Глава 1. Акты фантомной любви

Объект: обонятельная память. Запах её волос.

Окно в палате № 7 выходит на реку.

Я не сразу это понял. В первую неделю я вообще не подходил к окну, лежал лицом к стене и считал трещины в штукатурке. Трещин было семь. Я дал им имена. Одна называлась «позвоночник», другая — «ключица». Третья — «родинка на левом запястье, цвета светлого мёда». К концу недели трещины кончились, а имена — нет. Тогда я встал и подошёл к окну.

Река была широкой. Не чёрной — в полнолуние она серебряная, с рябью, как рыбья чешуя. За рекой — трубы, краны, портовые склады, ржавые фермы моста. Всё это спало. Река не спала. Она дышала, медленно, глубоко, как дышит женщина, когда ей снится что-то хорошее. Я прижался лбом к стеклу. Стекло было холодным. Лоб был горячим. Между ними образовался конденсат — маленькое облако моего дыхания. Я написал на нём букву. Первую букву её имени. Облако растаяло. Она — нет.

Санитар М. зашёл в палату в половине второго ночи.

Он всегда заходит в половине второго. Это его обход. Он не проверяет, сплю ли я. Он проверяет, не пишу ли я. Он думает, я не знаю. Я знаю. Я лежу лицом к стене и дышу ровно, как река. Я научился дышать, как река. Это непросто, ведь река дышит не в человеческом ритме. У неё вдох длится четыре секунды, выдох — семь. Попробуйте. У вас не получится. У меня получилось. У меня было время.

Санитар М. постоял у тумбочки. Открыл ящик. Закрыл. Вздохнул. И сказал в темноту — не мне, а кому-то, может быть самому себе, может быть луне:

— Опять не спит. Совсем не спит, зараза. И чем от него пахнет? Мятой, что ли?

И вышел.

Я лежал и считал его шаги по коридору. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Тишина.

Мятой. Он сказал «мятой».

Я встал. Подошёл к окну. Луна стояла прямо в решётке, как в прошлый раз. Я достал тетрадь из-под потолка, сев на подоконник — так, чтобы лунный свет падал на бумагу. Химический карандаш не хочет писать без слюны. Я послюнил его. Он стал чернее. Я начал.


Сон

Мы сидим на земле и земля ещё тёплая хотя солнце только встаёт это то самое лето когда ночи были белые а утра золотые и мы не спали совсем не спали три дня потому что спать было нельзя спать значило пропустить и мы пошли встречать восход на набережную где река широкая и чайки орут как потерянные души и она села слева от меня и её волосы пахли мятой и дымом и ещё чем-то что я не мог назвать и до сих пор не могу а она сказала смотри и показала на солнце и солнце было красным как сырое мясо и поднималось из-за труб и кранов и ржавых ферм и она сказала оно каждый день умирает и рождается и я хотел сказать что-то умное про Гелиоса и колесницу а сказал у тебя волосы пахнут мятой и она засмеялась и сказала это шампунь дурак а я сказал нет это не шампунь шампунь пахнет химией а это пахнет тобой и она перестала смеяться и посмотрела на меня и её глаза были серыми как река в шесть утра и она сказала ты странный и это было лучшее что мне говорили в жизни потому что это значило что она меня заметила и с той минуты я начал коллекционировать её запах я собирал его по капле как росу с листьев утренних листьев которые помнят ночь и отдают её солнцу и я собрал целый гербарий запаха но гербарий сгорел когда она ушла и остался только пепел и этот пепел — мята и дым


Я очнулся.

Карандаш застыл в пальцах. На бумаге — десять строк без запятых, без точек. Я перечитал. Перечитал ещё раз. Кажется, я плакал. Не помню. Слёзы не считаются, если их не регистрировать.

Я вытер лицо рукавом больничной пижамы. Пижама пахла хлоркой. Хлорка убивает всё — бактерии, запахи, память. Но не убивает мяту. Мята живёт во мне, как вирус. Как фантом. Как она.

Я аккуратно вывел на новой строке:


Акт № 1
Дата: ночь полнолуния, число не установлено (календаря нет, время считаю по луне).
Объект: запах её волос.
Триггер: слово «мята», произнесённое санитаром М. в 01:30.
Интенсивность: 9.
Характер боли: жгучая вдох, холодный выдох. При вдохе — ощущение, что ноздри заполнены дымом. При выдохе — пустота, как будто лёгкие откачали насосом.
Локализация: нос, носоглотка, верхняя часть груди.

Продолжительность: 4 минуты 20 секунд (приблизительно, часов нет).
Примечание: она сказала «это шампунь, дурак». Она была права. Это был шампунь. Но шампунь давно кончился, а запах остался. Значит, это был не шампунь. Это была она. И она до сих пор здесь — в носу, в горле, в лёгких. Я дышу ею. Я дышу тем, чего нет. Это и есть фантомная любовь.

Я закрыл тетрадь. Луна ушла из решётки, сместилась правее, к складам. Река всё ещё дышала. Чайки молчали. Город спал, тот город, который она называла «мой», а я называл «наш». Теперь он не мой и не наш. Теперь он — просто скопление труб и кранов и ржавых ферм, отражённых в равнодушной воде.

Я спрятал тетрадь под потолок.

Лёг на койку.

Закрыл глаза.

И она снова сидела слева, и солнце всходило, и чайки орали, и её волосы пахли мятой и дымом, и она говорила: смотри, оно каждый день умирает и рождается.

И я смотрел.

И умирал.

И рождался.

И так — до утра.


Она стройна и высока,
Всегда надменна и сурова.
Я каждый день издалека
Следил за ней, на всё готовый.