И хто из нас самый умный?

 Кабачок «Тухлая камбала» на окраине Пересыпи тонул в махорочном дыму и криках пьяных матросов. За угловым столом, покрытым липкими следами пива, сидели двое.
Жак Лакан, брезгливо приподняв полы своего безупречного шелкового сюртука, рассматривал мутный стакан. Напротив него, в потрепанном пончо, пахнущем полынью и соленой рыбой, сидел дон Хуан. Старый индеец хитро щурился, баюкая в жилистых руках бутылку черного ямайского рома — подарок греческого контрабандиста с парохода «Фемистокл».
 — Наливайте, мсье Хуан, — вздохнул Лакан, поправляя сбившийся галстук-бабочку. — В этой дыре Реальное стучится в двери с настойчивостью пьяного боцмана. Язык бессилен, когда пахнет жареной бычковой мелочью и дешевым развратом.
 Дон Хуан плеснул густую, как деготь, жидкость в стаканы.
 — Ты слишком много думаешь, Жако, — старик усмехнулся, и его зубы блеснули в полумраке, как начищенные пиастры. — Твой разум — это старый сундук, набитый чужими обносками. Ты пытаешься описать этот ром словами, вместо того чтобы позволить ему обжечь твою глотку. Ром — это тоже намерение. Намерение забыться.
 — Описание — это всё, что у нас есть! — Лакан стукнул ладонью по столу, отчего стаканы жалобно звякнули. — Вне означающего мы — лишь куски плачущего мяса. Этот ваш ром — всего лишь объект, замещающий утраченное наслаждение. Мы пьем не алкоголь, мы пьем иллюзию полноты бытия!
 В этот момент дверь кабачка с грохотом распахнулась. На пороге выросла монументальная фигура Зигмунда Фрейда. В Одессе его знали как Исаака Зигмунда — строгого лавочника с Молдаванки, державшего бакалейную торговлю и знавшего цену каждой копейке. На нем был тяжелый шерстяной сюртук, а из кармана торчал гроссбух. Его борода была аккуратно подстрижена, а взгляд резал пополам, как купеческий нож — головку сыра.
 — Ша, господа философы, — громовым басом произнес Фрейд, шагая к их столу. Матросы притихли: Исааку Зигмунду задолжала половина порта. — Я вижу здесь контрабанду, за которую полицмейстер Казимирский с удовольствием возьмет с меня штраф. И я вижу двух бездельников, которые переводят продукт вместо того, чтобы платить по счетам.
 Фрейд бесцеремонно отодвинул Лакана, сел на край лавки и достал из кармана фарфоровую трубку.
 — Ну-ка, Жако, подвинь свой анализ, — Фрейд строго посмотрел на француза через очки. — Ты опять развел свои топологические кружева? Я учил тебя, что всё просто, как фунт изюма. Человек хочет две вещи: денег и женщину своего ближнего. Всё остальное — это сублимация и долги по векселям. Вот этот ром, — Фрейд ткнул пальцем в бутылку, — это вытесненный страх перед грозной матерью-судьбой. А этот старик в одеяле, — он кивнул на дона Хуана, — просто не хочет платить налоги в казну штата Сонора.
 Дон Хуан тихо, надсадно рассмеялся. Гвалт кабачка на секунду показался Лакану далеким шумом прибоя.
 — О, грозный лавочник, — сказал индеец, прихлебывая ром прямо из горлышка. — Твои лавки полны товаров, но твоя точка сборки намертво приколочена к твоим весам. Ты думаешь, что поймал человеческую душу, потому что взвесил её страхи? Твой «фунт изюма» — это тюрьма. Воин не торгует со смертью, он танцует перед ней.
 — Танцы не приносят процентов, любезный, — отрезал Фрейд, зажигая трубку. — Без Закона и порядка вы бы уже сожрали друг друга под этими столами. Моя лавка — это эго, сдерживающее бушующий океан подвала.
Лакан, чувствуя, как ром приятно согревает желудок, улыбнулся своей самой парадоксальной улыбкой.
 — Вы оба прекрасны в своем ослеплении, — произнес он, поднимая стакан. — Один держится за кассу, другой — за кактусы. А истина в том, что касса пуста, а кактусы — воображаемы. За ваше здоровье, господа. Пусть этот одесский вечер никогда не найдет своего означающего.
 За окном кабачка выла сирена портового буксира. Молдаванка засыпала, пряча в своих темных дворах контрабандный шелк, невысказанные желания и тихий шорох светящихся нитей, которые дон Хуан так отчетливо видел вокруг старой головы Исаака Зигмунда Фрейда.
 Фрейд только что шумно выдохнул струю махорочного дыма, окончательно похоронив под ним парижские теории Лакана. Но уйти ему не давала природная купеческая бдительность. За этим липким столом сидел субъект, который нарушал всю коммерческую и психическую отчетность Молдаванки.
 Дон Хуан сидел слишком спокойно. В кабачке, где матросы резали друг друга за копейку, а Лакан трясся над своим шелковым халатом, этот старый индеец обладал абсолютной, невыносимой тишиной. Он не вытеснял, не сублимировал и, судя по всему, вообще не имел долгов перед приличным обществом. Для Фрейда, державшего бакалею человеческих страстей, такое поведение было личным вызовом. «Если человек не боится, значит, он прячет что-то очень дорогое», — подумал Исаак Зигмунд.
Фрейд медленно положил свою фарфоровую трубку на край стола, засучил рукава тяжелого шерстяного сюртука и уставился прямо на дона Хуана.
 — Послушайте меня сюда, старик, — с каменно-серьезным лицом, от которого веяло авторитетом венской профессуры и строгостью привозного старосты, начал Фрейд. — Я смотрю на вас уже целых десять минут, и моя печень подсказывает мне, что вы — самый большой симулянт во всей Херсонской губернии. Вы нацепили на себя это одеяло, пьете контрабандный ром и молчите так, будто вы — памятник Дюку де Ришелье. Но меня вы не обманете. Ваше молчание — это не мудрость, это глухое, злостное сопротивление анализу.
 Дон Хуан слегка приподнял бровь, но промолчал, продолжая греть стакан в ладонях.
 — Да-да, не делайте мне удивленные глаза! — Фрейд навис над столом, и его очки грозно блеснули в полумраке. — Вы думаете, если вы приехали из своей Мексики, то привезли с собой новое бессознательное? Ничего подобного! Человеческий подвал везде пахнет одинаково — сыростью и старыми обидами. Вы бегаете от цивилизации, потому что цивилизация требует платить по счетам и подчиняться инстинкту выживания. Рассказывайте мне за вашу маму. Прямо сейчас. И не вздумайте крутить мне вола за свои кактусы — мы начинаем сеанс.
 Именно после этих слов Исаак Зигмунд Фрейд достал свой гроссбух, занес над ним карандаш и приготовился штурмовать Нагуаль старого индейца с позиций венской психиатрии.
 Фрейд поправил очки, достал из кармана огрызок карандаша и перевернул страницу своего гроссбуха, заляпанную селедочным рассолом. Матросы в «Тухлой камбале» притихли — Исаак Зигмунд начинал говорить за чужую душу, а это в Одессе стоило дороже, чем фунт хорошего табака.
 — Начнем с того, любезный, — Фрейд пустил из трубки колечко дыма прямо в сморщенное лицо индейца, — что ваше пончо пахнет не только полынью. Оно пахнет тяжелым детством без отцовского пригляда. Садитесь ровнее, не крутите головой, как налетчик на Привозе. Представьте, что этот липкий стол — моя кушетка на Берггассе, только без ковров и с запахом дешевого пива. Рассказывайте за вашу маму.
 Дон Хуан не шелохнулся. Он сидел, скрестив ноги на дубовой лавке, и его глаза, темные и блестящие, как черноморские маслины, отражали огонь керосиновой лампы.
 — Моя мама умерла, когда я был маленьким, лавочник, — мягко сказал индеец. — Ее забрали солдаты. Моим отцом была пустыня, а матерью — земля Соноры. Они не брали процентов и не вели гроссбухов.
 — Ай-вай, — Фрейд сокрушенно покачал головой и сделал жирную пометку в блокноте.   — Земля Соноры… Какая поэзия для бедных! Жако, ты слышишь этот анальный эротизм и бегство от реальности? Типичное вытеснение травмы потери! Молодой человек потерял мать, испугался кастрации от солдатского ружья и придумал себе, что камни — это его родственники. Отсюда и ваши кактусы, Хуан. Ваш пейотль — это не магия. Это соска, которую вы сосете уже семьдесят лет, чтобы не плакать по маме!
Лакан, сидевший сбоку и крутивший в пальцах пустую рюмку, восторженно заерзал на стуле:
 — Блестяще, учитель! Но обратите внимание на структуру его бреда! Дон Хуан заменяет имя матери словом «Нагуаль». Нагуаль — это великое Ничто, материнское лоно до разделения, где нет Закона Отца! Он хочет слиться с ним, чтобы уничтожить нехватку. Это же чистый, беспримесный психоз, завернутый в мексиканское одеяло!
Дон Хуан посмотрел на них двоих с такой искренней, детской жалостью, что Фрейд на секунду замялся и проверил, на месте ли его золотые часы.
 — Вы двое похожи на двух воробьев, которые сидят на навозной куче и спорят о топографии неба, — тихо произнес дон Хуан. — Ты, Исаак, построил себе клетку из чужих грехов и назвал ее «разумом». Ты думаешь, что если дал страху имя — например, «комплекс», — то ты его победил. Но страх остался. Он сидит у тебя за левым плечом. Смерть уже смотрит на твою седую бороду, Исаак. А ты все считаешь копейки в чужих карманах.
 Фрейд нахмурился, его рука с карандашом дрогнула. В кабачке вдруг стало очень холодно. За окном портовые собаки завыли так тоскливо, будто хоронили всю Молдаванку сразу.
 — Мы говорим за науку, а не за ваши индейские фокусы, — строго сказал Фрейд, хотя его голос чуть сипнул. — Смерть — это биологический факт. А вот ваше нежелание подчиняться реальности — это клиника.
 — Реальности? — дон Хуан вдруг подался вперед.
Его фигура на мгновение словно увеличилась в размерах, заслонив собой свет лампы. Лакану показалось, что липкий стол между ними превратился в бездонную пропасть, из которой потянуло сухим, горячим ветром пустыни.
 — Ваша реальность — это просто привычка, — шепнул индеец. — Смотри сюда, лавочник. Что ты видишь?
 Дон Хуан резко выбросил вперед руку с открытой ладонью. На его ладони не было ничего, кроме старых мозолей. Но Фрейд вдруг побледнел. Огрызок карандаша выпал из его пальцев и покатился по столу. Великий аналитик увидел, как из ладони старого индейца бьют тонкие, ослепительно желтые нити света, которые прошивают стены кабачка, бутылку рома, халат Лакана и уходят куда-то в черное одесское небо. В этих нитях не было ни мамы, ни папы, ни вытесненных желаний — там была только чистая, звенящая пустота.
 Фрейд зажмурился, тяжело дыша, и схватился за сердце. Когда он открыл глаза, дон Хуан снова сидел мирно, прихлебывая ром из стакана.
 — Ну что, Исаак? — усмехнулся индеец. — Запиши это в свой гроссбух. Какая статья твоего учебника объясняет, почему твои весы только что растаяли?
 Лакан, бледный как полотно, лихорадочно записывал что-то на салфетке:
— Реальное… Оно прорвалось без посредничества Символического… Стадия зеркала разбилась вдребезги…
 Фрейд медленно поднял карандаш, аккуратно спрятал гроссбух в карман сюртука и поправил очки. На его лице снова застыла маска строгого бакалейщика с Молдаванки, который не позволит никакому пророку обвесить себя хотя бы на золотник.
 — Хуан, — сказал Фрейд, поднимаясь и натягивая шляпу. — Вы, конечно, шарлатан и фокусник высшей гильдии. Шаман из вас — дай Бог каждому. Но сеанс окончен. С вас три рубля серебром за консультацию. И если вы не заплатите до пятницы, я скажу Мишке Япончику, что вы торгуете кокаином без его доли. Всего хорошего, господа.
Исаак Зигмунд Фрейд повернулся и твердой, купеческой походкой вышел в сырую одесскую ночь, оставляя двух философов наедине с пустеющей бутылкой контрабандного рома.
________________________________________