошлом была мужчиной, а теперь – изменив пол – стала женщиной (и довольно-таки привлекательной) – страсть как возбуждала его. «Я бы отдался трансику», – эта, промелькнувшая в голове пошлость заставила-таки его испытать «тяжесть в паху».
   В личку пришло сообщение. «Хорошо, без эффектов и не на публику, – писала Вера. – Надоело быть под лупой у всех. Счастье любит тишину. Вот пусть так и будет. Будем щадить друг друга».
Ответ он писал уже сидя с расстегнутой ширинкой. «Я на публику не играю, – писал он, поглаживая себя между ног. – Ты пишешь – я отвечаю. Оставить рецензию без ответа – это неуважение к человеку. Кто и что думает – мне пофиг. Давай щадить друг друга – тут ты права. И понимать» – «Спасибо за понимание» – ответила она через семь минут. «Пожалуйста» – написал он и перешёл на страницу Вероники. В 13:56 под её рецензией уже стоял ответ от него: «Чего это я ни в людях не разбираюсь, ни в жизни? Откуда такие новости? Почему вы меня знаете? А стих был хороший. Пишите дальше. Хоть вы тогда моё творчество и разбомбили, это надо же, сравнить мои новеллы с Эжен Сю, Флобером и Дюма (?). Эка фантазия у вас. Честное слово, не всегда всё понимаю...»
   Вера молчала. «Бегает по читателям», – подумал он и вернулся на свою страницу. Прошло десять минут – Вероника молчала. Скрылась и Эва Шервуд: отправив ему в течение прошедших трёх недель пять рецензий – она неожиданно затаилась. Вероятно, чувствовала: его общение с ней всего-навсего игра – и теперь старалась выяснить это продолжая «пасти» его, но уже со стороны – как бы «из лесу». Потому он и прозвал её «Лесная Дама»: она, то выходила, то снова скрывалась.
   «Погуляв по читателям» и посмотрев клип – ссылку на который Вера оставила ему в сообщении, он, чтобы как-то убить время решил дочитать дневник жены генерала. Вытащив из-под матраца конверт – куда он спрятал его от посторонних глаз – он снова оглядел его. Теперь, находясь ближе к окну, он разглядел стоявшую в правом верхнем углу печать городского почтового отделения и число, когда конверт был отправлен (12 февраля). Доставили его три дня назад –  19-го – через 7 дней после того, как его принесли на почту. В голове мелькнула догадка: на почте могли запомнить человека, принёсшего конверт – оставалось только зайти и узнать – и, если его принесла жена генерала, значит 12-го, она ещё была в городе. Генерал же утверждал, что она ушла из дома 8-го – подозревая, будто отправилась к нему. Но здесь её не было. Возможно, подумал он, дневник раскроет её тайну.
   Устроившись на кровати, он принялся читать дальше:

Бедный  Антон Иванович – он стоял бледный и осунувшийся – пока этот молодой нахал нёс свою ахинею. Потом он замер, обратив взгляд в сторону; со своего места я не видела, куда он смотрел; я лишь видела его пошлую улыбку и горевшие яростью глаза, а в конце своего гнусного «выступления» он ещё и запел; эту песню я никогда не слышала; он пел и смотрел вперёд, будто искал кого-то в толпе, а может, мне это только казалось.
   На следующий день только и было разговоров, что о нём и его ночных выходках. Все наши постояльцы собрались вечером в столовой, вспоминая его «речь», что он «толкал» с балкона; он якобы собирался на ближайших выборах… баллотироваться в депутаты (?) Во, дурак – подумала я тогда. Помню, тем же вечером, Алексей, тряся в воздухе газетой, возбуждённо восклицал: «Наконец-то в городе появился смельчак, который наведёт порядок в нашем муниципалитете…» Что он имел в виду, я, признаться, не совсем понимала…
   Заявление этого дурачка возымело такую силу, что вокруг только и слышалось: «Дельгадо! Дельгадо! Наш спаситель! Современный Робин Гуд! Не хватало только толпы с транспарантами – как во времена распада Советского Союза. Мне же он представлялся ещё отвратительнее. Люди как будто не понимали, что имеют дело с обыкновенным алкоголиком и тунеядцем, – нелепо прожигавшим жизнь, – сея раздор в наших рядах… Какой-то идиот даже заснял на видео его ночной бред и выложил в интернете, присовокупив к этому не менее дикий комментарий; но я не смотрела и не читала этого, как и ту дурацкую газету; хотя Алексей и комментировал статью, но я ничего не поняла, да и не собиралась вникать во всю эту мерзость.
   Наконец – спустя два дня – вечером – он появился в столовой. Ему таки хватило ума опровергнуть всё, что о нём писали в интернете, как и те слухи, что распространялись в городе. Он заявил, что «был пьян и не отдавал отчёта своим словам». Хоть в этом у него хватило ума признаться! Меня нисколько не удивило, что всё лицо у него было заклеено пластырями – видно ночью ему крепко досталось – и поделом. Не передать, какое отвращение я испытывала к нему и, была несказанно рада, когда его «популярность» среди постояльцев стала падать. Он снова закрылся в номере и подолгу не вылезал из него, продолжая буянить и сходить с ума. Я хотела предложить Алексею съехать, но, зная, что он нравился ему (он считал его «весьма забавным»), я и на этот раз промолчала. Вскоре, я забыла о нём, и он перестал для меня существовать; он, словно стал невидимым для меня.
   В следующий раз я увидела его четыре дня спустя – на Рождество; вечером все собрались в столовой за праздничным столом, как всегда ломившимся от закусок и спиртного. На город обрушился снегопад и мы, в буквальном смысле, были заперты в стенах отеля; многие из постояльцев не смогли уехать (как рассчитывали) после новогодних праздников и оставались в отеле до тех пор, пока не прекратится снег и дороги, наконец, расчистят…
   Мы пили дорогие вина, закусывали не менее дорогими блюдами, разговаривали, шутили; кто-то рассказывал о себе, своей семье; временами – краем глаза я поглядывала на  н е г о; он тоже смотрел на меня, каким-то непонятным мне – оценивающим взглядом, словно сравнивал меня с той тощей шведкой, что сидела с молодым мужчиной. На ней было полупрозрачное платье, сквозь которое вульгарно просвечивало белое бельё. Фу, какая пошлость. Видимо он тащился от…

   Переворачивая лист, он состроил на лице пошлую улыбку.

… таких девиц… К концу вечера постояльцы устроили танцы. Он же, сославшись на то, что хочет лечь пораньше – ушёл в свой номер. Признаться, я была рада, а то чего доброго он пригласит меня на танец и станет шептать на ухо свои непристойности на виду у Алексея. Потом мне это всё наскучило и я, сказав Алексею, что очень устала – пошла к себе, прихватив и наших озорников. Он же ещё оставался с гостями. Я, правда, очень устала и, уложив детей – сразу легла.
   Под утро меня разбудил какой-то шум. Сначала я не поняла откуда он доносился. Алексей ещё спал, дети тоже. Минут десять я лежала, пытаясь снова заснуть, но сон не шёл; в комнате было темно, за окном валил снег, я взяла с ночного столика телефон и посмотрела на время – было восемь часов утра. Когда шум усилился, я заволновалась; страшно было подумать, что он там вытворяет. Он либо опять был пьян, либо сошёл с ума. Я нисколько бы не удивилась, если бы последнее подтвердилось. Алексей тоже проснулся – я услышала, как он зашевелился, потом спросил: «Что происходит?» Я ответила: «Тот парень из соседнего номера опять напился». Алексей тяжело вздохнул, но ничего не сказал. Я услышала чьи-то торопливые шаги в коридоре; скрипнула дверь; стали раскрываться двери и соседних номеров; послышались голоса, шаги – вероятно, соседи входили в тот номер. Поднялась паника: дикий, нечеловеческий крик, тонул в обрывках фраз, которые я не могла разобрать. Из номера снова кто-то выбежал. Алексея тоже взяло любопытство, и он, набросив халат – вышел. Я осталась. Мне было страшно и неприятно увидеть то, что там творилось. Снова послышались шаги в коридоре – кто-то опять забежал в номер. Минуты через три всё стихло, но я продолжала прислушиваться; ни криков, ни возни, больше не доносилось; слышались лишь возбуждённые голоса, обсуждавшие случившееся. Когда Алексей так и не вернулся, я заставила себя подняться, и, как была в ночной сорочке, так и вышла, от волнения забыв надеть халат.
   Я стояла в проёме приоткрытой двери его номера. Он лежал на кровати и был полностью обнажён. Машинально я бросила взгляд  т у д а,  и была поражена  е г о  размером. Для человека его телосложения это было даже удивительно. Несколько человек стояли над ним и что-то говорили, но я не прислушивалась. Я позвала Алексея. Он обернулся и, увидев меня, как-то странно посмотрел, а потом снова отвернулся. Кто-то спросил: «Что с ним? Он умер?» Как оказалось, этот вопрос задала я. Человек в цветной рубашке и фланелевых брюках, глядя на меня, усмехнулся, а Алексей сказал что он «спит и видит сны» Я почувствовала, как по телу пронеслась холодная дрожь. Я узнала человека в цветной рубашке – это был Герман – тот психиатр, с которым я встречалась девять лет назад, и который так жестоко предал меня. Я не сомневалась – это был он. Как я уже писала выше – он не узнал меня, да и сам он изменился, словно сделал пластическую операцию; но голос… я бы никогда его не спутала ни с каким другим! Голос… каким он признавался мне в любви…
   Не могу объяснить состояния, овладевшего  мной после того злополучного утра, когда я смотрела на почти бездыханное тело этого мальчика, но с тех пор он не выходил у меня из головы. Я посмотрела на него уже по-другому – не так, как прежде. Правда, видеть его доводилось не часто. Он появлялся только в полдень, когда мы с Алексеем, покончив с завтраком – поднимались в свой номер; он садился за компьютер, я – устраивалась в кресле с телефоном; чем в это время занимались наши дети (когда их не было в номере), я не знала, да меня теперь это мало волновало. Меня бесило, как злостно он нарушал режим; с ним невозможно было встретиться ни в обед, ни во время ужина. Я лишь слышала его крики и раздражённый голос, когда он разговаривал по телефону. Иногда я подходила к его…

   «А зачем тебе вообще понадобилось встречаться со мной? – подумал Данилов, отбрасывая прочитанный до конца лист. – Чтобы попросить выебать тебя в задницу?

…двери, прикладывала ухо и слушала его голос, – продолжал он читать. – Мне было стыдно, что я веду себя как девочка, но я ничего не могла с собой поделать – он вошёл в моё сознание и не выходил из него.
   Недели через три, после того утра, Алексей на время покинул отель и вернулся в наш дом: надо было решить какие-то вопросы с рабочими. К тому времени снежный буран прекратился и дороги расчистили; задержавшиеся в отеле постояльцы – съехали, как и та отвратительная шведка – чему я была страшно рада. Дети, правда, остались со мной, но они уже были достаточно самостоятельными, и могли обойтись без меня.
   Не знаю, как я решилась, но как-то днём (это было в конце января), я спустилась в столовую и застала его за одним из столиков – он разговаривал с тем здоровяком, что жил на нашем этаже. Если я не ошибаюсь – его звали Григорий. Подойти к столику я не решилась, и встала в дверях столовой. Я не спускала с него глаз. Когда он заметил меня, я подала ему знак чтобы он подошёл. Он понял это – видимо женщины не раз подзывали его подобным образом. Когда он подошёл я, поборов страх и нерешительность попросила его о встрече; я сказала ему, что «хотела бы поговорить с ним сегодня вечером, часов  в девять». Он кивнул, и я, горя от стыда, побежала в номер. Мне надо было, нет, мне просто необходимо было встретиться с ним. День тянулся долго, и я не могла дождаться вечера. Когда он наконец наступил (время приближалось к девяти) – я сказала детям, будто собираюсь навестить нашу соседку – и если через два часа не вернусь, пусть они не дожидаются меня и ложатся; оба мальчика – не отрывая глаз от ноутбука – кивнули и я покинула номер, не забыв запереть его на ключ. Уже находясь возле его двери, я обнаружила, что на мне только одна сорочка (не считая белья), но переодеться не было времени, и я постучала. Он открыл сразу. Я поздоровалась и прошла в номер, положив ключ на камин, что находился справа от двери. Он подошёл к столу и наполнил бокалы – один протянул мне; пить не хотелось, но я всё же заставила себя взять бокал и немного пригубила из него. У него было довольно-таки неплохое вино – отметила я про себя. Помню, когда я подошла к столу, чтобы поставить бокал я увидела фотографию; на ней была изображена молодая женщина; я спросила: «Это ваша девушка?» Он не стал отрицать, и я вдруг ощутила неведомую мне раньше ревность. Да, я ревновала его – сначала к той вульгарной шведке, теперь к женщине на фотографии, хотя никогда её не видела и вряд ли увижу. Он говорил что-то ещё – задавал какие-то вопросы – но я не вникала в них – мне  хотелось подойти к нему, обхватить руками его спину, прижаться головой к его груди и почувствовать себя… нужной ему… Наверное поэтому я и поведала ему историю своей жизни, в надежде выговориться, снять с себя этот груз и больше не чувствовать его давления. Он сидел в кресле и внимательно слушал; я заметила его взгляд – направленный на меня – он смотрел  т а к  как смотрят мужчины на молодых женщин; хотя я давно уже не молода, но понимала, что и он испытывает желание. Во время своего рассказа, я подходила к камину, грела руки и… как бы «показывала» себя - находясь к нему спиной. Хотела ли я его соблазнить? Хотела. Хотела ли я переспать с ним? Да, этого я так же не могу отрицать…
   Я рассказала ему о докторе, но имени не назвала, как и не призналась, что недавно видела его в этом номере. Видимо, он жил здесь и делал ему уколы. Я не стала задавать вопросов, чтобы не навести подозрений, к тому же – я могла и ошибиться….

Теперь он читал размеренно и не спеша, как бы наслаждаясь каждым словом. Иногда он замирал, делая паузы там, где что-то заставляло задуматься.

   Итак, я поведала ему историю своей жизни. Я так же призналась, что подозреваю, будто у Алексея другая женщина. Вернее, я сказала, что у него, как мне думается – «виртуальный роман». Он спросил меня: не думала ли я отомстить мужу и завести любовника. Странно, но такая мысль никогда не приходила мне в голову. Наверное, я слишком добродетельна… Он стоял рядом и смотрел на меня. О, как я хотела его. И словно угадав мои мысли, он приблизился; провёл ладонью по волосам; дотронулся до щеки; большим пальцем оттянул нижнюю губу. Меня пробрала дрожь; она охватила всё тело – горячей волной коснувшись того места – внизу живота – которое жаждало  е г о… Я вся затрепетала, как попавшая в силки маленькая птичка. Потом, обхватив рукой мою голову, он нежно касался губами моих губ; ласкал их, облизывал, чуть прикусывал, раздвигал языком и сжимал их, чтобы тут же раскрыть и проникнуть языком внутрь. Затем, он впился в мои губы страстным поцелуем – я едва не задохнулась от нехватки воздуха… Расставшись с мыслями, с воспоминаниями я начала только чувствовать…
   Нет, нет, нет… Всё было не так… Всё произошло иначе – я едва опомнилась, как он – выскочив с кресла – бросился ко мне, схватил меня и, повалил на кровать. Я пыталась вырваться, но он крепко стиснул меня своим телом, не давая мне ни единого шанса. Он опрокинул меня на живот, задрал сорочку; его крепкие руки стянули с меня бельё, и, в следующую секунду я почувствовала, как горячая струя, вырвавшаяся из него – обожгла мне ягодицы и спину. Я слышала, как он зарычал, ещё крепче прижимаясь ко мне, продолжая держать меня в железных тисках, из которых у меня не было возможности вырваться. Спустя минуту он ослабил хватку и, целуя меня в висок, произнёс странные слова, продолжая тяжело дышать: «Прости, не смог сдержаться…» Я поняла,  ч т о,  он имел в виду, и попросила сделать  э т о  ещё раз. «Ты хочешь этого?» – спросил он. «Хочу» – ответила я; повернулась на спину и, раздвинув ноги, произнесла: «Возьми меня».
   Я провела с ним всё время до самого утра. В течение ночи он делал  э т о  не менее семи раз, может и больше, но под конец, я сбилась со счёта и уже ничего не соображала; я не могла пошевелить ни одним мускулом своего измождённого тела. С непривычки я чувствовала жгучую боль в тех местах, куда он «входил» в меня… Под утро, в полумраке и тишине, утомлённая после целой ночи, прижавшись грудью к его спине, я вслушивалась в его ровное дыхание, яростно борясь со сном, который мог забрать у меня несколько мгновений сознания его присутствия. Рассветная серость утра ещё не начала просачиваться в комнату через щели в жалюзи, когда я встала, тихонько отлепившись от него.
   В тот раз я не испытала оргазма. Но и без того прекрасно знала, до каких восторгов он может довести меня. Впоследствии, я помнила эти свои «восторги» так, как помнят свой большой детский стыд.
   В половине седьмого я покинула его номер, он всё ещё спал – утомлённый – как и я. Помню, выходя из его спальни я поразилась: откуда он берёт силы, чтобы делать  э т о  всю ночь напролёт и, уже в номере, поймала себя на мысли, что это был… лучший секс в моей жизни. Когда я вошла в наш номер дети ещё спали. Приняв душ, я обессилено опустилась на кровать и сразу же уснула.
   Проснулась я только в полдень. Мои обормоты не догадались разбудить меня, и вели себя на удивление тихо. Старший сказал, что звонил Алексей; просил перезвонить; я решила это сделать когда поем – я испытывала страшный голод – видимо сказалась прошлая ночь, которую я провела в чужом номере с другим мужчиной. Испытывала ли я стыд? Возможно. Я не хотела об этом думать; я была счастлива! Просто – счастлива! И мне не хотелось забивать голову пустыми размышлениями. Этот мальчик – с виду такой неказистый – оказался таким страстным любовником – что думаю, любая женщина испытала бы с ним – то же самое. Прихватив платье, я прошла в ванную; умылась, расчесала влажной гребёнкой волосы, и, только тогда обнаружила, что оставила бельё в его номере. Помню, как в тот момент я впервые испытала стыд; и не столько из-за того, что оставила в чужом номере интимную часть своего туалета (назову это так), сколько в силу того, что на нём стояло моё имя. У Алексея мания ставить инициалы, как на своей одежде, так и на моей. Эта привычка зародилась у него ещё в армии. Сбросив сорочку, я сняла висевшие на верёвки трусики – надела их – облачилась в платье и, стараясь не показывать волнения (дети до сих пор были в номере) – вышла в коридор. Я снова оказалась возле его двери. На моё счастье, дети…

   Лист кончился – это был уже восьмой. Больше он решил не продолжать – достаточно было и одного. Заунывный слог этой женщины утомил его, он чувствовал, как глаза слипаются – ещё мгновение – и он уснёт. Теперь он понял: это писала не Вера. У той «подача мыслей», как и сам слог – абсолютно не схож с тем, что он только что читал.
   Часы показывали половину четвёртого. Как быстро пролетело время – подумал Данилов, сложил листы в конверт и спрятал его под матрац. Позёвывая, он вернулся к столу, закурил сигарету, глотнул из бокала и снова вышел на свою страницу. От Вероники Кисмановой пришёл ответ: «Как давно это было-то и Вы всё прям запомнили, удивлена, с чего бы это вдруг, не влюбились ли часом. Не рекомендую этого делать. Потому что у меня вовсе нет времени на такие пустые утехи. А женщины вообще непонятные, разве Вы не знали? Мы часто и сами себя не понимаем, сначала делаем, а потом иногда думаем. Про незнание, я к тому, что Вы слишком чувственны и субъективны во взглядах, мужчинам обычно это несвойственно». – «Моё творчество никогда ещё не сравнивали с французской классикой, – писал он спустя три минуты, – потому я это и запомнил. Говорили, правда, что я Гений, и даже Нобеля пророчили. А что касается Любви – так это не пустые утехи. Это сама Жизнь. Мир на ней держится. Как безумный романтик, я даже берусь это утверждать. Но моё сердце принадлежит моему Пушистику Верушке! Про Женщин плохо не скажу – все они Прекрасны! Поверьте! Насчёт чувственности, субъективизма, что не свойственно мужчинам, Вы не первая кто намекает мне, что я девочка. Когда это говорит девушка, мне иногда это даже приятно. Хотя быть Женщиной очень тяжело. Я вот не был. Но догадываюсь…» Ожидая ответ, он продолжал размышлять над «дикими фантазиями жены генерала». Из головы не выходила мысль о докторе. Почему на вопрос Данилова: «как звали женщину, что посещала его клинику» – доктор назвал имя Веры? А может она действительно пользовалась его «услугами», но в более позднее время – уже после Виктории Топоровой. Он собирался сказать что-то ещё. Но не успел.
   – А кто вообще мог знать о нашей встрече? – эти слова, вырвавшиеся из уст Данилова, повисли в воздухе – он слышал, как они оседают в пространстве, словно он произнёс их в пустой комнате. – Дежурный, – выкрикнул он, вздрогнув. – Ну конечно! только он знал, что я встречаюсь с ним. Это «открытие» заставило его задуматься. «Не значит ли это, что он…» – неожиданно он прервал свою мысль; пройдясь взглядом по каминной полке – он посмотрел на часы – было уже четыре – самое время пообедать.

   Спустившись в холл, Данилов задержался возле стойки администратора; на этот раз он был на своём месте и приветствовал постояльца кивком, глядя на него поверх очков.
   – Вы кому-нибудь говорили о том, что я собираюсь встретиться с доктором в его клинике? – спросил Данилов тоном, каким обычно говорят следователи.
   Прежде чем ответить, администратор оглядел его с ног до головы оценивающим взглядом.
   – А что-нибудь случилось? – произнёс он затем.
   – Так говорили или нет? – не отставал Данилов.
   – Нет, – пожимая плечами, ответил дежурный; ему показалось этого мало, и он добавил: – Никому.
   – Я прошу, чтобы в моё отсутствие в номер никто не заходил! – эти слова Данилов сказал уверенным, не терпящим возражений голосом.
   – В том числе и обслуживающий персонал? – спросил дежурный, чтобы удостовериться в серьёзности просьбы, высказанной постояльцем.
   – Обслуживающий персонал – в первую очередь! – холодно изрёк Данилов.
   – Как же прикажете убирать ваш номер? – дежурный был явно обескуражен – это читалось во всём его облике.
   – Пусть убирают в моём присутствии, – ответил Данилов, направляясь к двери.
   – Хорошо, я передам, – эти слова донеслись до него, когда он находился в шаге от двери, ведущей на улицу.
   Дежурный соврал. О том, что Данилов встречается с доктором, он сообщил Георге Браничу – сразу же, как только Данилов – получив номер телефона клиники – бросился в свой номер. И этот заданный постояльцем вопрос – взволновал дежурного не меньше чем Данилова убийство доктора.

   Несмотря на то, что день близился к вечеру (было пятнадцать минут пятого), на улице по-прежнему светило солнце. Перед тем, как осесть в кафе, Данилов решил сначала зайти на почту – узнать, кто принёс конверт, который сейчас находился у него за пазухой: в последний момент ему пришла в голову мысль захватить его с собой – может, тот, кто принимал конверт – вспомнит, и как выглядел человек – принёсший его. Узнать где находится отделение почты, ему помог проходивший мимо приветливого вида старичок: он не только показал Данилову короткий путь к искомому им месту, но напоследок ещё и поздравил с наступающим праздником. Данилов поблагодарил, вернул старичку ответное поздравление и направился по указанному маршруту. Подойдя к одноэтажному зданию, почему-то выкрашенному в синий цвет, он обнаружил его закрытым. Как было указано в объявлении – прикреплённом к двери – сегодня был короткий рабочий день. В обычные же дни (Данилов специально просмотрел расписание), почта работала все дни кроме воскресенья с 9 до 19 часов с перерывом на обед с 14 до 15. «Что ж, не повезло», – подумал он и пошёл дальше.
   В этой части города он оказался впервые; поначалу он подумал, что снова придётся прибегнуть к «услугам» прохожих, но, поразмыслив – решил этого не делать. Тяга к приключениям одолела его и он – не спеша пошёл вдоль покрытого толстой коркой льда тротуара – осматривая местные достопримечательности.
   Поблуждав по незнакомым улицам – Данилов наконец вышел в ту часть города которая ему была хорошо известна – там-то и располагалось излюбленное им «питейное заведение» – где он и решил осесть.

   В отель он вернулся в восемь часов вечера, когда город накрыл вечерний мрак и заметно похолодало. Теперь единственным его желанием было: скорее подняться в номер, раздеться и прыгнуть в тёплую постель, а если в ней окажется «симпатичная курочка» – это было бы для него верхом блаженства. Не успел он войти, как его тут же окликнул дежурный:
   – Господин Данилов, долго же вы гуляете, – произнёс он тоном «сварливой матушки».
   – В чём дело, приятель? – огрызнулся Данилов.  – Не думаю, что я должен перед вами отчитываться.
   – Надо бы прибраться в вашем номере, – ответил дежурный, сменив тон. – Обслуживающий персонал ждёт вас уже несколько часов.
   – Хорошо, пусть поднимутся. Я буду в номере, – Данилов хотел добавить: «и прослежу», но решил не дразнить администратора. Последние события вынуждали его впредь избегать этого человека, дабы из головы не выходила мысль, что это был именно он – кто «навёл» убийцу на след доктора.
   Пошатываясь  – он сбежал вверх по лестнице и подошёл к двери номера.
   Спустя пятнадцать минут он уже сидел, развалившись в кресле – читая пришедшее вечером от Вероники Кисмановой сообщение – это был ответ на её утреннюю рецензию. «Вы так наивны, что не видите кроме вершины айсберга ничего. О, святая простота, кажется так рекли римляне. Может оно и хорошо, когда не знаешь, что шкатулка с двойным, тройным дном, множеством ящичков с секретами. Вы правы – так проще воспринимать видимое не проникая в иное. Да и зачем. А Вам не жалко времени и денег на всё это, хотя Вы и над этим, наверное, не задумываетесь. Сентиментальность, эмоциональность, но опять же – это не про мужчин. Гений? – у гения должна быть Муза или талант, или ум, или сердце, в общем, что-то должно быть. У Вас, по-моему, ничего этого нет, так что Нобеля, скорее всего не получите. Хотя пути Господни, как говорится...» – «Вы, что-то знаете? – писал он в ответ. – Так говорите прямо, без намёков. Я чувствую, что надвигаются какие-то события, но какие именно – не соображу. Это меня и огорчает. Вершина айсберга, римляне, шкатулка с секретом – объясните конкретно, что происходит. И почему вы знаете о моей наивности, сентиментальности и эмоциях? Почему вы меня знаете? Я вот опять теряю память. Более того – вы хорошо знаете моё творчество, хотя ни черта из моего не читали. Может я лезу со свиным рылом не в тот казённый ряд? Если так, так я не стану лезть. Складывается впечатление – либо вы шутите, либо чего знаете. Но – чего? И почему у меня нет ни музы, ни таланта, ни ума, ни сердца – это как понимать?»
   Часы показывали 20:36. Вера молчала, продолжая рецензировать своих фаворитов и игнорируя его. В глубине души он был рад этому – можно было заняться новой новеллой – сюжет давно вертелся в голове; ещё надо дочитать дневник жены генерала – конверт как раз лежал на столе – и прямо-таки мозолил глаза. Так перед ним встала дилемма: продолжить читать дневник или заняться новеллой. Но он так и не успел прийти к решению – вой сирены – доносившийся с улицы – отвлёк его. Как выпущенный из катапульты он выскочил из кресла и подбежал к окну. Преследуемый видениями он всмотрелся в морозную даль; по шоссе мчалась полицейская машина с включёнными мигалками; сбавив скорость, машина съехала с обочины и теперь приближалась к отелю. Чтобы его не увидели с улицы – он резко отклонил голову назад, но его опасения оказались напрасными – машина скрылась за углом здания, где, как знал Данилов – имелся запасной вход. Первая мысль была: «Они приехали за тобой»; вторая – ещё менее утешительной: «Нашли тело доктора…» В следующую секунду в голове замелькали, сменяя одна другую догадки: «В кармане доктора была обнаружена вещь –  принадлежавшая тебе» – «Как она к нему попала?» – «Администратор. Не забывай – у него есть ключ от твоего номера» – «Ну конечно – этот с виду заботливый малый – на самом деле один из членов  и х  шайки. Это он сообщил тогда, что у меня назначена встреча с доктором?» – «Больше некому» – «Что теперь будет?» – «Тебя арестуют, и предъявят обвинение в убийстве. Полиция уже рядом!» – «Но я не убивал» – «Ты сможешь это доказать?»
   – Нет, – произнёс Данилов и снова вздрогнул – точно испугавшись своего голоса.
   «Но и это далеко не всё, – продолжал «нашёптывать» внутренний голос. – Убийство Салбиной, похищение графини, исчезновение Виктории Топоровой – так же «спишут» на тебя» – «С какой стати?» – «Так или иначе, но ты был связан с этими женщинами» – Это каким же образом?» – Салбина писала тебе те записки, которые прихватил человек – назвавшийся следователем; ты был на вилле Смольяниновой, более того – в день похищения – ты околачивался возле ворот её дома» – «И что из этого?» – «Тебя могли видеть соседи. Жена генерала неоднократно посещала твой номер. Не забывай о дневнике – возможно, тот, кто его послал – снял копии…» – «Я её только трахал» – «Полиция может расценить это так: она навязывалась тебе и ты, чтобы прекратить это – избавился от неё. Тебе даже не пришло в голову дочитать дневник. Может в нём-то как раз и кроется загадка её исчезновения» – «Я дочитаю. Потом» – «Поздно. Они уже идут…»
   Данилов замер и напряг слух; в коридоре действительно слышались чьи-то неторопливые шаги; потом в дверь постучали. Как таран – прошибая наполненный сигаретным дымом воздух – он помчался в конец комнаты, замер, резко повернулся и побежал назад. Стук повторился. Данилов метнулся к окну; схватил с подоконника бутылку, но, передумав – поставил её обратно. Затем – заложив руки за спину – с видом приговорённого – он подошёл к двери. Раскрыл её.
   – Ты? – дрожащим голосом произнёс Данилов, сверкая сумасшедшим взглядом безумца.