В одном экземпляре

Это было в самом начале 90-х. Тогда почти все мы работали охранниками. Днём учились, ночью сидели в стеклянных офисных башнях, выросших посреди пустырей, и делали вид, что охраняем новую жизнь. Для студента лучшей работы не существовало. Особенно если студент был беден, недавно приехал и ещё не понял, что именно собирается делать со своей судьбой.

Нам было чуть больше двадцати. Мы были шумны, самоуверенны и полны надежд. После одиннадцати вечера жизнь только начиналась. К этому времени служащие расходились по домам, кондиционеры стихали, лифты замирали, и огромные пустые здания оставались нам — охранникам, будущим писателям, сценаристам и непризнанным гениям.

Сначала мы собирались почти каждый вечер. Пили кофе из автомата, курили на пожарных лестницах, спорили о литературе, кино и о том, кто из нас первым прославится. Тогда нам казалось, что прославятся все.

Потом жизнь быстро разделила нас на удачливых и остальных.

Сашу, Антона и Стаса взяли в олимовский КВН. Подругу Стаса, Олю, позвали на русскоязычное телевидение, и очень скоро вся троица уже вела собственную юмористическую программу. Мы смотрели её иногда по ночам в комнатах охраны.

Парни старались изо всех сил. Наклеивали фальшивые усы, надували щёки, кричали дурными голосами. Антон, не имея ни слуха, ни голоса, бренчал на гитаре:

— Гори, гори, мисрад клита…

Зрители смеялись.

Мы — нет.

Мы честно говорили бывшим приятелям, что их юмор кажется нам идиотским. Они не обижались. Наоборот, смотрели на нас с весёлым сочувствием людей, которым повезло больше.

— Это у вас зависть, — объяснял Стас. — Обычная зависть неудачников.

На том и разошлись.

Нас никуда не взяли. Меня, Женю и Аркадия.

Я пытался писать прозу. Женя сочинял сценарии. Аркадий был старше нас всех. В прошлой жизни он работал режиссёром еврейского театра в Саратове и иногда снимал что-то для местного телевидения.

— И за каким чёртом ты уехал в Израиль? — спрашивали его.

Аркадий пожимал плечами.

— Денег не было. Платили копейки. А больше я всё равно ничего делать не умею. Да и не хочу.

После этого вопросов обычно не оставалось.

Сейчас середина девяностых кажется мне одним из самых счастливых времён моей жизни. Хотя жили мы бедно, спали мало и всё время чего-то ждали.

Однажды мы решили написать сценарий, который выведет нас в люди.

С этого всё и началось.

Ночами мы сидели в пустых офисах, спорили, писали, перечёркивали написанное и снова начинали сначала. В нашем сценарии были Лилит, Азазель, пророки, художники и сумасшедшие поэты. Нам казалось, что мы создаём что-то великое.

Так прошёл год. Потом второй. Потом третий.

А в это время бывшие наши приятели делали карьеру.

Саша и Антон устроились в самую популярную русскую газету страны. Их читал весь русский Израиль. Стас остался на телевидении, потом подался в политику, стал пресс-секретарём какой-то партии и даже ненадолго оказался в Кнессете.

Казалось, жизнь у них удалась окончательно.

Потом Саша и Антон зачем-то уехали в Москву. Один олигарх позвал их руководить крупным медийным проектом. Оклад, кабинет, секретарши, охрана — всё как положено в те времена.

Некоторое время дела у них действительно шли хорошо.

Потом олигарха застрелили.

Медиа-холдинг развалился.

А через несколько лет оба умерли — один за другим. Говорили, от передоза.

Стас уезжать не захотел. Он всегда называл себя патриотом Израиля. Но после смерти друзей с ним начало происходить что-то странное.

Сначала пьяные дебоши в ресторанах. Потом скандалы в эфире. Потом бессвязные речи перед камерами. Газеты писали о нём уже не как о бывшей телезвезде, а как о городском сумасшедшем.

Пил он теперь почти постоянно.

В последнем своём интервью Стас кричал, что страной правят воры, что журналисты — проститутки, что всё давно прогнило и всех нужно разоблачить. Он размахивал руками, путался в словах и временами едва удерживался в кресле.

Потом выяснилось, что интервью снимали в частной лечебнице, куда родственники определили его «на восстановление».

Не знаю, кто пустил туда журналистов.

Наверное, кто-то решил, что получится сенсация.

Сенсация действительно получилась.

Только не такая, как ожидал Стас.

Под препаратами, опухший, с трясущимися руками, он выглядел в кадре старым клоуном, который забыл, где заканчивается сцена. Зрители смеялись так, словно смотрели очередной выпуск его старой юмористической программы.

Даже премьер-министр потом отпустил какую-то шутку по этому поводу.

Наверное, мечта Стаса всё-таки сбылась. Он действительно сумел рассмешить страну.

Просто совсем не так, как когда-то мечтал.

А мы всё это время продолжали писать.

За эти годы у нас накопились сценарии, пьесы, рассказы и даже несколько книг. Что-то удалось напечатать. О чём-то хорошо отзывались знакомые критики. Но дальше этого дело почти не двигалось.

Со временем мы перестали воспринимать неудачу как трагедию. К ней привыкаешь примерно так же, как привыкают к возрасту или болезням.

Мы всё ещё что-то сочиняем, но уже не жертвуем ради этого сном и здоровьем.

Хотя было время, когда могли работать сутками.

Помню, однажды Аркадий потерял рукопись нашего сценария. Компьютеров тогда почти ни у кого не было, существовал единственный экземпляр. Узнав о пропаже, мы едва не подрались. Потом несколько месяцев восстанавливали текст по памяти.

Теперь мне иногда кажется, что вся наша жизнь существовала в одном экземпляре.

И рукопись тоже.

Самое странное было в другом.

Иногда бывшие приятели вспоминали о нас в своих передачах. Говорили о людях, которые ничего не добились, потому что не сумели преодолеть зависть, слабость и собственную лень.

Тогда это казалось обидным.

Теперь — нет. За прошедшие годы и десятилетия я пробовал себя на разных поприщах: в науке, в образовании и даже в предпринимательстве. Где-то получалось и даже очень хорошо. Где-то не получалось ничего. В конце концов, я вернулся к тому, с чего начал, наблюдаю ночную жизнь города, въевшегося в поры моей души, черпаю вдохновение в душных ночах и сочиняю свои истории.

У Жени похожая история. Он постоянно где-то учился. Выучился на программиста и даже на медбрата. Зарабатывает неплохо, но это всё для него фон. Даже семья стала для него фоном. Не знаю, как им с женой удалось родить четверых детей, но однажды, жена, забрав детей, ушла от него, потому что все ночи он посвящал не ей, а творчеству. - "Дети давно привыкли, что по ночам у отца горит свет на кухне", - сказала она, забирая детей. Женя не стал её останавливать.
Ритм жизни у Аркадия был несколько иной. Он работал ночным сторожем, а днём вёл всевозможные кружки и даже, одно время преподавал в школе. Но размерянная жизнь была не для него. Заработав денег ночными бдениями, он собирал вокруг себя сомнительную публику и устраивал всякого рода перформансы: объявлял голодовки, акты самосожжения, демонстрации протеста, защищая бездомных, отцов-одиночек и вообще всех тех, кто казался на обочине или в кювете жизни. Когда деньги и похмелье заканчивались, он возвращался к работе ночного сторожа и своим сценариям.Жена давно ушла от него, бросив на прощание то, что обычно в таких случаях говорят жёны мужьям-неудачникам: "я думала, что ты гений. А ты..." . Увидев его презрительную ухмылку, она не договорила и ушла.
Мы по-прежнему встречаемся, спорим и что-то сочиняем.
С возрастом это стало не мечтой о славе, а способом не исчезнуть окончательно.

А что до наших друзей, то вот уже почти четверть века, как двоих из них нет в живых. А третий доживает свой век в частной клинике.

Однажды Аркадий сказал:

— Надо всё-таки написать о них. Сами они о себе уже не расскажут.

Мы согласились.

Может быть, когда-нибудь кто-нибудь так же вспомнит и о нас.

И о том времени — шумном, бессонном, полном надежд, дешёвого кофе и пустых ночных офисов.

Всё исчезает быстрее, чем кажется.