Провинциальные картины

Дверь в детство.

 

Из детства во мне уцелело немного.

Не сами события — скорее их тусклые отпечатки, похожие на старые фотографии.

 

Иногда возвращаются звуки или запахи.

 

Я родился в глубокой провинции, где не происходило ровным счётом ничего.

Думаю, даже если бы там потухло солнце, об этом узнали бы только недели через две.

 

Каким-то чудом моим родителям досталась трёхкомнатная квартира.

В три или четыре года она казалась мне бесконечной.

Я разъезжал на трёхколёсном велосипеде из комнаты в комнату — и эта дорога была моей гоночной трассой.

 

Мать с отцом развелись после трёх лет брака.

В памяти остались только смутные образы ссор — или, может быть, я сам придумал их позже.

В какой-то момент отец перестал жить с нами и стал забирать меня на выходные.

 

Я помню, как мать каждый раз нервничала, а отец ждал меня в подъезде с видом человека, которому полагается торжественный приём.

 

Но для меня главным было другое: по возвращении домой он всегда покупал мне «Киндер-сюрприз».

 

И уже не имело значения, где я проведу эти выходные — у бабушки или у его новых женщин, которым я был чужим.

Важно было одно: сюрприз.

 

Со временем у меня их накопилась добрая сотня.

 

В детстве я был ураганом.

Не мог усидеть ни секунды: всё трогал, всё хотел узнать, везде лез.

 

Играл так, что сносил полквартиры — игрушки летели, вещи оказывались не там, где им положено быть.

Всё это сопровождалось пением, пляской, вытаскиванием вещей из шкафов.

 

Усадить и успокоить меня могла только мама — и то ненадолго.

 

Маму молодой девушкой я не помню.

В моей памяти она сразу — взрослая, в домашнем халате.

Халат был её неизменным атрибутом, символом всего нашего быта.

 

Она любила тишину.

Дом стоял в тишине — без разговоров, только стук кастрюль да шелест белья.

 

Для меня это было естественным порядком вещей.

 

Мама была авторитетом, человеком, слово которого не обсуждается.

Всё держалось на ней.

 

Про отца я рассказать почти ничего не могу.

За двадцать лет, что мы не виделись, я забыл его лицо, рост, голос.

 

Осталось только чувство — я его боялся.

И до сих пор не понимаю, почему именно.

 

Он был мастером обещаний.

Говорил бесконечно, строил воздушные замки, рассказывал истории, в которые никто, кроме него самого, не верил.

 

Велосипед и часы, которые он обещал, я жду до сих пор — уже двадцать лет.

 

И ещё я помню его рассуждения о том, «как надо быть мужиком».

Ему самому едва исполнилось двадцать, но говорил он с тягучей назидательностью, словно старик.

 

Одно и то же, пока слова не превращались в гул.

 

Иногда я уже не знаю — говорил ли он это в самом деле или эти нотации додумала моя память.

Но каждый раз от них поднималась тошнота.

 

Я мало что понимал, но чувствовал: вокруг происходит что-то неправильное.

Тогда я прятался в собственные миры.

 

Источником вдохновения было всё, что попадалось под руку: телевизор, игрушки, книжки с картинками.

Я хватался за любую историю и достраивал её по-своему.

 

В этих выдуманных мирах я был защищён.

Там решал я сам — что будет дальше и кем я стану.

 

Но сны… они были совсем другими.

Сны приходили сами, без моего согласия.

 

И они оказывались ярче и страшнее любой моей фантазии.

Некоторые из них я помню до сих пор.

 

Однажды мне приснилось, будто я проснулся ночью на диване в гостиной.

Темнота была вязкой.

Тело налилось свинцом — я едва мог пошевелиться.

 

Я услышал тяжёлые удары.

Сначала не понял, что это.

Потом заметил: в коридоре горит свет.

 

Я испугался и позвал маму, но никто не приходил.

 

Когда глаза привыкли к полумраку, я увидел: в коридоре сидит мать и плачет.

Я подошёл к ней с одеялом на плечах, спросил, что случилось.

 

Она не отвечала.

Только шептала, чтобы я вернулся спать.

 

Удары становились всё громче.

К ним прибавились крики.

Тогда я понял: кто-то ломится в дверь.

 

Меня сковал ужас.

Я не мог ни двинуться, ни произнести ни слова.

 

И вдруг — с оглушительным грохотом дверь рухнула прямо к моим ногам.

 

В дверях стоял пьяный, грязный, потный отец.

 

Только много лет спустя я узнал от матери: это был не совсем сон.

Отец действительно приходил пьяный и колотил в дверь.

 

Конечно, она никогда не падала.

Но для меня она падала всегда.

 

И этот сон возвращается снова и снова.

Раз в год я просыпаюсь в тот самый миг, когда дверь рушится к моим ногам.

 

Наверное, в каком-то смысле она до сих пор лежит там — между мной и моим детством.