Оруженосец - 1

Сознание возвращалось толчками, рывками выдёргивая меня из вязкого марева перепоя. Сперва пришёл звук. Капля ударилась о гнилую доску стола где-то совсем рядом, и этот удар копьём пронзил висок. Затем пришёл запах. Он был густым и многослойным, как донный ил в порту. Прокисшее пиво, немытое тело, зола из давно прогоревшего очага и сладковатый дух масла из лампы, которую забыли погасить на ночь. Язык казался обёрнутым в колючую шерсть, а во рту стоял вкус меди, как будто я нажёвался ржавых гвоздей.

Я разлепил веки. Утренний свет, грязный и водянистый, сочился сквозь бычий пузырь, натянутый на оконную раму. Он выхватывал из полумрака пылинки, кружащиеся в спёртом воздухе, точно крошечные трупоеды над падалью. Под потолком, на чёрной от копоти балке, лениво шевелил усами таракан, блестя хитиновой спиной.

Первые мгновения я не мог понять, где нахожусь. Потолок над головой казался чужим. Балки, почерневшие от времени и копоти, расплывались в глазах, сливаясь в одно сплошное пятно. Я попытался сглотнуть, но горло не слушалось. В ушах звенело, тонко и противно, будто рой комаров застрял где-то в глубине черепа.

Память возвращалась обрывками, как клочья тумана над рекой на рассвете. Я вспомнил трактир. Низкий зал, пропахший табаком и немытыми телами. Вспомнил стол, залитый пивом, за которым сидели грузчики с пристани. Один кривоногий, второй с разбитым носом. Они как раз пришли с разгрузки торгового судна из южных земель, и карманы их оттопыривались медью. Я предложил партию в кости. Они согласились, смеясь и подначивая друг друга.

Первые броски пошли удачно. Кости легли ровно. Выпали «королевские псы», потом «башни». Медяки потекли в мою сторону. Я уже видел себя завтра утром, покупающим приличный завтрак в харчевне у Старого моста, а не жующим объедки с господского стола. Но потом удача отвернулась. Один бросок, второй, третий. Проклятые «крабы» выпадали раз за разом, как будто кости заговорили. А потом я достал последнее серебро, то самое, что господин отсчитал мне на месяц вперёд, строго наказав беречь. Поставил на кон. И проиграл.

Дальше всё смешалось. Помню, как хозяин таверны, толстяк с жирным лицом, плеснул мне в кружку что-то мутное, сказав, что это в долг, за старую память. Память о чём, я не понял, но пил. Потом появилась она. Та, что сейчас лежит рядом. Помню только, что она громко смеялась, обнимала меня за шею, и от неё пахло духами, перебивающими запах пота. Помню, как мы поднимались по скрипучей лестнице, и я спотыкался на каждой второй ступеньке.

Рядом заворочалось нечто тёплое и потное. Я скосил глаза, чувствуя, как хрустнули шейные позвонки. Женщина. Голая, растрёпанная, с синяком на полной белой ляжке и засохшей коркой хлеба на губе. Лицо её, вблизи не такое уж и молодое, хранило следы вчерашней боевой раскраски. Угольная чернота подтёками сползла к вискам, а свекольный сок на губах размазался так, будто она не пила, а жрала сырое мясо. Кто она? Ванда? Грета? Имя стёрлось из памяти, оставив лишь зияющую пустоту, которую я поспешил заполнить новым глотком из мутной кружки, стоявшей прямо на полу у соломенного тюфяка. Пиво выдохлось и согрелось, став похожим на мочу больного осла, но горло саднило нещадно, и я осушил остатки одним махом.

«Твою же мать».

Денег в поясном кошеле, разумеется, не осталось. Я и не ждал. Кости вчера легли мордой к столу, выплюнув мне в лицо лишь «крабов» да «псов». Всё серебро, что господин бросил мне за месяц вперёд, утекло в глотку и в складки юбок этой вот девахи и тем морякам.

Поднявшись, я едва не навернулся, запутавшись в собственных штанах. Голова гудела не переставая, отдаваясь тупой болью в глазницах. Деревянный пол «Утопленницы» предательски скрипел под босыми ступнями.

«Зачем же так нажрался вчера?»

Я натянул пропотевшую рубаху, зашнуровал стоптанные сапоги, ощущая пальцами каждый камешек, набившийся в подошву, и, не взглянув больше на женщину, вышел вон.

Улица Нижнего города встретила меня омерзительной бодростью жизни. Телега, гружённая репой, увязла колесом в глубокой колее, полной чёрной жижи. Возчик, красномордый детина в рваном армяке, хлестал лошадь кнутом, и та, храпя, дёргала постромки, взбивая копытами вонючее месиво. Рядом шмыгнула крыса размером с доброго кота, волоча в зубах рыбью голову с вытекшим глазом. С ближайшего рва, куда горожане спускали ночные горшки, тянуло таким амбре, что у меня на миг защипало в носу и перехватило дыхание. Грязь здесь была не просто грязью. Она была пятой стихией, замешанной на дерьме, соломе и пепле.

Где-то слева, у пекарни, уже выстроилась очередь за утренним хлебом. Женщины в залатанных юбках и платках, повязанных узлом под подбородком, переговаривались между собой, перебрасываясь новостями и сплетнями. Одна, кривобокая старуха с кислым лицом, громко причитала, что хлеб опять подорожал, и что скоро простому люду есть будет нечего.

Мимо меня прошмыгнул мальчишка лет семи, босой, в рубахе, больше похожей на тряпку. В руках он держал дохлую кошку за хвост, и глаза его блестели от восторга.

Я обошёл лужу, в которой плавало нечто бесформенное и бурое, источающее сладковатый запах разложения. Не стал разглядывать, что это. В этом городе лучше не задавать лишних вопросов и не всматриваться в то, что лежит на дороге.

У стены одного из домов, покосившегося так, что верхний этаж нависал над улицей, словно готовый рухнуть в любую минуту, сидел нищий. Старик без ноги, обрубок которой был обёрнут грязными тряпками. Перед ним стояла деревянная миска, в которой позванивали две-три медные монетки. Он бормотал что-то себе под нос, качаясь взад-вперёд, и его мутные глаза смотрели в никуда. Я прошёл мимо, не бросив ему ни гроша. Не из жадности, а потому что бросать было нечего. Хотя, если бы и имелись деньги, то все равно не бросил.

Воздух становился всё гуще по мере того, как я приближался к пристани. К обычной вони Нижнего города примешивался солёный запах реки, запах тины, гниющих водорослей и рыбьих потрохов, которые торговцы выбрасывали прямо в воду. Чайки кружили над крышами, оглашая округу пронзительными криками. Одна из них, наглая и жирная, села на край водосточной трубы и уставилась на меня немигающим глазом-бусинкой.

Я двинулся в сторону Верхнего города, к Серым Вратам, ведущим на скалу, где возвышался королевский замок Эренгард. Путь лежал мимо пристани. Река Эрра несла свои мутные воды к морю, и обычно в этот час в порту уже кипела работа. Но сегодня что-то изменилось в привычном ритме.

Головная боль мешала сосредоточиться, мир подрагивал в такт пульсу. И всё же я заметил неладное, когда свернул на Кожевенную улицу, спускающуюся к причалам. Вместо привычной ругани грузчиков и скрипа лебёдок я услышал гул толпы. Гул этот был не деловым и не весёлым, каким он бывает в базарный день. Он звенел на одной пронзительной ноте, тревоге.

Я протёр лицо ладонью, размазывая остатки похмельного состояния, и ускорил шаг. Любопытство боролось с желанием упасть обратно в сточную канаву и умереть, но любопытство, как всегда, победило.

Пристань оказалась запружена народом. Люди стояли плечом к плечу, не напирая, но и не расходясь. Словно стадо овец, почуявших запах волчьей стаи. Над морем голов я разглядел мачты. Высокие, чужие, не наши. Корабль был двухмачтовым, с косым парусом, какие вяжут на островах Архипелага, где солнце выжигает всё живое, а люди говорят на языке, похожем на скрип несмазанных петель.

Я протиснулся вперёд, работая локтями и не обращая внимания на шиканье и проклятия. Какой-то ремесленник в кожаном фартуке пихнул меня в ответ, но я удержался на ногах, схватившись за плечо дородной торговки рыбой, которая тут же огрела меня по спине широкой ладонью. Но мне было плевать.

С носа корабля спускали сходни. Я увидел стражу. Уже нашу, городскую, в кожаных куртках с нашитыми железными бляхами и в островерхих шлемах. Но стражники эти стояли поодаль, прикрывая рты и носы платками, смоченными в уксусе. Их лица были бледны даже под загаром.

А по сходням двое лекарей в длинных, перепачканных чем-то бурым робах вели под руки человека. Вернее, тащили. Ноги моряка заплетались, голова моталась из стороны в сторону, словно у тряпичной куклы. Он был одет в полотно, когда-то белое, а теперь заляпанное засохшей рвотой и пятнами, цвет которых мне очень не понравился. Он напоминал прокисшее вино, только с оттенком гнили.

Толпа ахнула, когда моряк поднял голову. Лицо его оказалось серым. Не бледным, а именно серым, будто пепел из остывшего очага. На скуле багровела свежая рана, рваная, словно его кусали. Губы растрескались до мяса, а из уголка рта тянулась нитка тёмной слюны.

Я пригляделся к этому человеку, и меня передёрнуло. Глаза его были мутными, словно покрытыми белёсой плёнкой, какая бывает у дохлой рыбы, пролежавшей на солнце несколько дней. Зрачки почти не просматривались. Казалось, он смотрит сквозь всех нас, сквозь мир, в какую-то пустоту, которую видит только он.

Кожа на его руках, там, где рукава рубахи задрались вверх, была покрыта тёмными пятнами. Не синяками, нет. Это было что-то другое. Словно плоть под кожей начала гнить, и эта гниль проступала наружу неровными разводами. На запястье виднелся рваный след, из которого сочилась не красная кровь, а что-то густое, почти чёрное.

Лекарь, тот, что тащил моряка справа, обернулся к толпе и крикнул, голос его срывался на визг:

— Назад! Не приближайтесь! Не трогайте его!

Но люди и так шарахались прочь, будто от прокажённого. Женщина рядом со мной схватила за руку своего ребёнка, пацана лет пяти, и прижала его к юбкам так, что тот заплакал. Мужчина в кожаном переднике, видимо кузнец, судя по ожогам на руках, сплюнул через плечо и пробормотал молитву, осеняя себя знаком Камня.

Моряк вдруг дёрнулся, и лекарь слева чуть не выпустил его из рук. Больной издал звук. Низкий, утробный, как будто у него в груди ворочалось что-то живое, что-то чужое. Горло его вздулось, точно он пытался вырвать, но не мог. Челюсть отвисла, и я увидел его язык. Распухший, почерневший, покрытый какими-то язвами.

— Боги, — выдохнул кто-то позади меня. — Да это же не чума. Это проклятие.

И едва это слово прозвучало, как по толпе прокатился новый шёпот. Уже не испуганный, а панический. Люди начали пятиться, потом поворачиваться и уходить. Сначала быстрым шагом, потом почти бегом. Стражники орали, пытаясь остановить давку, но их голоса тонули в общем гуле.

— Чума, — прошелестело за моей спиной.

Слово упало в толпу, как кость в собачью свору. Шёпот пошёл по рядам, быстрый и липкий.

— Назад! — рявкнул стражник, взмахнув древком алебарды. — Именем короля Освальда, разойтись! Не загораживать проход!

Лекаря поволокли моряка дальше, в сторону лечебницы при храме. Я заметил, как один из лекарей споткнулся о край доски, и больной издал звук. Это был не стон и не крик. Это было утробное, булькающее рычание, словно вода закипала в проколотом кузнечном мехе. Рычание человека, который уже не вполне человек.

Меня передёрнуло. Даже многодневный перегар и вонь гниющей рыбы из порта не могли перебить ощущения липкой беды, которое источал этот корабль.

Я стоял и смотрел, как с борта снимают остальных. Ещё троих таких же, с серыми лицами и безвольными конечностями. Один из них, молодой парень с серьгой в ухе, вдруг вырвался, оттолкнув лекаря с неожиданной силой. Он не побежал. Он просто замер, расставив руки, и начал мелко-мелко трясти головой. Словно собака, которая пытается вытряхнуть воду из уха, только быстрее, судорожнее. Потом его вывернуло прямо под ноги толпе, и из горла выплеснулась жижа цвета сырой печени.

Жижа, вылившаяся из его горла, растеклась по булыжникам, и вонь от неё ударила так, что несколько человек в первом ряду согнулись пополам, закрывая рты и носы. Это был не обычный запах рвоты. Это было нечто гнилостное, сладковатое, как от разлагающейся падали, которую неделю продержали на летнем солнце.

Я отодвинулся. Головная боль никуда не делась, но похмелье отступило на второй план. На его место заступало нечто иное, знобящее. Я отвернулся и зашагал прочь, к Серым Вратам, стараясь не бежать. Бежать оруженосцу господина Ингвара, рыцаря королевской гвардии, не пристало. Но шаг я прибавил знатно.

***

Мой господин, рыцарь Ингвар из Дунгарда, взял меня к себе в услужение по причине, которая не имела ничего общего ни с моими талантами, ни с моими достоинствами. Талантов у меня было мало, а достоинств и того меньше. Я не умел как следует владеть мечом, хотя господин пытался учить меня. Не умел ухаживать за доспехами так, чтобы они блестели как зеркало, хотя старался. Я часто опаздывал, когда меня звали, вечно путался в поручениях и имел дурную привычку напиваться до беспамятства в самый неподходящий момент.

Но я всё ещё здесь. Всё ещё ношу ливрею с волчьей головой на груди. Всё ещё сплю под крышей его дома и ем за его столом. Почему? Потому что господин Ингвар видел во мне своего сына. Того самого Эйрика, который сгинул два лета назад у Железного брода, когда банда разбойников устроила засаду на обоз, который он сопровождал.

«Да и зовут меня, кстати, как и его».

Я ничем не похож на Эйрика. Тот был высоким, широкоплечим красавцем с золотыми кудрями и голубыми глазами. Я же тощий, черноволосый, с лицом, которое одна девка в кабаке назвала «крысиным». Но господин говорил, что дело не во внешности. Он говорил, что в моих глазах он видит тот же огонь безрассудства, что горел в глазах сына. Что я так же не умею вовремя заткнуться, как не умел его сын. Что я напоминаю ему о тех временах, когда он сам был молод, глуп и бессмертен.

Я не знаю, правда это или просто пьяные россказни старого рыцаря, который цепляется за прошлое, потому что настоящее слишком пусто и безрадостно. Но мне плевать. Я здесь. У меня есть крыша над головой, еда в животе и хоть какое-то подобие цели в жизни. Этого достаточно.

В Верхнем городе воздух был другим. Не скажу, что чистым. Но вони здесь было меньше, а камни мостовой лежали ровнее, и по ним не хлюпала коричневая жижа. Здесь стояли дома с черепичными крышами, а не с прогнившей дранкой. В канавах копошились не крысы, а сытые, лоснящиеся коты.

Здесь даже звуки были иными. В Нижнем городе улицы гудели с самого рассвета. Крики торговцев, лай собак, скрип телег, ругань грузчиков, плач младенцев. Всё это сливалось в один сплошной шум, к которому привыкаешь и перестаёшь замечать. Но стоило подняться в Верхний город, как всё менялось.

Тут было тихо. Не гробовая тишина, нет, но какая-то степенная, размеренная жизнь. Стук копыт по камню звучал мерно, почти музыкально. Где-то вдалеке наигрывал уличный музыкант, и мелодия его лютни разливалась в воздухе мягко, не режа слух. Даже голоса людей, что встречались мне, были приглушёнными, вежливыми.

Я прошёл мимо дома с красной черепичной крышей, из окна которого доносился запах свежей выпечки. Не хлеба, который пекут в Нижнем городе из грубой ржаной муки с примесью отрубей, а чего-то сдобного, с пряностями. Корицей, может быть, или кардамоном. Запах дразнил, заставлял желудок болезненно сжаться, напоминая, что я ещё не ел с вчерашнего дня.

У дома с зелёными ставнями стоял слуга в чистом камзоле и чистил медный дверной молоток, начищая его до блеска. Увидев меня, он поморщился, словно я был грязным пятном на его безупречной улице, но ничего не сказал. Только отвернулся, демонстративно погружаясь в работу.

Дальше по улице шла процессия. Священник в сером одеянии, с деревянным посохом в руках, вёл за собой троих послушников, несущих корзины с хлебом и овощами. Видимо, раздача милостыни беднякам. Послушники шли чинно, опустив глаза в землю, и губы их шевелились в беззвучной молитве. Я посторонился, давая им дорогу, и священник окинул меня долгим, оценивающим взглядом. В этом взгляде читалось всё. Презрение, жалость, осуждение. Я стерпел, опустив глаза. Спорить со святыми отцами себе дороже.

На углу улицы, у фонтана с изваянием какого-то древнего героя, держащего над головой меч, сидели двое стражников. Они пили эль из кружек и неторопливо беседовали. При виде меня один из них кивнул, узнав ливрею господина Ингвара. Я кивнул в ответ. Здесь, в Верхнем городе, даже стража была другой. Сытой, ухоженной, с начищенным оружием. Не то что портовые патрули, где в стражники брали кого попало, лишь бы плечи широкие и кулаки тяжёлые.

Дальше мой путь лежал в сторону Кованой улицы, где за невысокой, но добротной стеной из серого камня стоял городской дом моего господина. Дом этот не шёл ни в какое сравнение с баронскими особняками или дворцами высшей знати, но для рыцаря королевской гвардии, пусть и не титулованного лорда, он был крепким и основательным. Два этажа, островерхая крыша из потемневшей черепицы, узкие окна с частым свинцовым переплётом и тяжёлая дубовая дверь, обитая проржавевшими полосами железа. Над входом висел щит с гербом Ингвара из Дунгарда. Серебряная волчья голова на чёрном поле, оскаленная, с каплей крови на клыке.

Дом этот стоял в ряду других, почти одинаковых, как солдаты в строю. Справа от него жил оружейник, мастер Бальтазар, которого я пару раз видел во дворе. Слева обитала вдова какого-то мелкого чиновника, женщина средних лет, поджарая, с острым носом и ещё более острым языком. Она вечно жаловалась господину на то, что наш конюх Томас плохо убирает за лошадью, и запах навоза проникает к ней в окна.

Перед домом был небольшой палисадник, огороженный низким деревянным забором. В нём росли два чахлых куста розмарина и одно дерево, смоковница, которая никогда не плодоносила. Господин как-то сказал, что покойная его жена, светлая ей память, очень любила смоковницы, и он посадил это дерево в её честь. Но, видимо, камень и городская пыль не лучшая почва для южных растений. Дерево стояло кривое, с облезлой корой и редкими листьями.

Я прошёл по дорожке, вымощенной простыми серыми камнями, и поднялся на три ступени крыльца. Дверь тяжёлая, из толстого дуба, потемневшего от времени. На ней висел кованый молоток в виде волчьей головы, такой же, как на гербе. Я не стал стучать. Зачем? Это мой дом. Во всяком случае, то место, где мне позволено спать и есть, пока господин не решит иначе.

Я толкнул дверь плечом, и она поддалась с протяжным, недовольным скрипом. Внутри пахло так, как всегда пахло в этом доме. Деревом, воском, которым натирали лестничные перила, и едва уловимым запахом жареного лука, доносившимся из кухни. Где-то наверху хлопнула ставня, и сквозняк пробежал по коридору, шевеля пыль на половицах.

Стоило мне сделать шаг внутрь, как из боковой двери, ведущей в кладовую, выплыла грозная тень. Госпожа Марта, старая служанка, служившая ещё покойной жене господина Ингвара, упёрла руки в бока. Её фигура напоминала кузнечный мех. Широкая в поясе, с обвисшей грудью, покоившейся на необъятном животе, и лицом, изрезанным морщинами. Седеющие волосы, выбившиеся из-под простого полотняного чепца, липли к влажному лбу.

— Явился, не запылился, — проскрипела она, и голос её звучал как несмазанная тележная ось. — Глаза-то ввалились, морда опухла. Весь в господина. Тот тоже вчера приполз на бровях, чуть башку о косяк не размозжил, а этот и вовсе где-то под забором валялся. И кто тебя такого красивого рожать сподобился, ума не приложу. Свинья и та чистоплотнее будет, чем ты, паршивец.

Я поморщился, так как голова всё ещё гудела.

— И тебе доброго утра, госпожа Марта, — пробормотал я, пытаясь проскользнуть мимо неё к лестнице.

— Какое ж оно доброе, — не унималась она, загораживая проход. — Рубаха в блевотине, штаны в какой-то дряни, воняешь как бочка с прокисшим суслом. Иди умойся, а то барышень наших распугаешь. Хотя куда уж им пугаться, когда в этом доме одни греховодники живут.

Тут из-за её широкой спины выглянуло свежее личико. Агнесс, молоденькая служанка, пухленькая, с румянцем во всю щёку и светлыми косичками, уложенными вокруг головы. Она несла стопку чистого белья и, увидев меня, тут же прыснула в кулачок, прикрывая рот, в котором не хватало одного зуба. Глаза её блестели лукаво и дерзко.

— Госпожа Марта правду говорит, господин оруженосец, — пропела она тоненько, но с явной издёвкой. — Вы похожи на мокрого петуха, которого ощипали, да так и бросили.

— Зато ты похожа на спелую репку, — отозвался я, чувствуя, как хмельная удаль, ещё не до конца выветрившаяся из крови, толкает меня на глупости.

Я шагнул к ней, сокращая расстояние, и звонко шлёпнул ладонью по её мягкому заду, обтянутому грубой льняной юбкой. Агнесс взвизгнула, скорее кокетливо, чем испуганно, и тут же захихикала, сверкая своим щербатым ртом. Бельё в её руках покачнулось, но не упало.

— Ах вы ж бесстыдник! — шутливо замахнулась она на меня краем простыни. — Руки-то загребущие, всё бы вам лапать…

— Агнесс! — рявкнула госпожа Марта так, что эхо прокатилось по всему дому. — Я тебе сейчас эти загребущие руки поотрываю и в очаг брошу! Ты куда бельё потащила, вертихвостка? В чулан, живо! И нечего тут лясы точить с этим оболтусом, пока он тебя своим перегаром не отравил. Марш наверх, кому говорю!

Агнесс поджала губки, но в глазах её всё ещё плясали смешинки. Она стрельнула в меня взглядом, обещавшим что-то большее, чем просто хихиканье, и поспешила к лестнице, быстро перебирая полными ножками. Старая Марта проводила её взглядом, полным праведного гнева, и снова повернулась ко мне.

— И ты туда же, идол, — проворчала она. — Господин уже проснулся. Слышно было, как он кувшин об стену запустил, видать, башка трещит не меньше твоей. Иди, может, чего надо его милости. Только не вздумай там снова пить, а то я вас обоих с лестницы спущу.

Марта проводила Агнесс взглядом, в котором смешались строгость и какое-то усталое снисхождение. Потом повернулась ко мне, и лицо её снова стало каменным.

— Ты бы хоть вымылся, прежде чем на девок бросаться, — проворчала она, подходя ближе и морща нос. — От тебя несёт так, что хоть святой водой покропляй. А лучше дёгтем облей и подпали, глядишь, зараза выгорит.

Я хотел что-то ответить, но она не дала мне вставить слово.

— И вообще, что это за жизнь такая? — продолжала она, упирая руки в бока и покачивая головой. — Господин пьёт, ты пьёшь. Один в дом шлюх таскает, второй по кабакам шляется. Хорошо ещё, что покойная госпожа этого не видит, царствие ей небесное. А то бы со стыда в гроб легла повторно.

Она сделала знак солнца, поминая усопшую хозяйку.

— Я вот скоро совсем из этого дома сбегу, — добавила Марта, но в голосе её слышалась привычная ворчливость, без всякой угрозы. — Найду себе хозяев приличных, которые хоть днём-то трезвые ходят.

— Куда ж ты денешься, Марта, — усмехнулся я, отряхивая рубаху. — Ты же тут с господином ещё с тех пор, как он молодым был. Вся жизнь твоя в этих стенах.

Она фыркнула, но возразить не смогла. Потому что это была правда. Марта служила в этом доме дольше, чем я живу на свете. Она помнила времена, когда господин был не седым и брюхатым рыцарем, а молодым воином, полным сил. Помнила его жену, которая умерла от лихорадки десять лет назад. Помнила сына, того самого, на которого я якобы похож. Этот дом был её домом больше, чем чьим-либо ещё.

— Ступай уж, — махнула она рукой. — И передай господину, что обед будет готов к полудню. Если, конечно, он до того времени в собственной блевотине не захлебнётся.

Кивнув, я поднялся по крутой лестнице. Ступени жалобно поскрипывали под моими сапогами. Наверху, в узком коридоре, было темнее. Единственное окно выходило на глухую стену соседнего дома. Из-под двери господской спальни пробивался неровный, колеблющийся свет. Я уже взялся за кованую ручку, когда услышал женский смех. Не звонкий, как у Агнесс, а низкий, грудной, с хрипотцой.

Я вошёл без стука. Стучать господину Ингвару было делом бесполезным. Если он хотел, чтобы не стучали, он запирал дверь на засов. А если дверь была приоткрыта, значит, он ждал либо меня, либо ещё кувшин вина.

В спальне царил полумрак, разбавленный светом единственной масляной лампы на прикроватном столике. Воздух здесь был тяжёлым и душным, пропитанным запахом мужского пота, винного перегара и сладковатых женских благовоний. Одеяло, сбитое в огромный ком у изножья, свешивалось на пол. На полу валялись осколки от разбитого кувшина, как и говорила Марта, и лужица красного вина, медленно впитывавшаяся в доски.

Сам господин Ингвар полулежал, откинувшись на высокие подушки. Его грудь, покрытая седым курчавым волосом, тяжело вздымалась. Лицо его, и без того красноватое, сейчас выглядело пугающе. Под левым глазом наливался густой синевой здоровенный фингал, отчего глаз заплыл и превратился в узкую щёлку. Нос распух, щёки обвисли, и весь облик господина дышал тяжеловесным, мутным похмельем человека, который пьёт не ради веселья, а по привычке заливать пустоту внутри.

Но не это приковало мой взгляд. По обе стороны от него, совершенно нагие, возлежали две нимфы. Они не были похожи на шлюх из портовых кабаков, где красота измерялась количеством выпитого клиентом. Эти были из дорогого весёлого заведения, которое держала мадам Жизель на Рыночной площади. Тела их лоснились в свете лампы, гладкие, ухоженные, с впадинками на поясницах и полными бёдрами. У одной, брюнетки с длинной шеей и пышной грудью, на щиколотке блестела золотая цепочка с крошечным колокольчиком. Вторая, рыжая, с веснушками на покатых плечах, лениво перебирала прядь волос господина, наматывая её на палец.

Обе заметили меня и улыбнулись. Не смущённо, а с той сытой, понимающей улыбкой женщин, которые знают цену и своей наготе, и чужому смущению. Я почувствовал, как мои щёки слегка заалели, и тут же возненавидел себя за это. Я изо всех сил старался смотреть на господина, но взгляд предательски скользил по округлостям рыжей, по тёмному треугольнику внизу её живота, по изгибу талии брюнетки.

Брюнетка с колокольчиком на ножке лениво потянулась, выгибая спину, и эта поза заставила её грудь приподняться и налиться ещё больше. Колокольчик тихо звякнул, серебристо и нежно, словно специально для того, чтобы привлечь внимание. Она зевнула, прикрывая рот тыльной стороной ладони, на пальцах которой поблёскивали тонкие колечки.

Рыжая же откинула прядь волос за плечо и посмотрела на меня в упор. Взгляд её был насмешливым, оценивающим. Словно она видела меня насквозь и прекрасно знала, что творится у меня в штанах. Она улыбнулась, медленно провела языком по нижней губе и чуть заметно качнула головой, как бы говоря: «Не для тебя, мальчик».

Это ещё больше смутило меня, и я почувствовал, как жар разливается не только по щекам, но и по шее. Я виноват? Я же не виноват, что они лежат тут голые, словно на блюде! Любой нормальный мужчина засмотрелся бы.

Брюнетка тихо хихикнула, обменявшись с рыжей понимающим взглядом. Они явно забавлялись моим смущением. Для них это была игра. Обе привыкли к мужским взглядам, купались в них, как в тёплой ванне. И знали себе цену. Такие девицы не ложились в постель за кружку эля и добрые слова. За ночь с каждой из них господин, наверное, отдал столько серебра, сколько я не видел за последние полгода.

Я стиснул зубы и заставил себя отвести взгляд, уставившись в угол комнаты, где на стене висела старая алебарда, трофей с каких-то давних боёв. Смотри на алебарду. Вот так. Ржавая, древко потрескалось. Интересно, да? Очень интересно. Не смотри на голых женщин. Не надо.

Господин Ингвар с трудом разлепил здоровый глаз и уставился на меня мутным взором.

— Чего припёрся, отродье?

Голос его был сиплым и раздражённым.

— Я же сказал, не раньше полудня.

Я заставил себя отвести взгляд от голых девок и выпалил новость, которую принёс с пристани.

— Господин, там в порту беда. Корабль с Архипелага пришёл. Моряки все больные. Лекаря их тащат в лечебницу, стражники народ разгоняют. Говорят, они людей кусают.

Рыжая перестала наматывать волосы на палец. Брюнетка приподнялась на локте, и колокольчик на её ноге вновь тихо звякнул. Мой взгляд снова метнулся к её груди, колыхнувшейся от движения, и я опять одёрнул себя.

Господин Ингвар помолчал. Он медленно поднёс руку к лицу, потрогал заплывший глаз и поморщился.

— Кусают, говоришь? — переспросил он, и в голосе его прорезалась знакомая мне трезвая жилка. — Как собаки бешеные, что ли?

— Хуже, господин. У них лица серые, как пепел. И лекаря боятся к ним подходить близко. Говорят, чума.

Господин крякнул, отталкивая от себя рыжую деваху, которая попыталась было снова прильнуть к его плечу.

— Чума, значит…

Он снова пощупал синяк, поморщившись.

— Ладно. Сгинь с глаз. Вели Марте, пусть подогреет воды для умывания. И приготовь мой дублет с волчьим гербом.

Я кивнул и попятился к двери. Девки уже потеряли ко мне интерес. Рыжая что-то шептала на ухо господину. Её рука скользнула под одеяло. Я вышел, плотно притворив за собой дверь, и на мгновение остановился в коридоре, переводя дыхание. Перед глазами всё ещё стояли эти тела, эти улыбки. В паху неприятно ныло, напоминая о том, что последний раз я был с женщиной лишь ночью, но из-за хмеля ничего не помнил.

Я спустился на первый этаж, передал Марте приказ господина и прошёл на кухню. Там царил жар от большой печи, сложенной из грубого камня. У огромного стола, заваленного очистками, мукой и глиняными мисками, возилась кухарка, молчаливая женщина. Увидев меня, она молча кивнула на угол стола, где стояла тарелка с холодной похлёбкой и ломоть ржаного хлеба, на который уже покусилась муха.

Я сел на грубую скамью, липкую от жира, и принялся за еду. Ел я жадно, давясь, зачёрпывая похлёбку краюхой хлеба. Жидкая, с редкими волокнами мяса и разварившейся репой, она казалась мне сейчас лучшим лакомством на свете. Я запивал всё это кружкой эля, который кухарка выставила для меня, тёмного, горьковатого, с плавающими в нём хлебными крошками.

Кухарка, наконец, обратила на меня внимание. Она подошла к столу, вытирая руки о передник, и молча плеснула в мою кружку ещё эля из большого глиняного кувшина. Потом вернулась к печи, где в большом чугунном котле булькало что-то, источая запах капусты и сала.

— Слыхал, что в порту творится? — вдруг спросила она, не оборачиваясь.

Голос её был низким, хрипловатым, словно она всю жизнь дышала дымом из этой печи.

Я кивнул, потом сообразил, что она меня не видит, и ответил:

— Даже видал. Моряки больные. Говорят, кусаются.

Она покачала головой, помешивая варево длинной деревянной ложкой.

— Нехорошо это. Совсем нехорошо. Я тут уже тридцать лет живу, всякого навидалась. И голод был, и мор, и когда те разбойники на город напали, и господин Ингвар сражался с ними прямо на улицах. Но такого… такого не было.

Она повернулась ко мне, и в глазах её, маленьких, запавших в складках жирного лица, я увидел страх.

— Мертвецы, что ходят и кусаются, это неправильно. Это против природы. Это знак, что Камень-Основатель гневается на нас. За грехи наши.

— А за какие грехи? — спросил я, хлебая похлёбку.

Она пожала плечами.

— За всякие. Люди нынче грешны. Блуд, пьянство, жадность. Богатые жиреют, бедные голодают. Вот и наказание пришло.

Я промолчал. Не хотелось мне спорить с кухаркой о грехах, когда я сам грешен по самые уши. Она вздохнула и снова вернулась к своему котлу.

Из коридора донёсся топот ног, и в кухню ворвалась Агнесс. Щёки её горели, глаза блестели, а из-под чепца выбились светлые пряди волос. Она подбежала к кухарке и затараторила:

— Ивона, там в город королевские гонцы приехали! Говорят, всем жителям велено до заката запастись водой и едой и не выходить из домов! И ещё говорят, что в Нижнем городе уже дерутся, стража кого-то убила!

Кухарка, Ивона, ахнула и всплеснула руками.

— Господи Камень, защити нас!

Агнесс заметила меня, сидящего за столом, и её глаза ещё больше расширились.

— А ты слышал? — спросила она, подбегая ко мне. — Говорят, мертвецы ходят по улицам! И они едят людей!

— Не едят, а кусают, — поправил я. — И не все мертвецы, а только те, кто заражён.

— А какая разница? — фыркнула она. — Всё равно страшно!

Она плюхнулась на скамью рядом со мной, и её бедро прижалось к моему. Я почувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань юбки.

— Ты меня защитишь, если они сюда придут? — спросила она, глядя на меня снизу вверх своими большими голубыми глазами.

— Конечно, — соврал я, хотя прекрасно понимал, что если эти твари доберутся до Верхнего города, мне самому будет не до защиты кого-либо.

Она улыбнулась, довольная ответом, и снова прижалась ко мне, на этот раз положив ладонь мне на бедро. Пальцы её были тёплыми и мягкими.

Ивона гремела посудой у печи, погружённая в свои переживания, и не обращала на нас внимания.

Мысли мои текли вяло и бессвязно. Я думал о том, что спустил все деньги в кости. Проклятые «крабы». Теперь до следующего месяца сидеть на шее у господина и клянчить мелочь на пиво и шлюх. Думал о серых лицах моряков в порту, и холодок снова пробегал по спине, смешиваясь с теплом от выпитого эля. А потом я думал о голых девках в спальне господина, об их гладкой коже, о колокольчике на щиколотке брюнетки. Интересно, сколько господин им заплатил? И остались ли у них силы на ещё одного посетителя, скажем, попозже? Хотя, с моим пустым кошельком, на их улыбки рассчитывать не приходилось. Разве что Агнесс… Эта и за кружку эля готова юбку задрать, не то что те, из дорогих.

Я жевал хлеб, и он скрипел на зубах от попавшего в муку песка. В углу кухни, возле груды золы, шуршала мышь. Где-то наверху снова хлопнула дверь, и старый дом ответил протяжным скрипом всех своих половиц и балок. За окном, выходившим в маленький внутренний дворик с чахлым кустом бузины, по-прежнему было серо и тоскливо. Обычное утро в Эренгарде. Только теперь это утро казалось мне пропитанным чем-то новым, липким, как та чёрная слюна, что текла изо рта умирающего моряка.

Я доел, вытер рот рукавом и откинулся к стене, глядя в закопчённый потолок. Дом жил своей обычной жизнью. Господин наверху приходил в себя в объятиях продажных красавиц, кухарка гремела посудой, Агнесс, наверное, уже придумывала новый повод, чтобы позаигрывать со мной. И только я сидел тут, в полумраке кухни, с набитым брюхом и пустой головой, чувствуя, как сквозь привычный уклад этого дома, сквозь запахи еды и пота, просачивается что-то чужое. Что-то, что прибыло сегодня утром на корабле с островов и теперь медленно, но верно расползается по мощёным и немощёным улицам Эренгарда, оседая на подошвах сапог и в испуганных шёпотах горожан.

***

К полудню небо над Эренгардом окончательно затянуло серой пеленой, сквозь которую солнце проглядывало мутным белёсым пятном, словно глаз утопленника, затянутый плёнкой. Я как раз вышел во двор, чтобы справить малую нужду у стены конюшни, когда в ворота забарабанили. Не кулаком, а чем-то тяжёлым, размеренным.

— По голове себе постучи, — пробурчал я.

Горбатый Томас, конюший господина, заковылял открывать, ворча себе под нос про беспокойный день. Створка со скрежетом отворилась, и во двор шагнул глашатай. Молодой ещё парень, но уже с важной осанкой, облачённый в ливрею королевского дома. Синий бархат с вышитой серебряной нитью башней Эренгарда на груди. В руках он держал длинный жезл с навершием в виде того же символа, а на поясе висел небольшой рожок, оправленный в медь. Шапка с пером фазана сидела на его голове чуть набекрень, придавая ему вид петуха, возомнившего себя орлом.

— Именем Его Величества Освальда Второго, Хранителя Камня и Повелителя Эрры! — зычно провозгласил он, и голос его, натренированный перекрикивать базарную площадь, разнёсся по всему дому. — Всем рыцарям королевской гвардии и благородным мужам, состоящим на службе короны, надлежит явиться в замок к колоколу полуденной стражи! Король собирает Совет Короны в Гремящем Чертоге! Присутствие обязательно!

Я почесал затылок, глядя, как глашатай, не дожидаясь ответа, развернулся на каблуках и зашагал дальше по Кованой улице, к следующему дому. Совет Короны. Значит, то, что я видел в порту, не просто досужие сплетни для кухонной челяди. Значит, дерьмо и впрямь прилипло к подошве, как говаривал один знакомый мельник.

Я вернулся в дом. В зале, служившем одновременно и столовой, и местом для приёма гостей, за длинным дубовым столом восседал господин Ингвар. Девки уже исчезли, испарились, словно утренний туман, оставив после себя лишь смутный аромат мускуса и розового масла, витавший в воздухе. Господин сидел в одной рубахе, расстегнутой на груди, и хлебал из глиняной миски похлёбку с потрохами. Лицо его, с заплывшим глазом и отёкшими веками, выражало крайнюю степень неудовольствия всем мирозданием. Перед ним стояла кружка с пивом, к которой он прикладывался чаще, чем к ложке. Настроение у него было дурное, тяжёлое, как грозовая туча.

— Слышал? — буркнул он, не поднимая головы.

— Слышал, господин, — ответил я, останавливаясь у двери.

— Собирайся. Пойдёшь со мной. Прислуживать там, за спиной стоять, сам знаешь.

Я кивнул, стараясь скрыть любопытство. В замке я бывал нечасто, и каждый такой визит был для меня возможностью поглазеть на жизнь, которая протекала за высокими стенами. Жизнь, полную шёлка и золота, так не похожую на мою собственную, пропитанную пьянками.

Ингвар тяжело поднялся, опираясь на край стола, и ушёл наверх переодеваться. Я последовал за ним. С помощью моих неловких рук он облачился в кольчугу. Мелкие, плотно сплетённые кольца из воронёной стали холодили пальцы. Сверху мы натянули дублет из плотной чёрной шерсти с вышитой серебром волчьей головой на груди. На плечи легла короткая накидка, подбитая мехом куницы. Штаны из тонкого сукна, заправленные в высокие сапоги из мягкой кожи, и широкий пояс с пряжкой в виде волчьей морды. Меч, простой, но добротный полуторник в потёртых ножнах, господин пристегнул сам, привычным движением.

Когда мы вышли во двор, горбатый Томас уже держал под уздцы господского коня. Жеребец по кличке Гром, вороной, с лоснящейся шкурой и белой проточиной на лбу, нетерпеливо перебирал ногами, косясь на меня лиловым глазом. Я подставил сцепленные руки, и господин, кряхтя и ругаясь, вставил ногу в стремя. Тяжесть его тела навалилась на мои плечи. Он грузно перевалился в седло, и кожаное сиденье жалобно скрипнуло.

— Да что ж ты руки держишь как тряпки, остолоп! — прорычал он, поправляя накидку. — Весь в мать свою недотёпу. Томас, дай ему поводья, пусть ведёт.

Я взял поводья и повёл коня со двора на улицу. Разве я виноват, что господин за последние годы оброс жиром, как бочонок с салом? Что его задница едва умещается в седле, а подпруга трещит по швам? Понятное дело, своего мнения я вслух не высказывал. Благоразумие, хоть и редкий гость в моей голове, но в такие моменты просыпалось.

Мы двинулись по мостовой Верхнего города. Здесь было чище, и камни под копытами Грома не чавкали в грязи, а звонко цокали. По сторонам тянулись дома с коваными решётками на окнах и резными ставнями, выкрашенными в синий и зелёный цвета. На углу Рыночной площади толпились торговки, предлагая овощи и вяленую рыбу. При виде рыцаря с гербом Ингвара они почтительно расступались.

На улице Роз, где располагались особняки наиболее зажиточных купцов, мы встретили её. Леди Алиенора из дома Талботов. Она шла в сопровождении двух служанок, нёсших за ней корзины с какими-то свёртками. Платье она носила из бледно-голубого шёлка, плотно облегающее тонкую талию и высокую грудь. Рыжеватые волосы, убранные в сложную причёску и перехваченные ниткой речного жемчуга, блестели даже в этом скудном полуденном свете. Кожа лица казалась белее молока, а губы алели спелой вишней. Она поднесла к носу надушенный платочек, делая вид, что не замечает ни грязного оруженосца, ведущего коня, ни самого рыцаря, что таращился на неё сверху вниз.

Я чуть не свернул себе шею, провожая её взглядом. Господин Ингвар тоже скосил свой единственный здоровый глаз и издал звук, похожий на сдавленное рычание. Леди Алиенора прошествовала мимо, даже не поведя бровью. Лишь платочек затрепетал на ветру, источая аромат лаванды и чего-то ещё, неуловимо сладкого.

— Кобылица породистая, — хмыкнул господин, когда мы отошли на достаточное расстояние. — Только норовистая. Муж её, старый хрыч Талбот, говорят, рога носит такие, что в дверь не проходит. А она всё нос воротит.

Я промолчал, всё ещё ощущая в носу этот лавандовый привкус.

Скоро улица пошла вверх, и впереди, на фоне серого неба, выросли стены Эренгарда. Замок стоял на скале, и дорога к нему превращалась в крутой серпантин, вымощенный крупным булыжником. Я запыхался, ведя коня в гору, пот струился по вискам. Господин же молчал, погружённый в свои невесёлые мысли.

Надвратная башня нависала над нами, будто бы каменный исполин. Её зубцы, похожие на оскаленные клыки, вгрызались в низкое небо. Двое стражников в полном облачении, в кольчугах и с алебардами, скрестили древки, преграждая путь. Увидев герб на дублете господина и узнав его лицо, они тут же разомкнули оружие и ударили кулаками в грудь, приветствуя. Господин лишь кивнул, и мы въехали под гулкие своды ворот. Здесь пахло конским навозом и копотью факелов.

Внутренний двор замка встретил нас суетой. Это был огромный прямоугольник, стиснутый со всех сторон высокими стенами. По левую руку тянулись конюшни, откуда доносилось ржание и стук копыт. Справа возвышалась кузница, и оттуда летели звонкие удары молота о наковальню, перемежаясь с шипением раскалённого железа, опускаемого в воду. Прямо перед нами, в дальнем конце двора, высилась главная цитадель, донжон Эренгарда, сложенный из тёмного, почти чёрного гранита. Его стены, казалось, впитали в себя столетия дождей и копоти, став шершавыми и мрачными на вид.

Я вертел головой, рассматривая всё вокруг. Двор был огромен, больше, чем мне казалось снаружи. По периметру тянулись различные постройки. Я разглядел оружейную, из окон которой вырывался жаркий воздух и слышался лязг металла. Рядом с ней стояла небольшая часовня. Дверь её была приоткрыта, и оттуда доносилось монотонное пение, видимо, послушники читали полуденные молитвы.

С другой стороны двора виднелись казармы стражи. Длинное двухэтажное здание с маленькими окнами, под каждым из которых торчали железные решётки. У входа в казармы стояли двое солдат, беседующих и покуривающих трубки. Увидев господина Ингвара, они выпрямились и отдали честь, приложив руки к шлемам.

В центре двора был колодец, выложенный из того же тёмного камня, что и стены. Над ним возвышался деревянный навес, а рядом стояло деревянное ведро на цепи. У колодца две служанки набирали воду. Одна, постарше, грузная, орудовала воротом, поднимая полное ведро. Вторая, помоложе, придерживала кувшин, в который переливали воду. Обе были в простых платьях из грубого полотна и белых передниках.

Рядом с колодцем, на широкой скамье, сидел старый солдат. Должно быть, ветеран. Одна нога его была деревянная, вытянута вперёд, а на коленях лежала потрёпанная шляпа. Он чинил её, вдевая нитку в иглу и бормоча что-то себе под нос. Седые волосы торчали клочьями.

Воздух во дворе наполнялся звуками и запахами. Лязг из кузницы смешивался с ржанием лошадей, скрипом телег и криками конюхов. Пахло навозом, дымом, раскалённым железом, потом и кожей. Это был запах жизни, бурлящей, трудовой, никогда не останавливающейся.

У крыльца цитадели толпились слуги, конюшие и пажи. Господин Ингвар грузно сполз с седла, едва не наступив мне на ногу, и швырнул поводья подбежавшему вихрастому мальчишке в короткой тунике.

— Не вздумай расседлать, — бросил он ему. — Мы ненадолго. А ты, постой здесь, парень.

Я остался ждать у подножия широкой лестницы, ведущей ко входу. Лестница была сложена из тех же тёмных гранитных плит, стёртых тысячами ног. По бокам её стояли каменные чаши, в которых даже днём горел огонь, отбрасывая на ступени дрожащие тени. Я глазел по сторонам, впитывая атмосферу. Здесь всё дышало властью и древностью. Даже голуби, воркующие под стрехой конюшни, казались здесь какими-то важными, сытыми.

Наконец господин махнул мне рукой, и я поспешил за ним вверх по лестнице. Тяжёлые, окованные бронзой створки дверей оказались распахнуты, и мы шагнули в прохладный полумрак главного коридора. Пол здесь был выложен плитами серого и белого мрамора, образующими геометрический узор. Стены завешаны гобеленами. Сцены охоты на вепря, коронации давно почивших королей, битвы с горными кланами. Краски на них выцвели, но золотые и серебряные нити всё ещё поблёскивали в свете редких окон.

Я вертел головой, стараясь не выдать своего изумления, но, кажется, безуспешно. Мы прошли мимо двух служанок, нёсших стопки чистого белья. Девушки были миловидны, в опрятных платьях с белыми передниками, волосы убраны под чепцы. Одна из них, темноволосая, с задорным носом, поймала мой взгляд и едва заметно улыбнулась, опуская глаза. Я чуть не споткнулся на ровном месте.

Далее нам встретился важный слуга, мажордом или кто-то вроде него. Сухой, как жердь, старик в длинной мантии тёмно-зелёного сукна, с золотой цепью на груди. Он скользнул по мне оценивающим взглядом, словно прикидывая, сколько грязи я могу натащить на его драгоценные мраморные полы, но, увидев господина Ингвара, почтительно склонил голову и указал рукой направление к Гремящему Чертогу.

Коридор расширился, переходя в галерею с высокими стрельчатыми окнами, выходящими во внутренний сад. Я успел заметить аккуратно подстриженные кусты, фонтан в виде плачущей девы и посыпанные белым песком дорожки. И снова служанки. Здесь их было больше. Молодые, свежие, все как на подбор. Я чувствовал себя вороной, залетевшей в голубятню.

Наконец мы достигли высоких двустворчатых дверей, украшенных резьбой в виде переплетённых ветвей и листьев. Перед ними стояли двое гвардейцев в полном доспехе. Бригантины, начищенные до блеска, поверх которых накинуты сюрко с гербом королевского дома. Алебарды с широкими лезвиями и крюками. Они расступились, пропуская нас.

Гремящий Чертог оправдывал своё название. Это был огромный зал с высоким сводчатым потолком, терявшимся во мраке. Вдоль стен, между колоннами, чадили факелы, но их свет не мог разогнать вековой сумрак, затаившийся в углах. Посередине зала стоял длинный стол из потемневшего от времени дуба, вокруг которого уже собрались приглашённые. Воздух казался густым от запаха горячего воска, масла для светильников и мокрой шерсти от множества псин.

Господин Ингвар нашёл своё место, тяжёлое кресло с высокой резной спинкой. Я встал за его спиной, как и другие оруженосцы, застывшие каменными изваяниями позади своих господ.

Я оглядел собравшихся. Совет Короны в полном составе. Первыми в глаза бросались лекаря. Магистр Варфоломей, толстый, одышливый, в длинной мантии тёмно-синего сукна, расшитой по вороту и рукавам серебряными звёздами и символами исцеления. Его нос-слива блестел в свете факелов. Рядом с ним сидел его помощник, молодой человек с постным лицом и поджатыми губами, державший в руках пухлый фолиант в потёртом кожаном переплёте.

Далее располагались жрецы. Настоятель Эдвин в серой рясе, подпоясанной простой верёвкой. Его лысый череп, испещрённый старческими пятнами, блестел, точно натёртый воском. Рядом с ним сидел жрец Огня, крепкий мужчина. Одет он был в тёмно-красную рясу с вышитыми языками пламени, ниспадающими с плеч. За его спиной стояли трое монахов в таких же, но более скромных одеяниях, с капюшонами, надвинутыми на лица.

Магическое сословие представляли несколько фигур. Я заметил старого Бейра, Верховного Хранителя Покоя. Он был облачён в бесформенный серый плащ с глубоким капюшоном, скрывавшим его лицо. Виднелись лишь длинные, тонкие пальцы, унизанные перстнями с мутными камнями, лежащие на навершии посоха из чёрного дерева.

Но взгляд мой, да и взгляды большинства присутствующих мужчин, приковала к себе другая фигура. Волшебница Сайла. Она сидела чуть поодаль, но так, что свет от ближайшего канделябра падал прямо на неё. Молодая, быть может, лет двадцати пяти. Волосы цвета воронова крыла, уложенные в сложную причёску, открывали высокую шею. Платье на ней было из тёмно-фиолетового, почти чёрного, шёлка, плотно облегающее фигуру. Корсет, украшенный тонкой серебряной вышивкой, оказался затянут так туго, что её груди, полные и белые, казалось, вот-вот вырвутся из плена ткани наружу. На шее поблёскивал кулон с крупным аметистом, лежащим как раз в ложбинке. Лицо её было прекрасно и холодно, будто выточенное из слоновой кости. Она не смотрела по сторонам. Взгляд устремлён в одну точку, но все в зале знали о её присутствии. О могуществе Сайлы ходили слухи, один мрачнее другого. Говорили, что она может заглянуть в разум человека и вывернуть его страхи наружу.

Я не мог оторвать взгляда от неё. И был не один таков. Многие мужчины в зале украдкой бросали взгляды в её сторону. Кто-то откровенно пялился, не скрывая вожделения. Кто-то старался делать вид, что не замечает, но глаза сами собой скользили к той стороне стола.

Говорили, что волшебница никогда не брала мужчин в любовники. Вернее, брала, но ненадолго, и заканчивалось это для мужчины плохо. Один барон, влюбившийся в неё без памяти, после ночи в её постели впал в безумие и через неделю бросился из окна своего замка. Другой, богатый купец, потратил всё своё состояние, пытаясь завоевать её внимание, а когда она ему отказала, повесился в своём же складе среди тюков с шёлком.

Злые языки говорили, что Сайла питается мужской силой, высасывает её, как паук высасывает муху. Другие шептали, что она вообще не человек, а демоница, принявшая человеческий облик. Третьи, более приземлённые, просто пожимали плечами и говорили, что женская красота это всегда опасность, особенно когда она сочетается с умом и магической силой.

За её спиной стояла ещё одна фигура. Я не сразу заметил её. Девушка лет восемнадцати, худенькая, в простом сером платье, больше похожем на монашеское одеяние. Волосы, тёмные и прямые, были коротко острижены, почти по-мальчишески. Лицо бледное, с большими серыми глазами, в которых читался страх и благоговение одновременно. Она держала в руках небольшую книгу в кожаном переплёте и что-то шептала, не отрывая взгляда от своей госпожи. Послушница, ученица, служанка? Скорее всего, всё вместе. В Башне Шёпота, обители волшебниц, было заведено так, что молодые девушки, проявившие способности к магии, поступали туда в ученицы и служили старшим сёстрам, пока сами не становились полноправными волшебницами.

Рыцари и военачальники занимали оставшиеся места. Лорд Бертран, командующий стражей, в простом, но дорогом дублете из воловьей кожи с металлическими вставками. Седой, с усталым лицом и внимательными глазами. Ещё несколько рыцарей, чьи имена я не запомнил, все в тяжёлых дублетах с гербами их домов.

Внезапно двери в дальнем конце зала распахнулись. Церемониймейстер, сухой старик с золотой цепью, трижды ударил древком жезла в пол. Звук гулким эхом прокатился под сводами.

— Их Величества! Король Освальд Второй, Хранитель Камня, Повелитель Эрры! Королева Элинор! Его Высочество принц Гарет! Её Высочество принцесса Эльза!

Все, как один, поднялись со своих мест. Слуги, до этого сновавшие вдоль стен, замерли, вытянувшись в струнку. Я тоже подобрался, стараясь казаться незаметным.

В зал вошла королевская семья. Их сопровождала свита. За королевской четвёркой следовали двое телохранителей в тяжёлых доспехах, с длинными мечами на боку и щитами за спиной. Лица их были скрыты под шлемами с забралами, и они двигались синхронно, как одно целое. Это были люди из личной гвардии короля, элита, отобранная из лучших воинов королевства.

Следом шла старая дама, закутанная в тёмно-серое платье с высоким воротником, почти закрывающим шею. На голове её красовался сложный головной убор из накрахмаленного полотна, украшенный жемчугом. Лицо оказалось изрыто морщинами, но осанка оставалась прямой, а взгляд острым. Это была баронесса Хильдегарда, старшая фрейлина королевы, женщина, пользующаяся при дворе не меньшим влиянием, чем иные министры.

За ней, чуть поодаль, семенил маленький человечек в расшитом камзоле. Шут. Его звали Пипин, и он служил при дворе уже много лет. Лицо его было раскрашено белилами и румянами, на голове красовался дурацкий колпак с бубенчиками. Он нёс в руках деревянную дудочку и, казалось, вот-вот заиграет на ней какую-нибудь весёлую мелодию, но пока молчал, лишь позвякивая бубенчиками при каждом шаге.

Процессия двигалась медленно, торжественно. Каждый шаг был рассчитан, каждый жест отрепетирован. Это был не просто выход, это был ритуал, демонстрация власти и величия.

Король Освальд шёл первым, опираясь на тяжёлую трость из чёрного дерева с набалдашником в виде волчьей головы. Каждый его шаг давался с видимым трудом. Он был облачён в длинный, до пола, упелянд из тёмно-синего бархата, подбитый горностаем. Ткань топорщилась на его сгорбленной фигуре. На голове покоилась простая золотая корона, не усыпанная самоцветами, а лишь украшенная резными дубовыми листьями. Лицо монарха было бледным, с сероватым оттенком, а под глазами залегли глубокие мешки. Он то и дело подносил к губам платок и заходился в приступе сухого, лающего кашля, сотрясавшего всё его тело.

Королева Элинор шла рядом, но не касалась мужа. Она была хороша собой, этого не отнять. Высокая, статная, с горделивой осанкой. На ней было платье из изумрудного шёлка, расшитое по лифу и подолу золотой нитью и речным жемчугом. Глубокое декольте открывало шею и верхнюю часть груди, на которой покоилось тяжёлое ожерелье с изумрудами. Светлые волосы, уложенные в высокую причёску, перевиты золотыми цепочками. Но когда она повернула голову, чтобы что-то шепнуть принцу, и её губы раздвинулись в лёгкой улыбке, я заметил их. Зубы. Жёлтые, с тёмными пятнами гнили у дёсен, кривые. Эта деталь, столь не вяжущаяся с её обликом, делала её красоту какой-то хищной, нездоровой.

Принц Гарет выступал с видом человека, оказывающего всем величайшую милость своим присутствием. Семнадцать лет, золотые кудри, спадающие на плечи, надменный изгиб губ. Одет он был в короткий, до середины бедра, дублет из серебристой парчи с высоким стоячим воротником. На плечах красовался короткий плащ из чёрного бархата, застёгнутый пряжкой в виде золотого сокола. Голубые глаза скользили по лицам собравшихся с выражением скуки и плохо скрываемого презрения. Он был красив той холодной, правильной красотой, которая не вызывает ничего, кроме желания подпортить её.

Принцесса Эльза плелась позади всех. Пятнадцать лет, угловатая фигура подростка, облачённая в платье из бледно-розовой шерсти, которое явно было ей велико и висело мешком. Русые волосы были заплетены в простую косу. Она постоянно шмыгала покрасневшим и распухшим носом и совершенно не по-королевски вытирала его рукавом платья, оставляя на ткани влажные следы. Выглядела принцесса бледной и болезненной, словно оранжерейный цветок, который забыли полить.

Принцесса Эльза была полной противоположностью своему старшему брату. Там, где Гарет блистал и привлекал взгляды, она старалась стать невидимой. Она шла, опустив голову, сгорбившись, словно пытаясь спрятаться в самой себе. Платье на ней висело мешком, и было видно, что она похудела с тех пор, как его шили. Ключицы выступали резко, запястья казались тонкими, как у птицы.

Говорили, что принцесса больна. Не просто простужена, а страдает какой-то хронической хворью, которую не могут вылечить ни лекаря, ни знахари, ни даже королевские маги. Одни шептали, что это проклятие, наложенное на королевскую семью ещё в прошлом поколении. Другие говорили, что это расплата за грехи её матери, которая, по слухам, не раз изменяла королю. Третьи, более приземлённые, считали, что девочка просто слабая здоровьем и не переживёт и двадцати лет.

Рядом с ней шла её кормилица, пожилая женщина. Она постоянно поглядывала на принцессу, готовая в любой момент подхватить её, если та вдруг упадёт в обморок. В руках кормилица держала платок и склянку с какой-то настойкой, видимо, лекарством.

Король тяжело опустился на трон, стоящий во главе стола. Остальные члены семьи заняли места рядом с ним. Только когда монарх махнул рукой, все присутствующие позволили себе сесть.

— Господа, — раздался голос короля, который казался хриплым и слабым, но эхо под сводами зала придавало ему вес. — Я собрал вас по причине, которая не терпит отлагательств. Сегодня утром в наш порт прибыл корабль с Архипелага. Моряки на нём поражены неизвестной хворью. За те часы, что прошли с рассвета, болезнь уже расползлась по Нижнему городу. Есть убитые. Есть укушенные. Я хочу знать, с чем мы столкнулись и как с этим бороться.

Он замолчал, переводя дыхание после длинной речи, и зашёлся кашлем, прижимая платок к губам. Затем махнул рукой в сторону магистра Варфоломея.

— Говори, лекарь. Объясни всё, что выяснил.

Магистр Варфоломей тяжело поднялся, опираясь на край стола. Он вытер вспотевший лоб платком и откашлялся.

— Ваше Величество, благородные господа. Я и мои собратья по цеху провели осмотр нескольких больных и… одного умершего. Симптомы, которые мы наблюдаем, не описаны ни в одном из известных нам трудов. Ни Гален Тиберский, ни Авиценна из Кайруана, ни даже труды древних эльфийских врачевателей, да покоится их прах с миром, не упоминают ничего подобного.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями.

— Первая стадия. Человек, укушенный заражённым, испытывает резкий жар. Температура тела поднимается столь стремительно, что кровь, по словам моего учителя, магистра Бонифация, «начинает закипать в жилах». Глаза больного наливаются кровью, изо рта и носа идёт тёмная, почти чёрная жидкость, похожая на разложившуюся желчь. Он теряет способность к связной речи, издавая лишь стоны и рычание. Эта стадия длится от получаса до часа.

Варфоломей снова вытер лоб. В зале стояла мёртвая тишина.

— Затем наступает вторая стадия, — продолжил он, и голос его дрогнул. — Больной умирает. Сердце останавливается, дыхание прекращается. Любой лекарь подтвердит вам, что жизнь покинула тело. Но… спустя несколько минут, тело возвращается к… функционированию. Однако разум и душа, которые отличают человека от зверя, в него не возвращаются. Это уже не человек. Это пустая оболочка, движимая, как нам кажется, одним лишь примитивным чувством голода. Оно стремится кусать, рвать зубами плоть живых. И те, кого оно укусит, повторяют этот путь.

Варфоломей достал из кармана своей мантии платок и промокнул им лоб. Руки его слегка дрожали. Я видел, что этот разговор даётся ему нелегко. Он врач, человек, посвятивший жизнь исцелению, и сейчас ему приходится говорить о болезни, против которой он бессилен.

— Мы пытались, — продолжил он, и голос его дрогнул. — Мы пробовали всё, что знаем. Кровопускание, чтобы выпустить дурную кровь. Прижигание ран раскалённым железом, чтобы очистить их от скверны. Отвары из дюжины трав. Полынь, зверобой, корень мандрагоры, толчёная кора ивы. Мы даже прибегли к молитвам, призвали священников окропить больных святой водой. Ничего не помогло.

Он замолчал, тяжело дыша.

— Больше того, — добавил он тише, но в тишине зала его слова прозвучали отчётливо. — Один из моих учеников, молодой лекарь по имени Бернард, был укушен, когда пытался перевязать рану одному из этих… существ. Это произошло сегодня утром, на рассвете. К полудню Бернард был мёртв. А ещё через полчаса он встал и напал на другого ученика. Мы едва успели запереть его в подвале лечебницы.

По залу пробежал ропот. Жрец Огня подался вперёд, и монахи за его спиной зашевелились, как тени.

Магистр Варфоломей сел, вытирая лицо. Его место тут же заняла другая фигура. Некромант. Он поднялся со своего места, находившегося в самом тёмном углу зала. Высокий, тощий человек в длинном чёрном одеянии, расшитом серебряными рунами, значение которых мне было неведомо. Его лицо было бледным, словно у покойника, а глаза глубоко запали в глазницы. На поясе у него висели кожаные мешочки и флаконы с мутными жидкостями.

— Ваше Величество. Я, Альдрик из Дома Теней, был сегодня в лечебнице. Я пытался работать с… пациентами. Мои средства, призванные управлять энергией смерти, успокаивать беспокойных духов и подчинять немёртвую плоть, не возымели никакого действия.

Он начал загибать длинные, костлявые пальцы.

— Я использовал эссенцию корня мандрагоры, добытую в полнолуние на перекрёстке дорог. Я возжигал порошок из костей летучей мыши, смешанный с серой и толчёным обсидианом. Я чертил руны подчинения на их лбах смесью собственной крови и отвара белладонны. Всё тщетно. Их плоть… мертва, но она не подчиняется законам, по которым существует любая иная нежить, будь то поднятый скелет или упырь, вставший из могилы. Их аура пуста. Там нет нити, за которую можно дёрнуть. Только пустота и голод.

Альдрик обвёл зал долгим взглядом, словно ожидая, что кто-то задаст вопрос или возразит. Но все молчали. Его слова, полные терминов и оккультных отсылок, мало кто понимал до конца, но общий смысл был ясен. Он, мастер тёмных искусств, признал своё поражение.

— Я видел многое за свою жизнь, — продолжил он, и голос его стал тише, почти задумчивым. — Я поднимал мертвецов из могил, заставлял их служить живым. Я беседовал с духами, застрявшими между мирами. Я изгонял демонов из одержимых и запечатывал проклятия в амулеты. Но это… это нечто иное. Это не мертвецы, которых я могу контролировать. Это не демоны, которых я могу изгнать. Это… пустота, облечённая в плоть. И пустота не слушается команд.

Королева Элинор зевнула, прикрыв рот изящным веером из страусиных перьев. Принц Гарет, не скрывая скуки, разглядывал муху, которая села на край его серебряного кубка с вином, и он легонько подталкивал её пальцем. Некромант всё говорил и говорил, пускаясь в пространные рассуждения о природе души, о различиях между «живой смертью» и «мёртвой жизнью», цитируя трактаты давно забытых магистров. Король слушал, прикрыв глаза, и его дыхание с присвистом вырывалось из груди. Наконец он поднял руку, прерывая некроманта на полуслове.

— Довольно, Альдрик, — прохрипел монарх. — Твои изыскания, без сомнения, ценны, но сейчас нам нужно не знание причин, а способ действия. Святой отец Бранд. Твоё слово.

Жрец Огня поднялся резко, словно пружина. Мощная фигура в тёмно-красной рясе возвышалась над столом. Монахи за его спиной вскинули головы, и свет факелов отразился в их глазах фанатичным блеском.

— Ваше Величество! — говорил он зычно и раскатисто. — Эти учёные мужи ищут сложные ответы там, где ответ прост и лежит на поверхности! В «Книге Пламени», в главе седьмой, стих двенадцатый, сказано: «И выйдут из Бездны порождения Тьмы, что не имеют своей души, но алчут душ живых, дабы наполнить пустоту свою». Это не хворь и не магическая аномалия. Это одержимость! В тела этих несчастных вселяются демоны низшего порядка, пожиратели плоти, имя которым в Писании, «Глодающие»! Они не подчиняются магии, ибо не являются нежитью. Они не лечатся травами, ибо не являются больными. Они — сосуды для скверны! И единственное, чего боится скверна, единственное, что очищает от неё и возвращает тело Камню-Основателю, — это очистительный Огонь!

При этих словах королевский маг, который до этого сидел молча, словно изваяние, тихо, но отчётливо фыркнул. Этот звук, усиленный акустикой зала, прозвучал как пощёчина.

Жрец резко повернулся к нему.

— Ты что-то хочешь сказать, чародей? — и в голосе Бранда зазвенел металл.

Бейр медленно поднял голову, откидывая капюшон. Лицо, изрезанное морщинами, было спокойно, но глаза смотрели остро, насмешливо.

— Я хочу сказать, святой отец, что ваше «Писание», прекрасный сборник аллегорий для утешения паствы, но не руководство к действию в кризисной ситуации. «Глодающие»? Я лично исследовал ауру этих существ. Там нет инородного присутствия. Демон, даже самый мелкий, оставляет след, искажение, запах серы в эфирном плане. Здесь же ничего. Абсолютный ноль. Это сбой в работе самого организма. Вирус. Порча плоти, а не духа.

— Ты смеешь называть Священное Писание сборником аллегорий?! — взревел Бранд, и его лицо побагровело.

Монахи за его спиной угрожающе зашевелились, положив ладони на кинжалы под одеждой.

— Ты, колдун, черпающий силу из того же источника, что и эта скверна, смеешь учить меня, служителя Камня и Пламени?!

— Я черпаю силу из дисциплины разума и законов мироздания, — холодно парировал Бейр. — А вы предлагаете жечь людей, которые, возможно, ещё живы и могут исцелиться, если мы найдём правильный подход. Ваш огонь спалит город раньше, чем зараза.

— Лучше спалить один квартал, чем потерять всё королевство! — выкрикнул жрец, тыча пальцем в мага. — Это сказано в «Книге Пламени», глава вторая, стих тридцать четвёртый!

— Так и сказано, прямо насчёт квартала, — иронически заметил маг.

Настоятель Эдвин, тихий старик в серой рясе, поднял руку, прося слова. Король устало кивнул, давая разрешение.

— Ваше Величество, — произнёс тот мягко, примирительно. — Святой отец Бранд прав в том, что огонь очищает. Это неоспоримо. Но Верховный Хранитель Бейр также прав, когда говорит о необходимости осторожности. Камень-Основатель учит нас милосердию. Он учит нас не спешить с судом, ибо жизнь священна. Быть может, нам стоит попытаться изолировать заражённых, а не уничтожать их сразу? Дать лекарям и магам время на поиски лекарства?

Бранд фыркнул, не скрывая презрения.

— Время? — переспросил он. — Настоятель, с каждым часом этих тварей становится больше! Каждый укушенный становится одним из них! Если мы будем медлить, через неделю весь Нижний город превратится в рассадник нежити!

— Это не нежить, — спокойно возразил Бейр. — Я уже говорил. Их природа иная.

— Мне плевать на их природу! — рявкнул жрец. — Они убивают живых и плодят себе подобных! Этого достаточно, чтобы сжечь их всех к чертям собачьим!

— И сжечь вместе с ними невинных? — тихо спросил Эдвин. — Сколько людей живёт в Нижнем городе? Пять тысяч? Десять? Ты готов всех их предать огню?

— Если потребуется, да! — отрезал Бранд, и глаза его вспыхнули фанатичным блеском.

Совет взорвался. Голоса смешались в один гул. Кто-то кричал, поддерживая жреца. Кто-то возмущённо протестовал. Лорд Бертран пытался докричаться до соседа. Магистр Варфоломей закрыл лицо руками, словно не в силах больше выносить этот хаос.

Король, слушавший эту перепалку с каменным лицом, внезапно ударил кулаком по столешнице. Звук вышел глухой, но тяжёлый. Королева Элинор, сидевшая рядом, вздрогнула и схватилась за сердце. Принцесса перестала шмыгать носом и испуганно вжалась в спинку стула. Даже принц Гарет оторвался от созерцания мухи и поднял бровь.

— Довольно! — прохрипел государь, и его голос сорвался на кашель. — Вы оба правы, и оба неправы. Истина где-то между вашими спорами, но сейчас не время её искать. Сейчас время действовать.

Он обвёл зал тяжёлым взглядом покрасневших глаз.

— Слушайте мой приказ. Первое. Порт закрыть. Ни один корабль не входит и не выходит без моего личного дозволения. Второе. Лорд Бертран, удвоить патрули в Нижнем городе. Заражённых, которые ведут себя агрессивно, убивать на месте. Быстро и чисто. Трупы сжигать за городской стеной, в Яме. Третье. Всем рыцарям, состоящим на службе, привести в готовность своих людей. Быть готовыми к подавлению бунта или к выступлению по первому зову.

Он перевёл взгляд на волшебницу Сайлу. Та сидела всё так же прямо, и её фиолетовое платье красиво переливалось в свете факелов.

— Леди Сайла. Я знаю, что твоя Башня Шёпота редко вмешивается в дела короны. Но сейчас особый случай. Я прошу тебя призвать послушниц из твоей обители. Их навыки в целительстве и боевой магии могут пригодиться.

Сайла медленно, с достоинством поднялась. Её движения были плавными, как течение реки. Она склонилась в глубоком поклоне, и её груди в декольте качнулись, едва не выскользнув из корсета. Я сглотнул слюну.

— Ваше Величество, — произнесла она бархатистым голосом. — Башня Шёпота услышала ваш зов. Мои сёстры прибудут в город к закату.

Она выпрямилась и снова села, сложив руки на коленях. Король кивнул и снова зашёлся кашлем. На этот раз приступ был долгим и мучительным. Королева поднесла ему кубок с каким-то отваром, но он отмахнулся. Затем он тяжело опёрся на трость и поднялся. Вслед за ним тут же встала королевская семья, а затем и все присутствующие.

Совет был окончен.

Королевская семья удалилась в ту же дверь, из которой вошла. Король шёл с трудом, волоча ногу. Принц Гарет, проходя мимо волшебницы Сайлы, задержал на ней взгляд дольше, чем того требовали приличия, и на его губах заиграла ухмылка. Принцесса снова шмыгнула носом и утёрлась рукавом.

В зале поднялся сдержанный гул голосов. Рыцари и чиновники собирались в небольшие группы, обсуждая услышанное. Мой господин, Ингвар, подошёл к лорду Бертрану и ещё одному рыцарю, пожилому, с седой бородой и гербом в виде трёх скрещённых стрел. Они заговорили вполголоса о размещении патрулей и о том, сколько людей каждый сможет выставить.

Я видел, как королева Элинор, выходя из зала, обернулась и бросила долгий взгляд на одного из молодых рыцарей, стоящего у дальней стены. Высокий, темноволосый, с резкими чертами лица и гербом в виде чёрного ворона на груди. Это был сир Родерик из дома Корбенов, известный своими победами на турнирах и дурной репутацией соблазнителя. Он поймал её взгляд и едва заметно улыбнулся, наклонив голову в почтительном поклоне. Но в этом поклоне было что-то фамильярное, слишком личное. Королева отвернулась, пряча улыбку за веером, и поспешила за мужем.

Принц Гарет задержался в дверном проёме. Он снова посмотрел на волшебницу Сайлу, и на этот раз его взгляд был откровенно вызывающим, почти наглым. Сайла встретила его взгляд безо всякого выражения на лице. Секунду они смотрели друг на друга, и в воздухе повисло напряжение, почти осязаемое. Потом принц усмехнулся, развернулся на каблуках и вышел.

Принцесса Эльза шла последней, кашляя в платок. Кормилица придерживала её под локоть, бережно, словно хрустальную вазу. Когда они проходили мимо стола, принцесса споткнулась о край своего длинного платья и чуть не упала. Кормилица вскрикнула, подхватывая её. Несколько человек вскочили с мест, готовые помочь, но принцесса замахала рукой, мол, всё в порядке. Она выпрямилась, смущённо улыбнулась и поспешила прочь, волоча полы платья по тростнику.

Двери за ними закрылись, и зал снова наполнился голосами.

Я остался стоять за спинкой опустевшего кресла господина. Делать мне было решительно нечего. Я разглядывал зал, стараясь занять свой праздный ум. Гобелены на стенах. Сцена битвы с горным великаном, где рыцари в блестящих доспехах пронзали копьями косматое чудище. Другой гобелен изображал свадебный пир, где дамы в высоких головных уборах танцевали с кавалерами. Пыль, въевшаяся в нити, делала краски тусклыми, а лица размытыми.

Слуги начали убирать со столов. Они двигались быстро и слаженно, собирая кубки, относя подносы с нетронутыми фруктами, вытирая пролитое вино. Один из них, паренёк лет шестнадцати с веснушчатым лицом, прошёл совсем рядом со мной, неся поднос с остатками жареной птицы. Запах мяса ударил в нос, и желудок мой жалобно заурчал, напоминая, что завтрак был скудным.

Я искоса глянул на поднос. Там лежала половина фазана, ещё тёплая, с золотистой корочкой, и несколько кусков хлеба, белого, пшеничного, не то что ржаная сухая краюха, которую я жевал утром. Рука моя сама потянулась к подносу, но я вовремя одёрнул её. Воровать еду на королевском совете, да ещё на глазах у стольких людей, это верный способ оказаться в подвале с выбитыми зубами.

Слуга прошёл мимо, даже не взглянув на меня. Для него я был просто частью мебели, таким же незаметным, как и он сам для благородных господ.

Я снова огляделся. Жрец Огня и его монахи уже покинули зал, демонстративно хлопнув дверью. Видимо, Бранд был недоволен тем, что король не дал ему полную свободу действий. Некромант Альдрик тоже исчез, растворившись в тенях так же бесшумно, как и появился. Магистр Варфоломей беседовал с лордом Бертраном, и оба выглядели озабоченными.

Я проводил взглядом волшебницу Сайлу. Она поднялась со своего места и направилась к выходу. Её фигура в обтягивающем фиолетовом платье двигалась с гипнотической грацией. Рядом с ней семенила та самая послушница, с испуганными глазами и стопкой книг в руках. Сайла что-то тихо говорила ей, наклоняя голову. Её бёдра плавно покачивались при ходьбе. Я смотрел на неё, пока она не скрылась в тёмном проёме коридора, и лишь тогда осознал, что, кажется, дышал всё это время через раз.

Наконец господин Ингвар закончил разговор, хлопнув лорда по плечу и повернулся ко мне. Вид у него был уставший и недовольный.

— Пошли, — бросил он.

Мы вышли из замка. Тяжёлые двери с глухим стуком закрылись за нашими спинами, отрезая нас от тепла и света факелов. На двор мы ступили под открытое небо, и я сразу почувствовал перемену. С серых, низких небес полил мелкий, противный дождь. Он не лил потоками, а висел в воздухе водяной пылью, оседая на лице, на волосах, на шерстяной накидке господина. Камни двора потемнели и стали скользкими. Слуги забегали быстрее, пряча под навесы всё, что могло испортиться от сырости. Конюх подвёл нам Грома, и господин, кряхтя и снова поминая мою неуклюжесть недобрым словом, взобрался в седло.

Я взял коня под уздцы, и мы двинулись в обратный путь, вниз по серпантину, к воротам замка. Дождь барабанил по моей непокрытой голове, стекал за шиворот, смешиваясь с потом. На душе было муторно и тревожно. Там, внизу, раскинулся Эренгард, укутанный серой пеленой дождя. Город, в который пришла беда, названия которой не знал никто. И сейчас он казался мне не домом, а огромным, мокрым и грязным зверем, затаившимся в ожидании чего-то страшного.