криминальный случай

КРИМИНАЛЬНЫЙ СЛУЧАЙ
(пародия на милицейские сериалы)

В вагон электрички, что через день курсирует между г. Любим и пгт. Валуйки-Приозерские, заскочил вертлявый типчик, панически оглядел сидящих и метнулся к ближайшей женщине. Скороговоркой, брызгая слюнями и задыхаясь, шепотом, округляя ужасным образом мутные глаза:
- Тётка, возьми сумку! Не открывай её, дождись меня, я тебя найду. Отдашь её мне. Ты из Веригино? Так? Я тебя найду! Жди! Сумку отдашь мне!
Типчик толкнул грязноватую спортивную сумку прямо в руки ошеломленной женщине, еще раз бросил ей злобный взгляд, что-то угрожающе прошептал матом – и побежал вдоль вагона, расталкивая разношерстную дачную публику. В следующем тамбуре он перевел дыхание, сглотнул как голодная цапля, высунулся с опаской наружу, а затем еще раз бросил взгляд на оставшуюся тетку с сумкой. Кое-кто из пассажиров выглянул в окна: типчик выскочил из тамбура и бойко улепетывал в сторону заброшенных пакгаузов. Другая часть пассажиров даже не обратила на этот мелкий инцидент внимания – слишком уж стремительно и довольно-таки тихо всё произошло.
Ошарашенная «тетка», прижав сумку к груди, судорожно соображала что к чему. Видно было, что она с трудом въезжает «в тему».

Двери захлопнулись. Электричка дернулась, а затем стала плавно набирать ход.
- Следующая станция – Петрищи…, - прохрипело раздраженно из репродуктора, словно электричке очень уж не хотелось туда ехать. И ровно в этот момент в вагон вломились милиционеры. В количестве трех человек. При оружии, как положено. Впереди них, впрочем, рвалась с поводка и тащила передового служителя порядка в глубины электрического поезда немецкая овчарка.
………
Сходка была сложной: слишком много оказалось чужаков, совершенно не знавших друг друга. Потому – царило недоверие. Цыпа пытался брать верховенство, но его всякий раз оттирали суходольские:
- Сиди, сявка, не рыпайся, дело не по твоим зубам!
Зубы и впрямь у Цыпы были из ряда вон. Плохи.  Как, собственно, и его дела. Гнилые были зубы. Насчет дел - ему не доверяли, а доверие было бы сейчас ох как кстати! Место пахана в районе освобождалось – и никем еще не было засижено; Линялого грохнули – не то свои, не то какая залетная шантрапа неделю назад. Аккурат в четверг, после дождичка. Дело темное. Никто и не желал разбираться что да как -  нет Линялого, и слава всевышнему! Без него легче всем будет жить и дышать. Так считали в душе многие. Но Цыпа был вроде как негласной правой рукой у Линялого. А, может, и левой. Ведь был еще один бандюган – Гриша Синий. Так, стало быть, все карты ложились тузами именно в его сторону (если не считать, конечно, Гриши) – занять вакантное, так сказать, местечко. Но – еще кровь на этом самом местечке не просохла. Братва так и сказала Цыпе:
- Цыма! Успокойся! Не к масти у тебя козырь!
И деловито объявили главный вопрос сходки – что делать с общаком? Линялый нес службу исправно, хоть и многие его не раз материли самыми замысловатыми матюгами; сам погиб, а капитал общественный успел в тайном схроне укрыть. И вроде бы не так уж и велик был общак: рваными-мятыми до полутора лимонов, но имелись драгоценности приличные. Да такие, о которых вслух обычно и не говорят – раритетные церковные изделия (обнесли один приходец удачно годика три назад), плюс какой-то клад не то князей, не то графьев Трубецких…  В этой части колье, ожерелья, кольца, серьги вкупе с царскими золотыми рублями тянули раз в пять, а то и в десять более всей прочей мелочи. Эту часть никак нельзя было вскрывать, «обнародовать» - её искали по всей России-матушке! И даже фотографии некоторых особо выдающихся ювелирных изделий были в каждом милицейском околотке, каждом захудалом участке. На самом видном месте. Пришпиленные кнопочками к окрашенным синей казенной краской стенам. И многие «граждане начальники», сидящие в этих участках при погонах и изредка взглядывающие на прикнопленные фото, мечтали: «найти и возвратить государству». Чтобы далее иметь с этакой доблестной операции бонусы, преференции, новые звезды на погоны и прочие уваженьица! Дело понятное и ежу.
Кстати сказать – особо в этой «коллекции» выделялся портсигар. Весь он был из себя серебряно-блестящий, на крышке в углах сверкали не то бриллианты, не то рубины (знакомые братве ювелиры божились, что – настоящие!), а посередке шел выгравированный вензель АЛТ, в вершине которого сверкал самый большой камень. Словом, подлинный шедевр зодчества – а не портсигар! Мечта поэта! Обычно он и красовался на фотографиях, развешенных в милицейских участках по всей стране-матушке, главным козырем.
Бывало, встанет начальник какой из-за своей рабочей засиженной мухами и подчиненными конторки, заскрипит ремнями с портупеями, потянется спиной, разомнет голову поворотами в разные стороны – и вытащит свой никчемный, скажем сразу, портсигаришко! Вышибет ловким ударом желтого от «Беломора» пальца папироску из него, из-под резиночки (словно от жениных трусов, прости хосподи!), да и замешкается, взглянет на фотографию настоящего произведения искусства, висящую на стене, перед ним, под кнопочкой.
Вздохнет, закурит. И вымолвит тихо, себе под нос:
- Вот ведь делали какое, черти! Иэх! Мне бы такой-то!...
- А что, Саввич, - нередко с ехидцей (или с явным рвением) спрашивали подчиненные подчас подобного начальника. – Найдут етот самый портсигар, мать его?
- Непременно найдут!, - отвечал начальник строго. – Да вот вы же и найдете, черти полосатые! Наводка есть проверенная, что именно в нашем районе скрываются главари банды. Так что – по местам и за работу, мать вашу!
………..
Потому, ввиду важности, общак не делили. Ждали, что всё уляжется. Волны общественного резонанса разойдутся и затихнут. Вот уж тогда… Впрочем, что тогда – никто толком из всей братвы ответить бы не смог. Цыпе даже в самых приятных снах было не видать – что же такого небывало-ослепительного и полезного для себя они извлекут из сбыта краденого. Всё было покрыто сплошным мраком. Так как сбывать, порой, еще и хуже, чем воровать!
Но время, как известно, - деньги. И одно в другое легче легкого превращается, нужно только иметь терпенье. Ну – и малость, может, самую везенья, фарта, то бишь, конечно, куда ж без него?!
Тётка же приехала к себе домой, в Веригино, примерно в той же самой позе, как и была в электричке, сильно прижамши сумку к груди. Насилу и разогнулась уже в горенке, у себя, за занавесочкой. Сама у себя с трудом отняла эту чертову сумочку.
Словно какая сомнамбула, проходила она всю ночь внутри избы из угла в угол, за зашторенными окнами, при свече. Голова была ужасно пустая. Ничего в ней не рожалось. Только виделись тётке злобные глазенки того вертлявого типчика да слышался его страшненький шепоток:
- Найду тебя, тётка! Смотри! Никому не отдавай, я сам за ней приду!
И тётка в сотый раз в тихом ужасе заглядывалась под кровать, где в самом темном дальнем углу чуть виднелась  даденная ей жуть. В темноте казалось тетке, что сумка шевелится. Что кто-то копошится в ней. И даже чуть горестно вздыхает. Оттого еще больше боялась женщина, металась по горенке, кусала край головного платка – и всё никак не могла удумать, что ей с сумкой делать и куды её ховать.
Кот пришел с улицы, вспрыгнул из палисада на подоконник привычным махом. Совсем обезумела тётка, чуть в обморок не рухнула от таких звуков и активностей за окошком, а потом, все-таки впустив горемыку в дом, долго крыла его семиэтажным матом – но негромко. И даже пнула для верности два раза под ж…пу! Со злости…
В сумку так и не заглянула. Хотя за молнии бралась раза три. Но всякий раз отдергивала руки как от каленого утюга.
……..
Лейтенант Дерзайкин оказался, как всегда, в центре событий. Ему коллеги не раз говаривали:
- Тебе, Степа, судьбой самой написано – чуть где кто задичает, копыта откинут, загорится что, повесился кто, утоп, обнесли кого, поножовщина, мордобой и прочее, и прочее, там ты и быть должен. И никаких отговорок. Просто оказаться в этом месте. Всё!
Степа нередко задумывался над этими, в целом, невеселыми играми случая. Но, вздыхая и даже иногда пригорюниваясь, признавал, что да, это - его планида. И что раз уж выбрал профессию добро от зла охранять, так и будь любезен. Радоваться даже должен, что все время рылом тычет тебя эта планида в самую гущу, в массы…
Вот и тут, в памятной нам электричке, собака породы немецкая овчарка по кличке Базлай упрямо тянула лейтенанта Дерзайкина вперед, к новым приключениям. Сзади топали и сопели два его верных напарника. Базлай пропахал пространство вдоль тетки с прижатой к груди сумкой. Но что-то на миг остановило умного пса. Собака посмотрела подозрительно на тётку, замедлив на миг свои устремления вперед. Но  тётка сидела как вкопанная – и ничем подозрений не вызвала. Собака ей тоже ничего не сказала. Стремительная дуэль взглядов оборвалась, – и Базлай вновь потянул лейтенанта Дерзайкина по свежему следу в глубины электрички.
Тётке потом, в дальнейшей жизни, не раз еще снились в кошмарах умные глаза Базлая. Если не снились страшные глазенки вертлявого типчика. Так и чередовались они в тёткиных снах, эти разные по сути глаза.
А типчика Степа упустил. Не догнали они его. Куда-то запропастился тот среди брошенных зданий и строений старого, давно уже не работающего заводика. Не иначе, по крышам ушел. Базлай чувствовал себя виноватым, но зря таскать напарников позади себя не стал. Как только потерял след, так сразу и доложил. Всем своим видом. Дескать, робяты, простите-не ругайте – след потерян. Перекур!
Дерзайкин долго матерился. Но, зная насквозь своего верного пса, укорять его не стал.
- Найдем с…ку! Далеко не уйдет!
Двое напарников, изрядно запыхавшиеся, молча согласились с выводом предводителя. Единственное, что сказал один из них:
- Сумку, кажись, сбросил, гнида! Бежал без неё. Я видел!
Дерзайкин материться прекратил и сделал второй вывод:
- Значит, будем искать и сумку! Сдается мне, что в ней всё дело…
…………
Лишь под самое утро, когда туманы за окном чуток стали редеть и сделались видны вершины дальних ракит над сельским прудом, уснула Валентина. Но – всё еще вздрагивая всем телом, как вздрагивают молодые тёлки от укуса большого овода. Каким-то седьмым (а, может, и девятым) чувством ощущала она под собой, через две перины и панцирную сетку ту самую жуть, что лежала под кроватью. Прямо, стало быть, под ней. Под самоё Валентиной.
А ровно в половине шестого в оконце постучали. Сердце зашлось у Вали. Думала притаиться под простыней, сказаться мумией. Но когда постучали вторично, резво вскочила, и, прячась боком за занавеску, одним глазом глянула в палисадник. Там никого не было.
- Ууууууффф…, - передернулась вновь всем телом тётка. – Не иначе приблазнилось!
Но тут стук повторился вновь. И более настойчиво. Под окном замаячила чья-то непокрытая голова. С перепугу показалось Валентине, что – сам черт, вроде и рога есть! Но сейчас и черт был бы милее Вале, чем чернявый незнакомец, пришедший за сумкой. Впрочем, - отдать, да и забыть как кошмарный сон! Самое верное!
- Хто там?, - хриплым, словно не своим голосом вопросила она.
- Валюшенька, открой! Это я, Витюша!
- Ядрит твою! ….Эк принесло кого!
И Валюша решительно направилась открывать двери: сначала из горенки (на два запира), затем – из сеней (еще на два), потом уж – на крыльцо (большой щеколдой).
Ввалился всклокоченный Витюша. В волосах его кое-где торчали репьи.
- Чё сразу-то показаться не мог, варнак? Чё прятался-ти, скотина?
- Дык папиросы уронил в цветы, рыскал на четвереньках! Уж больно густо у тебя там цветов-то, Валюша! Насилу нашарил!
- Чего тебе?!
- Не могу без тебя! Давай обратно вместе жить!
От такого напору другой бы женщине сделалось дурно, но Валюшу после вчерашнего инцидента с сумкой было уже ничем не удивить. Теперь ей все, что не касалось этого инцидента, казалось мирным и добрым. Так что Витюша выбрал, нужно признать, удобный и выгодный для себя момент. В другой раз бывшая жена спустила бы с крыльца без всяких сердечных диалогов.
Поставили чайник. Витюша, отдирая с вихров репейник, вытащил попутно из недр своего пиджака поллитру. Начиналось незамысловатое утро.
………..
Цыпу послали выведать, что думает насчет общака Барон. Тот не явился на сход, говорили, что по каким-то весьма уважительным причинам. Но без него было политически неправильным решать такое важное дело. Доверять людям Барона не спешили. Следовало из уст самого услышать мнение. Цыпе даже дали для верности диктофон. Но как сама сумка оказалась у Цыпы?
Линялого, без сомнения, грохнули быстро и неожиданно. Но, так уж фортуна распорядилась, что последнее повеление убитого исполнял именно Цыпа. Из логова, где Линялый проводил нынешнее время свой досуг – в картах, с женщинами подозрительных мастей и выпивкой – Цыпа был послан могущественной дланью за свежим пивом. В тот момент в логове никого не было, только сам и Цыпа. Время для разгула еще только приближалось. И вот в момент налета, когда грохнуло не то стекло, не то наган, вожак сразу сообразил, что это – по его душу. И скрывать от Цыпы не стал. Шепнул только два слова – «У Верки в сарайке». А потом уж стал не то отстреливаться, не то баррикады строить из столов и стульев. Другие два слова он уже проорал так, что у Цыпы дрогнули коленки, – и он вылетел через черный ход, успев упасть от подножки какого-то мазурика. На счастье Цыпы, мазурик вживую знал вожака, и потому прельщаться на тщедушного Цыпу не стал: «что с шестерки возьмешь, когда  туз, обложенный как волчара, внизу сидит!».  Слова эти от Линялого были тоже просты как дверь:
- Подмогу зови! (мат - как сопровождающую часть речи - оставим в стороне).
Впрочем, ежели бы мазурик, тот, кто подставил ловко подножку, вздумал уконтрапупить тогда Цыпу, вряд ли у него это бы получилось. Так как Цыпа, с детства вертлявый как веретено и способный даже отбросить часть тела, например, голову, в случае крайней опасности словно ящерица, упорхнул кубарем со страшного места расправы. Может, мазурик в него и стрелял. Кто знает? Цыпа тогда, обезумев от страха, колобком катился из одних проходных дворов в другие, сшибая на ходу встречных и всей своей хлипкой спиной ощущая возможность пули.
Однако первые два слова Линялого сидели у него в башке покрепче, чем последние два. Звать на подмогу он так вот сразу не решился. Всем своим нутром, повидавшим всякие ситуации и жизненные фигуры, бывалый Цыпа понимал: подмога не поможет. Линялого списали в утиль. И что Цыпе в начавшиеся игры сейчас встревать ни к чему. Следует обождать…
Зато «Верка» и «сарайка» обещали самому Цыпе кое-что. И весьма существенное.  Как говаривал в свое время товарищ Ленин.
………..
Ноги, как положено, залили в ведро с цементом. Всё как у людей. Так ведь нет – выпростался субчик из моря. Прямо с ведром на ногах. Потом всем говорил, что помогло детство – там он любил с девчонками в классики играть. То есть прыгать на двух ножках одновременно. Как воробей. Но если у воробья, по легендам, ножки связал невидимой нитью (которую видят, впрочем, люди шибко набожные и святые) сам Господь, в наказание за то, что гвозди к распятию Иисуса подтаскивал, то у нашего героя все обстояло более прозаично. Не угодил он людям Барона. А раз не угодил – то разговор короткий: в море. Прямиком к Нептуну. На дно. Очень Барон ценил итальянскую мафию – и во многом пример с неё брал. Насмотрелся еще в детстве (все мы оттуда родом!) «Крестного отца» и комиссара Каттани.
Так вот, выпростался Ставридис из глубин, как Афродита из пены морской, но с ведром совладать не сумел. Так и прискакал в отделение, пугая встречных. Явился прямиком пред очи мудрого Питирима Саввича, того самого, который все о портсигаре с рубинами мечтал. И заявил с порога, гремя ведром, будь оно неладно:
- Имею желание заявление подать!
Питирим Саввич отложил трубку (как у знаменитого комиссара Мегрэ) и привстал из-за стола, чтобы лучше разглядеть ведро. Этакую сцену он видал впервые. Ведро гремело при малейшем движении Ставридиса и оставляло на полу грязные следы. В дверь заглянула рассерженная уборщица тетя Фрося, глядя с укором на круглые отпечатки:
- Да что ж это такое за безобразие?! Говны ёжиные! Тока недавно убиралась! Не мое ли ведро-то?
- Погодь, Фрося!, - строго вымолвил Питирим Саввич, хмуря усы. – Что-то тут интересное! Особый случай, так сказать!
И, уже грозно на посетителя:
- Фамилия?
- Ставридис!
- Моряк, что ли?
- Не, товарищ начальник, я из местных. Служу в лесоохране. А тут вот…
- Не части! Откуда ведро?
- Э… Тут… Короче, Барон…
- Тот самый?
- Агась!
- Всё ясно.
На этом допрос окончился. Питирим Саввич сгреб трубку со стола, задумчиво засмолил, пуская ароматные дымы под потолок, и стал внимательно глядеть в окно, в то время как Ставридис одномоментно пытался освободиться от тяжести в ногах и что-то лепетал скороговоркой. Начальник, впрочем, его не слушал. Ему давно все было ясно как божий день. Но где же чертов портсигар АЛТ?
Наконец, начальнику отделения надоело слушать лязганье металла. Он вызвал дежурного.
- Значит, так: неси там пассатижи какие, лобзик, я не знаю, ножовку по металлу, бензопилу… Но чтобы через пять минут ведро снять! И клеенку подстелите, а то Фрося даст нам всем прикурить!
Сообразительный дежурный только на один вопрос и решился:
- Ноги целыми оставлять, Питирим Саввич?
- Ну, смотри по обстоятельствам…
………
Каким образом в крутом замесе оказался Ставридис? Этот мелкий служащий отдела районной лесоохраны?
В соседнем кабинете вдруг раздался дикий крик человека, которого резали по живому. Это у дежурного соскочил лобзик и проехался по колену Ставридиса. Этот крик, впрочем, не был бесполезен. Покрывшийся вдруг бисерным потом Цыпа неожиданно стал давать показания.
- Я только на мостик-то , тот, кривой, забрался, из воды-то когда выпростался…
- Чего?
- Мостик-то кривой, говорю…
- Горбатый!
- Та не, кривой он!
- Я сказал – горбатый!!!
……..
Следующий персонаж обладает удивительным свойством, даденным ему самой природой: он в словах, где была буква «щ» произносит её как сразу две – «сч». Например, о небольшом пожаре в своей конторе он рассказывает так:
- Дымисче кругом! Вонисча гарью! А там есчо под столом какие-то котятки писчат! Писчат и писчат, да громко! Их наша сотрудница Молодисчева притасчила! За каким-то чертом! Дурисча!
Кто это такой? А вот сейчас мы с ним познакомимся. Незаметно. Так как в данный момент он шибко занят: к нему наведался сам Цыпа, чернявый и вертлявый типчик, счастливо избежавший пули подле своего патрона Барона. (Патрон-Барон, кстати, - забавно и даже как-то пафосно звучит! Но уже поздно предлагать этот слоган бароновским бандюганам).
Персонажа кличут Счюка. Всем понятно, памятуя о его речевой особенности, что он – заядлый рыбак. И что в сарайке у Верки хранится немеряно всякой рыбацкой приблуды: сачки, сетки, самоловы, блесны, свинцовые грузила и прочая дребедень. Верка, кстати, давно уже все это добро проклинает – и потихоньку, тайком от Счюки выкидывает небольшими порциями на помоечку. Про Верку скажем особо. Но чуть – подождать.
А сейчас осторожно-затаенный Цыпа и широкая душа Счюка (ему все всегда нипочем!) ведут какой-то малопонятный для постороннего диалог.
Счюка, потрясая перед носом Цыпы древним спиннингом, обмотанным в трех местах синей изолентой, вспоминает былые подвиги:
- Есчо одна счюка вваливалась, когда мы с товарисчем на Дальний наведались. Нет, она, дурисча, в сеть попалась. А товарисч, этот муж Молодисчевой, сдуру есчо её спиннингом вот этим подцепил, случайно, забагрил. Блесной, етить его! Я ему кричу, тасчи…
- Да погоди ты, не до щук мне сейчас! Верка дома?
- Была. Веруньчик! (это он орет в сторону дома). Вера-а-а-а! Ох и вредная бабисча! Специально не откликнется, просчелыга!
Цыпа поковылял к дому. Верка, как ни странно, вышла на крыльцо, вытирая мокрые руки грязным полотенцем.
- Чё надо? Чё приперся?
- От Барона, тихонеори!
- Да когда же вы, сволочи, от меня отвяжетесь-то? Вона, в собачьей будке пошарь, я перепрятала. Да слева, слева! Да не боись, не кусается Буян-то!
Буян все-таки тяпнул за руку Цыпу. Но тому уж не до собак было, прижав нашаренное, завернутое в тряпицы, резво поковылял восвояси. Счюка ему в догонку:
- Слухай, а у тебя ус отклеился! Барону, кстати, привет!
- Да он уж на кладбище, твой Барон (тихо так, беззлобно, себе под нос, прилаживая ус на место).
- Это так как на кладбисче? Чё ему там надоть?
А Цыпе – некогда турусы разводить. Ему еще в Любим ехать. Как можно скорее. Чтобы успеть.
И – как в воду глядел: прибыв на автостанцию поутру следующего дня, Цыпа оторопело читает объявление над окошечком билетной кассы - «Любим через среду». Да что же это такое? Как бы лапка не сорвалась из-за такой вот неучтенной мелочи…
Но самое интересное осталось у нас за кадром. После того, как Цыпа, толком не попрощавшись с братаном Счюкой, отбыл от Верки, этот самый Счюка (а мы-то думали, что – простак, дуралей, шаромыжник!) метнулся к своим снастям, там раскрыл какую-то коробочку хитро открывающуюся, вынул оттеда нечто плоское и серебристое, вроде как старинный портсигар,  любовно огладил его и, озираясь, не видит ли Верка, мечтательно прошептал сам себе:
- Весчь! Красотисча! Блесен наделаю на счюк и лесчей!
………..
Лейтенанту Степе Дерзайкину, как всегда по субботам, не спалось. Накопленное за неделю давило и мучило. Нераскрытых убийств вроде не было, тут бога гневить нечего, но постоянно перед глазами маячила сумка, исчезнувшая из электрички. А вот что в ней? Загадка!
Под кроватью лейтенанта беззаботно храпела немецкая овчарка Базлай. Она была умна не по годам, и потому здраво рассуждала, что рано или поздно сумку они с хозяином найдут. А вот поспать толком просто необходимо. Беззаботный храп Базлая очень раздражал порывистого и нервного Дерзайкина. Пять раз за ночь он ходил на кухню пить холодный чай, по пути заглядывая в туалет.
- Мочи моей нет!, - приговаривал он, печально глядя в унитаз. – Ну, нельзя же так трепетно относиться к своим обязанностям. Этак я анорекси…, как это в мужском-то роде будет? Анорексистом (?) стану…
Кое-как, только под утро, он забылся тревожным сном.
Тут же к нему подвалил подозрительный типчик. Весь какой-то зеленый, глаза горят, и словно бы шелест от всей фигуры слышится:
- Вася, я рептилоид! Доверься мне!
- Ужтыжматьтвою! Но я не Вася!
- Не обижайся, у нас это присказка такая! Означает почтение и добрые чувства…
- Где это у вас?
- Вася, мы с далекой планеты Нибиру. Там нас много. И мы много знаем про всех вас, тутошних.
- Ухтыжматьтвою! Это пригодится в работе, а знаешь ли что про сумку, которую я ищу вот… Вместе с Базлаем…
- А как же не знать, Вася?! Всё знаю! Отчего бы не знать?
- Так скажи же ж! Отдам всё, что имею!
- Сумка та в большом арбузе, арбуз в одном из четырех слонов, а слоны стоят на большой черепахе…..
- Ухтыжматьтвою! Где-то я подобную галиматью слышал! Еще в раннем детстве, кажись…
Но тут проснулся Базлай – и спугнул рептилоида. Тот проворно ускользнул, с шуршанием и как бы с запахом серы, в оконный проем, за которым занимался серенький провинциальный рассвет пгт. Валуйки-Приозерские. Только и успел шепнуть лейтенанту, уже из форточки:
- Верной дорогой идешь, товарищ! Не сворачивай с пути, Вася!
Базлай долго нюхал место, где проявился рептилоид, а окончательно проснувшийся Дерзайкин кое-что смекнул… 
- Арбузы, слоны, черепахи…, - как околдованный, повторял тихонько он. И даже занес эти загадочные слова в свою записную книжку, что всегда обреталась под рукой.
……….
В салоне самолета, следующего курсом Нижнее Трынькино - Дубаи бросается в глаза, среди прочих пассажиров, экстравагантный мужчина, явно летящий либо на отдых, либо по бизнес-делам. Если бы на его месте была длинноногая девушка, то там – одно из двух: либо эскортница, либо певица от шоубиза. Но тут мы не промахнемся (начет дяди), так как третьего варианта просто не существует.
В ручной клади у данного авиапассажира значится некий саквояж. Он затолкан под сиденье. Хотя вначале персонаж (примерно половину полета) держал его, прижав к груди.  Из-за чего можно было бы решить, окинув картину опытным взглядом, что содержимое портфеля весьма дорого хозяину. После приема нескольких стаканчиков алкоголя, взятых с подноса у вежливой обслуги, хозяин, впрочем, осмелел и, поскольку чемодан этот мешал разговору с соседом, запихал его под сиденье спереди. Да и откушать воздушной снеди портфель мешал тоже. Ложку можно было мимо рта пронести.
В салоне тишина. Только слышен легкий шум двигателей Боинга-777 и убаюкивающее пение кондиционеров. Внезапно благостную тишину прорезает женский крик. Примерно между тринадцатым и пятнадцатым рядами назревает драка. Типа какого-то скандала. Слышны предварительные удары по чему-то мягкому. Проснувшийся народ привстает в своих сиденьях, насколько позволяют ремни безопасности. Экстравагантный мужчина прерывает неторопливую беседу с соседом и тоже интересуется. Крик переходит в визг, а далее – в матерные слова.
Из кабинки пилотов высовывается должностное лицо в форменной фуражке и белоснежном кителе. Это – капитан воздушного судна. Он быстрым взором оценивает ситуацию, а затем стремительно и плотно закрывает дверь. Слышно – что даже на шпингалет изнутри. А затем – накладывают отвертку (крестовую) в проушину, для надежности. Стало быть, пилоты самоустранились, как говорят в таких случаях, береженого бог бережет, или после нас хоть потоп. Стюардесс тоже не наблюдается.
С нашим персонажем (о котором, возможно, уже все забыли, напомним вкратце, что это – экстравагантный мужчина) происходит какая-то внезапная перемена. Он резко садится обратно в свое кресло, затем нагибается, причем, так скоро, что стукается лбом об откидной столик впереди стоящего сиденья, вызывая прилив негодования у сидящего там пассажира.
- Что там у вас? Нельзя ли, мосье, поаккуратнее? Вы так мне всю прическу попортите!
Дама (оказывается, там сидит именно дама) впереди вынуждена отложить томик известного опального писателя-фантаста Бакунина (псевдоним Шугашвили) и приступить к злопыханию. 
На нашем же персонаже нет лица. Нет и портфеля под сиденьем. Не обращая внимания на фырчащую, словно старый верблюд, даму, он продолжает шарить ручками впереди, смешно загребая пустой воздух – и, одновременно, начиная хватать тот же воздух ртом, словно бы задыхаясь. Да, это точно, сомнений нет – портфель исчез. Пассажир выбирается проворно в проход и на карачках исследует еще несколько рядов по низу. Поскольку весь салон увлечен дракой, на ползающего дядю никто особого внимания не обращает.
В это время раздается словно бы выстрел. Что-то типа громкого хлопка. Это в районе драки молодой человек вскакивает с места и бежит, потрясая предметом, похожим на пистолет (возможно, детский, водоструйный, но черт его знает!) к бортовой двери. Та неожиданно приоткрывается как-то в сторону, не совсем обычно (что потом отмечали многие свидетели и знатоки), юноша выпрыгивает в образовавшуюся щель – и исчезает среди безмятежных облаков.
Свидетели и знатоки много позже, уже по прилету в Дубаи, сообщат прибывшей на место посадки полиции, что у прыгуна был с собой какой-то саквояж, который он плотно прижимал к груди. Сзади (возможно), на спине, был отмечен также портативный парашют. Раскрылся ли он – этого никто положительно утверждать не решался.
В полицейском протоколе, среди прочего, было зафиксировано также, что, во-первых, бортовая дверь (при детальном обследовании) оказалась нестандартного крепления, во-вторых, следов от пуль в салоне не обнаружено, и, в третьих, что стюардессы (их на рейсе было две) ничего не видели и не слышали, так как находились во время «инцидента» в служебном туалете, где примеряли женские трусы из последней коллекции Кристиан Диор, добытые по большому блату у фарцовщика, летевшего из Дубая предыдущим рейсом.
Да, и еще вот что. Так, мелкая деталь. Среди нескольких пассажиров, которым, конечно же, понадобилась (уже в аэропорту) помощь медиков, психологов, а также – сбегать срочно в туалеты и в аэровокзальный магазинчик за памперсами, оказался один труп. Он принадлежал экстравагантному мужчине, на первый взгляд лет пятидесяти. У него прибывшие чуть позже патологоанатомы констатировали обширный инфаркт миокарда. Документов при нем не оказалось. Впрочем, согласно купленным билетам была установлена его личность. Трупом оказался…. Впрочем, пока это не столь важно, как окажется в дальнейшем.
В тот же день сводка по смертям внутри самолетов (со всего мира) ложится на стол начальнику отделения полиции пгт. Валуйки-Приозерские Питириму Саввичу. Тот внимательно изучает поданные документы, попыхивая ароматной трубкой с колониальным английским табаком. Задумчиво пробегает глазами по спискам.
- Дело движется, и не движется,
Все из лунного серебра…., - задушевно мурлычет себе под нос мудрый Питирим Саввич. Фотография серебряного портсигара с инициалами АЛТ висит, прикнопленная к стене, у него над головой. Видно, что какой-то сложный  паззл постепенно, не торопясь, складывается в голове начальника.
- Чё это в Папуа-Новая Гвинея-то померло пятеро сразу? А тут? С Сэндвичевых островов – еще троица! Отравились сэндвичами на борту, холера их задери? А тут что? Эвон как! Трое выбросились из окна на ходу прямо над вулканом Стромболи! Ни хрена себе! Ахтыжмать твою! Они, оказывается, вулканологи…
Какой все-таки неспокойный мир вокруг, - подумалось Питириму Саввичу. Он устал и хочет спать. Ночью ему опять приснится серебряный портсигар с вензелем АЛТ. 
………..
Где в нашем мире в одном месте могут беспрепятственно встретиться арбузы, слоны и черепахи? Правильно! В цирке.
Вот туда и направился после дождичка в четверг сообразительный лейтенант Степа Дерзайкин. Рядом с ним, конечно же, несла на ногах службу верная овчарка Базлай.
Цирк встретил парочку неприветливо: был выходной, и все сотрудники (включая черепах) отдыхали как только могли. Посетителей никто не ждал и вошкаться с ними не желал. Однако, лейтенант предъявил прямо на входе свои красные корочки, а Базлай рявкнул своим самым ужасным басом так, что в дальнем углу заведения проснулись львы и сильно озаботились.
Директора быстро ввели в курс дела. Директор был Арон Григорян, любопытный субъект, половина крови у которого текла от еврейской мамы, а другая половина – от армянского папы. Столь экзотическое сочетание внутренней субстанции придавало её носителю смесь удивительных черт и сочетаний: гибкость ума, сметливость, жадноватость и известную хитрожопость.
- Не изволите ли контрамарку?, - на всякий случай предложил евро-армянин вошедшим в кабинет. – На ближайшей премьере у нас, знаете ли, дрессированные сколопендры. Впервые в мире. Кусаются, собаки, впрочем…
Но тут он увидел осуждающий взгляд умного Базлая и осекся.
- Чем могу служить доблестным органам защиты, контроля и наказания?
Лейтенант сразу взял быка за рога. Точнее, слонов за бивни.
- Чем кормите ваших слонов?
- А что такое? Поступили жалобы от них?, - пытался сострить директор, но в уме быстро перебирал варианты, как бы не сказать чего лишнего. Так как ровно как на прошлой неделе слонов Люсю и Вадика по ошибке попотчевали свежей коноплей, после чего пара разнесла стойло и ушла в любовный загул. Влюбленную парочку удалось выловить только через день в ближайшей лесопарковой полосе. Там они разогнали всех лосей, белок и сильно напугали компанию шашлычников. Еще и, собственно, шашлык у них поели!
- Имеются ли в рационе арбузы?
- О! А как же!, - «пронесло», подумал вскользь Арон. - Арбузы полезны слонам, они их слабят!
- Можно ли посмотреть на этих ребят?
Арон с готовностью сам, без помощников, повел лейтенанта и его верную собаку по закоулкам и подсобкам. Люся и Вадик были огорожены в большом загоне. На углу его висел плакат, где крупно, от руки, было написано:
- Слонов пучит. Обходить по левой стороне.
Директор, опасливо косясь, указал на животных. Те, казалось, мирно спали. Но – стоя. Как и положено слонам. Базлай явно не хотел идти дальше.
- Вот видите? Это у них как раз с арбузов! Беда с перекормом.
И Арон горестно вздохнул. Дерзайкин между тем изучал окрестности вольеры.
- Где еще двое?
- Кто?
- Слоны, кто же еще! Должно быть четыре!
- Вот, блин, попался дознатчик! Всё знает, пройдоха! С таким ох как нужно быть осторожным! (это подумалось вмиг Арону). А ответил он вот что:
- Мы их подарили в Омск. В Сибири слонов недостаток. Вот мы и решили в порядке шефской помощи, так сказать…
На его счастье, ответ Арона был истинной правдой. Четверых хоботных цирк потянуть не смогал. Не помогали даже арбузы, закупаемые по ценам ниже рыночных у местного армянина, давнего друга Арона.
- А куда и кто убирают следы жизнедеятельности?
- Кого? (не понял директор).
- Слонов, конечно же!
Дормидонтик! Дормидонтик!, - неожиданно громким фальцетом заорал директор куда-то в небеса. – Спустись-ка сюда!
Откуда-то сверху, по веревочке, к ним стал спускаться, как проворный паук-крестовик, небольшого росточка малый. Пока он перебирал ручками и ножками по канату, Арон представил его лейтенанту и собаке:
- Очень талантливый сотрудник. Акробат. Прирожденный акробат. Это у них фамильное. Прямо под куполом. Но еще и за слонами убирает. По зову сердца, так сказать. Ставок не хватает, сами понимаете. Приходится совмещать…
Дормидонтик тем временем окончательно спустился из-под купола и предстал во всей своей неброской красе перед Дерзайкиным. Базлаю он сразу не понравился.
- Скажи-ка, Дормидонтик, куда выносишь дерьмо за слонами?, - ласково спросил его Арон.
И тут, при ответе, на который, было сразу видно, акробат-уборщик замялся отвечать, Базлай грозно зыркнул на ответчика и внушительно тявкнул. Дормидонтик сразу же и раскололся:
- Толкнул я его. Пьяный был.
- Кому? Кого толкнул? Вадика? Что толкнул?, - зачастил растерянно директор.
Но въедливый лейтенант уже всё знал. И ласково погладил между ушей сообразительную овчарку.
- Ну, продолжай мысль! Это очень важно.
- Дык этому… костюмеру…  Как его… Савелику…. Выпить нужно мне было позарез! Трубы горели. А он червонец давал, говорит, для реквизита очень ценная вещица!
Все четверо, не откладывая ничего в долгий ящик, направились к костюмеру. Директор на ходу терялся в догадках. Но пока язык держал на замке. Всё ему конопля блазнилась. Дормидонтик, однако, тушевался и даже дважды споткнулся на каком-то неприбранном реквизите:
- Я и подумал – куда он мне? Я же не курю! А Савелий зобает по-черному как чернозобая гагара…
Начитанный и любознательный лейтенант Дерзайкин мимоходом подивился орнитологическим познаниям акробата-уборщика. Но главной мыслью-вопросом в его голове сидело: а черепаха-то тут причем? Это еще предстояло выяснить.
………….
А что же у нас Валентина? Да, да, та самая тётка, у которой под кроватью, возможно, до сих пор лежит бомба замедленного действия – и одним своим присутствием отравляет этой бедной женщине и так непростую её жизнь?
А к ней приехала внучка. Прямиком из Москвы. Ненадолго. Осмотреться, недельку погостить на бабушкиных деревенских разносолах, позагорать дешево, но сердито. А самое главное – пошариться тайком, не выпячиваясь, по старому и большому родовому дому, испокон веков стоявшему несколько на отшибе, в деревеньке Веригино. Потому как в столице сейчас очень за большие деньги люди берут всякие диковины старины – прялки, хомуты, супони, домотканые половички, ковши и ендовы, самовары и прочее, не говоря уже про иконы и резные наличники. На чердаках старых деревенских изб можно такие раритетные загогулины обнаружить, что, во-первых, не всякий и догадается, для чего, какую функциональность эта загогулина несет, а, во-вторых, в Москве такие бешеные бабки можно за находки срубить у антикваров, не знающих, куда эти самые бабки девать, что потом можно и в Дубаи лететь – да и жить там вволюшку, питаясь только изысканными морепродуктами, отборными авокадами с рябчиками внутри, мороженым с шоколадом, да запивая деликатесы коньяками дорогущщими!
Стэлла имела вполне определенные взгляды на эту жизнь. И имела представления о том, что всего важнее в ней:
- Обожаю богатых! Клянусь и утверждаю, богатые добры (так как им это ничего не стоит) и красивы (так как хорошо одеваются). Если нельзя быть ни человеком, ни красавцем, ни знатным, надо быть богатым! Однозначно!
Поэтому в первый же день внучка, звали её Стэлла, полезла на чердак. А на следующий день в планах значилось глубокое подполье. Стэлла была хороша собой, как бывают хороши собой многие молодые (и не очень) москвички, изрядно поиздержавшиеся на салонах красоты, спа-процедурах и прочих косметических операциях. Ноги были длинны и эпилированы во всех местах, губы накачаны, как бицепсы у Мохаммеда Али (кто помнит), а груди каждая весили никак не менее веса добротного астраханского арбуза, кои везут в Среднюю Полосу где-то с середины сентября загорелые красавцы (и которыми, как мы помним, иной раз даже слоны не брезгуют).  Словом, все при ней!
Изыски свои красавица Стэлла делала, конечно же, в глубочайшей тайне от бабки Вали. И – что бы вы думали – доискалась до странной тяжелой сумки, запрятанной глубоко под хозяйской кроватью.
Сумка была вскрыта. Стэллу охватила вначале легкая паника, потом – дрожь во всем теле, а затем – неподдельный животный восторг. Но…. Тут наша красавица призадумалась: откуда? И что это вообще? И как отнять без скандалов, по-божески и без последствий у старой бабки экие-то сокровища? Словом, множество сопутствующих найденному богатству вопросов завертелось в прелестной головке молодой особы.
По правде говоря, тётка Валя была вовсе еще и не старая. И даже, как слышала Стэлла, чуть ли женихаться собиралась обратно с разведенным недавно мужишкой.
- Уж не на свадьбу ли свою это все добро накоплено?, - возмутилась красавица. – Совсем бабка сбрендила. Сделали бы по-скромному, как в старину, совсем берега потеряла пенсия!
Словом, на горизонте намечалось извечное противостояние отцов и детей. Найденные богатства Стэлла твердо решила прибрать к своим рукам. Ей это добро куда полезнее, да и нужнее, тут никто спорить даже не станет. Но вот как отжать-то? Просто сп…ть и уехать? Так ведь вой подымут родичи. Всё вскроется просто, как банка с консервированным горошком! Нет, таким наскоком и нахрапом действовать нельзя. Сначала нужно аккуратно всё выведать: что да как? Наконец, откуда? И – для чего?
Стэллочка прямо дышать порой забывала: вот как глубоко запало ей в душу содержимое черной страшной сумки.
Тем временем хозяйка – тётка Валя – сходилась обратно с Виктором. Никакого любовного угара, конечно же, не было и в помине. Но и, что тут греха таить, от сумки Валя несколько отвлеклась вниманием и мозгами.
………
Известный в узких кругах перекупщик краденого и фарцовщик Сигизмунд Раевский (настоящая фамилия Розенблюм) встретился с красавицей Стэллой в городском парке. Дважды судимый, он, тем не менее, вел исключительно светский образ жизни – и никто бы никоим образом не заподозрил в этом респектабельном джентльмене матерого сидельца.
Раевский-Розенблюм  поджидал светскую львицу на свежеокрашенной скамеечке и пока, от нечего делать, кормил местных голубей остатками мороженого. При нем был блестящий кейс, на нем – модный, с иголочки, костюм от Диор, а на ногах, пониже ярких «по стилю» носков - лаковые штиблеты с узкими носами. Стэллу знакомили с этим джентльменом в прошлом году, на одном из столичных светских раутов, где присутствовала масса знаменитостей, и они весьма понравились друг другу. Сделав глоток шампанского, Сигизмунд тогда поразил юную красотку точной оценкой всех драгоценностей, что блистали вокруг на шеях, руках, в мочках ушей и в нежных ямочках между грудей.
- Вон видите, милочка, то колье? Не менее 20 тысяч бакинских.
- Да вы что?!
- Да, да, милочка, уж вы поверьте старому ювелиру. А вот там, у Грегуара (модный певец шансона) – кольцо?
- Прелестнейшее!
- Никак не менее пяти тысяч. По-видимому, фамильная драгоценность.
Поэтому красавица Стэлла обратилась к профессионалу: нужно было срочно монетизировать всю бабы Валину находку под кроватью в валюту.
Сговорились довольно быстро. Галантный Раевский попытался было пригласить юную красотку в ресторан, «спрыснуть сделку», но Стэлла сослалась на мигрень – и отбыла на Майбахе восвояси.
- Занятная дамочка! На такой и навариться не грех!, - размышлял ушлый Раевский, еще раз скрытно осматривая принесенную внучкой бабы Вали добычу. – Вот только откуда это все богатство у такой дурочки?
Стэлла, впрочем, не была дурочкой. Поэтому одним только взглядом, перед самым прощанием, указала компаньону на двух крепких детин, стоящих в независимым видом поодаль.
- Мои. Так что – не вздумай!
………
Черепахе Чарльзу совсем недавно, каких-то годиков пятнадцать-двадцать назад, никто толком не считал, исполнилось ровно сто лет. По этому поводу гулял весь цирк. И даже зажимистый и хитрожопый директор Арон Григорян выделил творческому коллективу десять тысяч рублей на выпивку и закусон.
Её подарила цирку г. Нижнее Трынькино мэрия города-побратима Гуаякиля, что в далекой латиноамериканской республике Эквадор. Наказов от старых хозяев относительно черепахи было два: первый – не катать на ней детей свыше 100 килограммов веса (учитывая всеобщую проблему современного детского ожирения), а, второе – кормить если бананами, то только эквадорского происхождения. Словом, Чарльза все любили и оберегали. Негласно было принято решение посмотреть – доживет ли этот выдающийся экземпляр до пятисот лет. Если да, то Арон обещался выделить на эти торжества уже двадцать пять тысяч по курсу, с учетом галопирующей инфляции.
Ни для кого не было секретом, что черепаху назвали в честь Чарльза Дарвина. Всем на нашей планете известно, как нежно и трогательно любил великий биолог-дарвинист этих неуклюжих, но милых рептилий. И даже в бытность свою, посещая Галапагосы, прокатился на Чарльзе верхом. Злые языки болтали, что черепаха была другая. Что – подменили при отсылке с Эквадоровой почты. Но мы им не верим. Глядя в умные глаза Чарльзу, можно смело утверждать, что именно этому великолепному экземпляру отдал свое предпочтение крупный ученый.
Известный уже давно нам служитель цирка Дормидонтик ухаживал и за Чарльзом. Тут, правда, отходы (в отличие от слонов) были невелики. Но черепаха так привязалась к своему опекуну, что всюду следовала за Дормидонтиком. И разве что под купол цирка для акробатических этюдов только не взбиралась! Именно эту привязанность и обнаружил как-то раз Цыпа, заглянув к своему давнему знакомому в цирк.
С арбузом тогда вопрос решился быстро: серебряный портсигар легко поместился в крупную ягоду (нелишне напомнить любознательным читателям, что арбуз – именно ягода, а не что-то иное!). А вот с ключиком от портсигара (открывавшегося весьма сложным образом и не для всех, кто не был знаком с его тайной) дело обстояло сложнее. Цыпа и Дормидонтик весь вечер ломали головы за нехитрой выпивкой в вольере Люси и Вадика, куда припрятать надежно ключ!
Цыпа был тертым калачом, – и про настоящую ценность прятаемых вещиц ни разу не проговорился другу-собутыльнику. Сказал только:
- Их ищут лихие люди. Пока нужно заховать до времени, потом – пропьем!
………
Слоны Люся и Вадик тяжело переживали потерю друзей. Тех, как вы помните, цирк отправил прямиком в Сибирь, в город Омск. Поскольку четыре слона - это больше чем два ровно  в два раза, Земле стало неуютно, ведь раньше она держалась именно на четырех. Как вы, должно быть, знаете из просветительских информационных каналов Дзен и Рен-ТВ, Земля наша плоская, но иногда с этим спорят отдельные ученые. Всем понятно, что на двух слоновьих спинах ей удержаться труднее, чем на четырех. А если кто-то найдется тут такой, что будет задвигать мне, что, дескать, это все недоказуемо, то мне даже и не захочется с таким товарищем спорить. Недаром, кстати, этот вид черепах называют слоновьими. Сам Чарльз Дарвин не даст соврать!
Вернемся лучше к Люсе и Вадику. Недавно они пережили любовную драму, которая была инициирована перееданием конопли, даденной им служителями (в частности, знакомым уже нам Дормидонтом) по недогляду. Дружба этой пары со старейшим животным цирка – черепахой Чарльзом – была известна всей округе. Нередко Чарльз царственно посещал друзей в их вольере, и они вместе пировали свежей зеленью, заботливо опекаемые нежно любящим всю троицу Дормидонтиком.
Но в этот  раз Чарльзу было не до слонов. Он почувствовал, как проворные ручки Дормидонтика, натренированные на канатах под куполом цирка, прячут ему под панцирь небольшой сверточек. И – прикрепляют скотчем. Цыпа внимательно наблюдал за действиями акробата-уборщика.
- Не жмет?, - спрашивает Дормидонтик Чарльза, поправляя скотч.
- Нормально!, - кивает старой, почти седой головой черепаха. – Датчик волновой, что-ли?
Дормидонтик хочет ответить, но проворный Цыпа резко прикладывает палец к губам: никто ничего не должен слышать, это важнейшая тайна!
Это уже потом, когда люди покинули вольер, Чарльз неспешно отправился к друзьям.
- Люсь, у тебя хобот помягше, проверь – чего тут Дорм мне засунул за пазуху такое? Как-то неприятно! Колется!
Люся слазила, посмотрела:
- Слушай, там ключик. Маненький! Верно, от какого-то клада!
И друзья втроем стали весело вспоминать забавную детскую сказку, в которой родственница Чарльза, живя в болоте, в гораздо более худших условиях по сравнению с ним, довольно долго хранила большой ключ от тайной дверцы, спрятанной за холстиной в мастерской папы Карло… И что эта тайна в конце концов ухайдакала простака Буратину (не думайте, в той сказке конец отнюдь не счастливый!).
……….
Братьев графьев Трубецких было трое. Все еще уважительно называли их – наши три богатыря. Двое курили табак, третий нюхал. Это я к тому, что портсигары были каждому из братьев не лишними. И потому отец их, известный меценат и филантроп граф Лаврентий Павлович Трубецкой, еще с самим князем Потемкиным Таврическим бок-о-бок сражавшийся против османских бусурман в Крымской войне и заслуживший всюду почет и уважение в тогдашней Российской Империи, подарил на дни рождения каждому из сыновей богато инкрустированные серебряные вещицы под табак и табачные изделия.
Граф этот славился своим хлебосольством, добрым нравом и набожностью, но как всякий бретер и бонвиван в далекой своей юности, не растерявший некоторого буйства и крутого норова и в почтенном возрасте. Шальная пуля янычара повредила левый глаз графа где-то под Кагулом – и потому он смотрел на мир довольно туманно, везде и всюду подозревая обман и подлог. Впрочем, портсигары вот проглядел.
Подрядчик, исполнитель заказа, известная в Империи фирма Граберже, объегорила старого дурака: один портсигар выдала какой и полагается, а в два других шибко не доложила серебра, заменив оное на цинковую обманку – сульфид цинка. Граф, во-первых, не был Архимедом. И опыты с ванной ставить не стал. А, во-вторых, как разумный и дальновидный патер, решил, что и так сойдет, и что сыновья, честно сказать, не больно-то и заслуживают таких дорогущих подарков, и что впредь подумают, как следует вести себя с должным почтением к родителю, а не транжирить поместья и не проигрывать состояния в покер. К тому же, будучи в подслеповатом состоянии, граф так и не сумел рассмотреть – где оригинал, а где подделки, а, возможно, и вовсе об этих нелицеприятных делишках Граберже и не догадывался вовсе. 
Словом, как уж кому досталось: судьба сама распределила серьги по сестрам. Точнее, подделки по братьям. Но кому-то из троих, как мы понимаем, повезло. Чисто рандомно, ничего личного.
На беду, старому графу, дуралею-маразматику, взбрело в голову (еще во времена оные) поименовать своих сыновей таким образом: Авессалом, Акакий и Алексей. Так что анаграммы на серебряных портсигарах изобразились одинаковые. Браться нередко путали вещицы, то в шутку, то по случайности, и часто дрались из-за этакой неразберихи. Внешне отцовы подарки выглядели абсолютно одинаково, а спектральный анализ тогда еще не был в широком ходу у публики. Один раз даже приключилась дуэль, окончившаяся, впрочем, замирением и грандиозной попойкой с пуншем, цыганами и медведем.
Старый граф на старости лет вздумал было судиться с Граберже, да было поздновато: пока искали подходящих адвоката и делопроизводителя, фирма накрылась медным тазом (заметьте – чисто медным, без всякой там примеси свинцового сурика!), а затем и сам дряхлый старец сошел в могилку, к праотцам.
Да, вот еще что немаловажное: каждый портсигарчик открывался малюхоньким ключиком. Тоже, естественно, серебряным. Вроде бы…
……….
Пока неизвестный нам молодой человек с портфелем подмышкой летит на парашютике к земле (хоть и невысоко, а все равно ссыкотно), мудрый Питирим Саввич время даром не теряет.
- Вон он, паскуда, сизый голубь, Карлсон недоделанный!. – благодушно показывая трубкой на приближающуюся черную точку в небе, произносит начальник отдела полиции. Вокруг него расстилается палуба эсминца (возможно, что и миноносца), а далее – волны и прочие просторы Средиземного моря.
- Принимайте и составляйте протокол!
Несколько дюжих и ражих хлопцев в безукоризненной форме и бескозырках отдают честь командиру и принимают в свои объятия планирующего…  Кого бы вы думали? Вот так встреча!
- Цып-цып-цып!, - благодушно встречает Цыпу Питирим Саввич, делая ему пальцами козу. – Не ожидал! Прямо скажем, не ожидал! Как говорят в народе: наш пострел везде поспел!
………..
Верка, владелица знаменитой «сарайки», была связана с безвременно почившим Бароном (как мы помним, его прозаически ухлопали в перестрелке) двумя жизненными линиями. Первая – чисто деловая: она помогала прятать, а также - сбывать краденое, и довольно ловко. А, во-вторых, она была бароновской любовницей. На этом поприще она не снискала больших заслуг. Но время от времени властительный (в свое время) Барон вспоминал о Верке и даже дарил ей довольно дорогие «весчицы» (как говорил законный Веркин супруг Счюка). 
Самого же Счюку окружение Барона (да и сама Верка тоже) считало малым добродушным, недалеким и к серьезным делам не гожим. Счюка разводил голубей (на свое удовольствие и немного – на еду), а главным же увлечением счючьим была добыча рыбы всеми известными способами, исключая разве что динамит.
Однако, Счюка был далеко не прост! Червей для рыбалки они добывали вместе с Дормидонтиком, роясь в старом слоновьем дерьме. Там черви вырастали на редкость жирные и мясистые. И когда, среди червей и прочего, они нашли однажды второй портсигар чуть ли не краше первого (который Счюка уже в тиски пару раз вставлял и намечал линии распила), догадливый Счюка резко понял, что нужно вот прямо тут выходить из игры. Не сказав дурного слова Дормидонтику, он отправился домой с банкой добытых отличных червей, намекнув только при  расставании:
- Бери себе его! Очисчать его долго, мне недосуг! Говнисчем от него разит! Спрячь в дальний ясчик!
Так второй портсигар оказался у Дормидонтика, а далее, за умеренную плату – у костюмера Савелия.
Счюка тем временем, пользуясь тишиной в доме (Верка куда-то запропастилась) направился к холодильнику, «насчюпать писчу». Одно из любимых его занятий, кстати. В довесок к голубям и рыбалке.
- Эх, счей сейчас налью! Да с овосчами свеженькими!
………..
Читатели, должно быть, строго спросят автора: а почему это пассажиры авиарейса Нижнее Трынькино – Дубаи не померли? Это те читатели, которые знакомы с устройством самолета и летали, хотя бы раз, по небу. (Дело в том, что таких граждан отнюдь не 100% от населения страны, хотя и в новостях регулярно везде и всюду талдычат исправно о курсе доллара и отмененных рейсах в Тель-Авив, а ведь таких граждан, кому это жгуче интересно, едва ли наскребется 1% от всего населения, да и те телевизор не смотрят, а пользуются навороченными девайсами, развешанными по разным местам не только своего пентхауса, но и собственного тела, вспомните, к примеру, умные часы и наушники для подачи сигналов принять брокколи и стакан кефира. Словом, особые граждане). 
Так почему же авиапассажиры того рейса не померли-то? Молодой человек, выскочивший на ходу из салона через удивительно открывшуюся дверь, разгерметизировал тем самым салон, а это влечет, по слухам опять же, удушье, выдувание прочь и иные беды остальным бедолагам в салоне. А я вам скажу: некоторые почти и померли. От страха. Но в целом - обошлось.
Дело в том (и многие, надо полагать, уже догадались в чем оно состоит), что капитан воздушного судна является деверем уже знакомому нам товарисчу Малосольному Опанасу Никитичу. А Опанас Никитич, как мы тоже уже ведаем, приходится мелким подельником и соратником небезызвестного Барона. Вот как все запутано и запущено в нашем мире!
Ну и что с того? А то, что этот самый Опанас  оказался соучастником воздушной аферы: Барон приказал, Цыпа донес собственными ногами приказ до супруги братана Счюки Верки, та передала на ушко товарисчу Малосольному, а уж тот велел сродственнику – капитану небесного корабля кое-что проделать в воздухе. Как говорят, переобуться. Что тот и выполнил четко и в срок. А именно: снизил скорость в нужный момент, заслышав условленную драку на борту. Запер дверь в рубку на шпингалет (мало ли что?). Стюардесс по рации отправил в туалет примерять фирменные трусы. Но – самое важное – максимально снизился к поверхности земли. То есть – полетел тихонько, неспешно и низенько. Чуть повыше верхушек пальм (летели уже где-то над Средиземноморьем). И потому, учитывая все эти действия, поспособствовал комфортному выкидышу молодого человека с легким парашютом и портфелем вниз. А уж пассажирам остальным – просто повезло в связи с эти обстоятельством.   Родились, так сказать, в рубашке. А стюардессы (уже в новых в трусах) даже и не заметили суеты… Так уж были увлечены фарцой.
…………
Лесоустроитель Ставридис, на свою беду, жил скромно и никого не трогал. Кроме больных (фаутных) деревьев. А вот если бы он жил разгульно и всем бы надоедал как голодный комар, то его бы и люди Барона знали в лицо. А тут – не знали. И когда трясущегося от страха сявку грозно спросили бароновские подручные:
 - Этот?
Сявка тут же и признал:
- Ага! Спиной уж очень похож. Я его только в момент прыжка видел. Да и темно было…
Ну уж тут Барон расстарался в своем излюбленном сицилийско-неаполитанском стиле, и дело, как, мы помним, дошло до ведра с цементом. Ставридис был бы и рад что-то важное сказать страшным разбойникам-бандюганам, да не знал – что именно. Так несговорчивого Ставридиса и отправили к Нептуну. Но тот его не принял. Зато – принял мудрый Питирим Саввич. Не сказать, что прямо с распростертыми объятиями, но от ведра избавил. Не без некоторых потерь крови, правда, со стороны ведроносца. И под отборную ругань уборщицы Фроси.
- Кровищу тут еще за вами замывать, говны вы ёжины!
Кого же пытались найти заплечных дел мастера Барона? А как же? Верка-то, обнаружив, что самого главного экспоната из захованных ею в сарайке предметов нет на месте, сообразила, что Барон спросит с нее – и ей мало не покажется. Поэтому (уж никак на малахольного мужишку Счюку не подумав), решила, конечно, что исчезновение портсигара с анаграммой АЛТ – дело рук «товарисча» Малосольного. Больше думать было не на кого. Так она Барону и сообщила, вся пребывая в страхе и ужасе, что прямо тут её и порешат за ненадлежащее исполнение обязанностей охраны «сокровисча». 
Тем временем малахольный мужишка Счюка уже прилаживался на верстаке в темном углу своей конторы (он работал сторожем местной школы и был вхож в школьные мастерские, где детишки изводили на всякий вздор дерево и металлы) угрожающе поблескивающий  портсигар, прикидывая – где и как будет его резать на блесны. Драгоценный камень, показавшийся простодушному Счюке обычной бижутерией, он, тем не менее, на всякий случай спрятал в своих тайных коробочках, среди мормышек и тройных крючков.
Малосольного люди Барона знали. Но сам Барон не поверил в наскоро сочиненную (ну сразу же видно!) сказку Верки.
- Опанаса,  мать-перемать, найти и привезти ко мне! Неужто - продался, гнида?! - дал приказ Барон, на всякий случай. Рассуждая, что и Малосольного утопить всегда успеется, места в море много. А вот сявке, приставленному к наблюдению за домом Верки, он доверился почему-то сердечно. И тот, проспавший момент исчезновения свертка из «сарайки», гнул линию, что, де, не Опанас (здоровый как боров!) был похитителем, а – хлипкий, невысокого роста и полета кент.
Так и произошло опознание Ставридиса, к его большому огорчению. Подвернулся под руку, как говорят в таких случаях, не в то время не в том месте. Подозрение проницательного Барона подхлестнул еще и тот факт, что Ставридиса, очень подходящего под описание похитителя, бароновские подручные нашли в лесополосе, где тот будто бы «прятался и хватался за стволы». Разумеется, деревьев и кустарников, а не то, что вы подумали.
- Вот чё там, среди осин и елок, может нормальный человек делать?, - рассуждал мысленно, но вполне логично Барон.  – Явно хотел прикопать добытое. До лучших времен….
Что касается «товарисча» Малосольного, то тот избежал печальной участи, так как руки Барона не успели дотянуться до него, а сложились сами крест-накрест на широкой бароновской груди, простреленной в двух местах.
……….
Неженатый лейтенант Степа Дерзайкин в очередной раз предавался беспокойному сну. Тут дверь из прихожей тихо отворилась, и вошел Базлай. Вид у него был обеспокоенный.
- Там опять этот приперся…. Как его… ящер!, - негромко сказала хозяину умная овчарка.
- Не ящер, Вася, а рептилоид, - миролюбиво поправил собаку (что с неё возьмешь? Когда на Земле царствовали рептилии, млекопитающие еще только робким пунктиром намечались эволюционной теорией Чарльза Дарвина) входящий следом знакомый с Нибиру.
Лейтенант вежливо поздоровался.
- Чайку? Есть и кофе растворимый, Монарх…
- Нет, вася, с кофе у нас отрыжка и рефлюкс. Я по делу.
- Что опять?
- А то, вася, что нужно тебе знать: портсигаров три. И два из них – подделки пустые. Направо если пойдешь – коня потеряешь, прямо – сам пропадешь, а налево ежели – за собаку твою не ручаюсь…
- Ухтыжматьтвою! Где-то я подобную галиматью слышал! Еще в раннем детстве, кажись…
- Ну уж, вася, как растолкуешь сам себе, так и выйдет. Всей-то тайны мне открыть тебе не дано.
Расстались друзьями. Базлай хотел обидеться за «собаку», но, поразмыслив, передумал. Но присказку рептилоидную запомнил крепко.
……….
На свадьбе у Вали с Витюшей народу было немного. Что уж второй-то раз гулять? А друг опять зря; разведутся, анафемы. Впрочем, на халяву попить-покушать собралось постепенно изрядно сельчан. В основном так, запросто, без подарков.
- Дай, думаю, зайду! Песни вроде поют… Может, нальют!
Счюка передумал пилить «весчицу», а решил подарить её жениху. Всегда Счюка славился своими нестандартными решениями. Плюс - простодушие. Словом, припер, чуть попорченную лобзиком:
- Вот, Витюха, весчь! У самого Касчея такой весчицы не было в сокровисчнице!
Пока Виктор подозрительно осматривал подарок и пробовал на зуб, Валентина пребывала вся во внимании: соседки рассказывали, что «банду разгромили, всех повязали, драгоценностей отняли на миллионы, сам Саввич руководит следствием!». Особенно заинтересовали её вот какие слова:
- Был среди них один типчик, чернявый весь да юркий как ящерица! Говорят, сам его везде посылал по важным вопросам. И к нему, будто бы, основные сокровища-то и попали. А он  взялся их прятать, да прямо с сумкой и чуть не попался. Еле ноги, говорят, унес от собак, посланных по следу.
- И что там с ним?
- Взяли. Сидит. Играет в несознанку.
- Кличут Цыпой.
Валя при этих словах, толком не дослушав, метнулась в дом, прямиком под кровать. На! Сумки нет на месте! Опять дрожь и памороки овладели бедной женщиной – кто? Когда?
И тут – словно прояснило! Как озарило! Стэллочка, любимая внучка, не далее как сегодня утром, резко засобиравшись, укатила в столицу. И припомнилось бабушке Вале, что уж шибко сумки внучкины были как бы… с припухолью, да и вела себя внучка встревоженно, все озиралась да не знала куда ручки свои белые в кольцах девать.
- АхТыж, прости хосподи! Воровка! Вся в мать, потаскушка чертова! Ну, погоди, отыщу я тебя! У Витюши в Москве дядя подполковником служит, найдем на тебя управу, ах, воровка!
Витюша к этому времени в дело был уже не гож. Он сидел, понурившись над стаканом самогона, и словно бы изучал стиль плаванья упавшей туда мухи.
………..
Коня у лейтенанта Дерзайкина сроду не водилось, хотя время от времени он и мечтал послужить в конной полиции. Уж больно там девки красивые попадались. Да ежели еще и на коне сидели, свесив длинные ноги, да в форме, да чтобы конский хвост у барышни был из-под фуражки (у коня-то – само собой!), то вообще – отвал башки и помрачение мужского разума. Словом, там можно было иметь перспективы создать крепкую семью на почве общих профессиональных интересов.
Как бы то ни было, чтобы не потерять верного Базлая и самому не подставиться по-глупому под удар судьбы, решил лейтенант, памятуя присказку гостя с Нибиру, податься направо. Но вот что это в реалиях-то значит? Это же рептилоид  явно образно высказался, орфоэпически, так сказать! Загадка очередная, однако! Не компас же брать сейчас в руки, не астролябию какую, прости господи…
И тут сообразительного Дерзайкина осенило. Да еще и Базлай недвусмысленно пролаяал прямо на картинки у окна. Лейтенант вгляделся:
- Ага! Вот прямо – выход на балкон. Что греха таить, было дело – подумывал сигануть вниз, смалодушничать, разом покончить с постылой жизнью. А что у нас слева? Точно, фото Базлая, прошлого года, с учений кинологов в Твери. А что справа? Точно! Справа – конь. А на коне – Оксанка, как раз из конной полиции, с конским хвостом, та самая, по которой воздыхаю, увы, безуспешно уже без малого два годочка – и все никак не решаюсь. Так и что с того? К Оксанке мне, что ли, идти? В любви признаваться?
Стёпа задумался….
Лошадью ходи! Лошадью!,  - вдруг явственно пролаял в тишине умный Базлай.
………
На следующее утро, не дожидаясь летучки и не соблюдая субординацию, лейтенант Дерзайкин вместе с Базлаем вваливаются в кабинет Питирима Саввича. Тот только что раскурил трубку и пребывает в задумчивости, что свойственно ему в утренние часы. Вошедшие прямо с порога:
- Портсигаров три. Два из них – липовые.
- Что такое? Выйдите и войдите как следует!
- Некогда, Саввич! Дело срочное. Один я, кажется, нащупал.
- Ну, стервец, выкладывай тогда…
Базлай торжественно подходит к столу начальника отделения полиции и бережно кладет на край небольшой сверточек в крафтовой бумаге.
- ?
- !!!
Питирим Саввич, отложив трубку, начинает не спеша разворачивать принесенное. Но тут в кабинет вваливается весь отдел: пробило время ежедневной летучки.  Народ с интересом следит как за начальством, так и за Базлаем (обычно того в кабинет начальника не впускают, тут что-то новенькое!).
Чем это пахнет?, - восклицает Питирим Саввич, внезапно поводя носом и усами под ним. И все услужливо тянут носами в разные стороны.
- Премией!, - радостно ляпает догадливый стажер Лёня.
- Слоновьим говном!, - устало произносит лейтенант Дерзайкин.
Но… это еще не всё! За дверями (а, может, за окнами) слышен цокот конских копыт. Все присутствующие заинтригованы. Топот коня явно приближается. Дверь распахивается, и на пороге, во всей своей красе, с разрумяненным юным личиком и несколько фривольным конским хвостом, верхом на буланом жеребце… кто это? Все переглядываются и перешептываются…
- Ба!, - восклицает разом подобревший начальник Питирим Саввич. – Да это же наша Оксана Среброзбруева! Студентка, комсомолка, спортсменка, отличница соцсоревнования и просто красавица!
Тут лейтенант Степа Дерзайкин падает резко на одно колено, прямо перед конем, проворно достает из нагрудного кармана бархатную коробочку – и распахивает её….
- Оксана! Будь…
Но лейтенанту не дают договорить. Все начинают кричать «ура», стаскивают Оксану с животного – и подбрасывают вверх. Следом летит и Стёпа. Базлай и конь понимающе перемигиваются: дескать, чё с них, дураков, взять?
Где-то в глубине конторы, в подсобке, слышно, как гремит приобретенным даром ведром (память о Бароне) уборщица Фрося и ругается себе под нос:
- Ходют и ходют, ходют и ходют! Тока грязь таскают, говны ёжины! Еще и коня приволокли, Калигулы хреновы!
А Питирим Саввич тем временем раскрывает в руках искусной работы портсигар, с вензелем АЛТ на фронтисписе, достает оттуда щепоть нюхательного табака, и, капитально прочихавшись (стажер Лёня восемь раз услужливо пожелал доброздравствовать!), с хитрецой спрашивает молодых:
- Ну-с, дамы и господа, пора бы честным пирком да за свадебку! Что-то заждались мы тут за службой-то, зачаврели!
………..
А на свадьбе, кстати, еще один странный эпизод нарисовался: только все угнездились за столы (народу было страсть сколько!), только Стёпа – удалой молодец – собрался поцеловать красавицу Оксанку под крики «Горько!» и яростный лай немецкой овчарки, как вдруг с небес, невесть откуда, посыпались на головы молодоженов и гостей алые розы неземной красоты, а среди них, между прочим, записочка.
- Что там? Что там? От кого?, - стали любопытствовать все, отвлекшись даже от рюмок.
Степан солидно развернул записочку, а там всего одно только слово и значится:
- Вася!
И подпись как-то неразборчиво.
…….
Никто из всех персонажей этой истории не догадывался, что у Цыпы имелся единоутробный однояйцевой брат-близнец. Об этом не знал даже сам Цыпа. Но это – уже другая история.