Близнец неприкаянный Глава 7

Глава 7
Река и камни

Я остался один в полумраке. Пламя свечи то вытягивалось в тонкую иглу, то вдруг оседало, словно устав дышать.
«Ветхие мехи… Сломаешь… Жалость — плохой фундамент…»
Слова Фомы всё ещё звучали во мне отголосками камней, брошенных в воду, которые уже давно утонули, но оставили на поверхности расходящиеся круги, уносящие вдаль осколки плана спасении Даши.
Я пришёл сюда с мыслью, что должен заставить молодого себя поступить иначе. Возможно, Фома прав. Я знал себя в прошлом, но это знание было как фотография: точное, но мёртвое. А он — живой.
Странно… почему я всё время думаю о нём так, будто он — не я?
Потому что я — уже давно не он.
Эта мысль ударила тихо, но чувствительно. Не как открытие — как признание, которое давно ждало, чтобы его озвучили.
Пальцы сжали края скамейки. Я слишком хорошо помнил, каково это — стоять там, в парке, и слышать её слова. Это была не гордыня. Это была… правда. Моя правда.
 Перед глазами всплыло лицо Даши. Живое, настоящее. Такое печальное и понимающее, словно в нём вмещалась в целая вселенная одиночества и покорности судьбе.
Мне снова стало казаться, что я смогу донести до Алексея те страдания, которые он неизбежно испытает в будущем, если не послушается моего совета…
Вдруг для меня всё стало простым и неприятно ясным: прежде всего, я пытаюсь отменить собственную боль и снять собственную вину. А Даша? Кого я вообще спасаю? Себя?
Я резко поднялся, будто от этого можно было уйти. Даша должна жить!
 Мысль побежала дальше. Если я сейчас вмешаюсь… если заставлю его понять… если даже добьюсь «правильного» исхода и… он её спасёт. Останется ли он собой? Останусь ли я собой?
А что, если Алексей и Даша не расстанутся, возможно, поженятся… и тогда я не встречу через год свою жену, у нас не родятся дети…
Страх пронзил резко, глубоко. На лбу выступил холодный пот. К такому исходу я не был готов. Как мне это сразу не пришло в голову?
 Почему бы Фоме просто не сказать: если Алексей тебя послушает, то риск потерять семью будет слишком велик, и только поэтому не стоит его ни о чём просить. Нет, Алексея трогать нельзя…
Что там Фома говорил про реку и камни?
«Река находит новое русло, и источник её вечен. Но камни на дне остаются теми же».
Я тогда услышал только про новое русло, про шанс исправить ошибку, а камни…
Хорошо, допустим, река — это жизнь или судьба. Она течёт из прошлого в будущее.  Вода — в смысле события, может менять направление, но сила, заставляющая её течь, неизменна. Её источник вечен… возможно, время или законы природы. Так.
 Новое русло — последствия моих действий. Если я что-то изменю в прошлом, будущее потечёт иначе. Это понятно.
 Но камни на дне… Они влияют на поток, где-то его замедляют, где-то создают вихри, но при этом, сами остаются теми же... Что это? Ключевые события, наш выбор, любовь, смерть? Можно ли поменять русло передвигая камни?
Голова шла кругом.
Свеча догорела. Темнота в подвале сгустилась, делая воздух почти осязаемым, и лишь крошечный огонёк лампадки бесстрашно с ней боролся.
Что дальше?
Вспомнилось другое… Дашины слова, сказанные на остановке: «Если будет грустно и одиноко, рожу себе ребёночка…»
Тогда это звучало как наивность. Сейчас — как сила. Она не цеплялась за меня любой ценой. Она принимала возможность жить дальше.
А я?
Я не принимал ничего, кроме одного ответа. В то время это мне казалось зрелостью, а теперь — слабостью. Как всё перевернулось!
 Я встал, прошёлся по келье. Стало жарко. Тесно. Сердце колотилось где-то в горле.
Может сдаться? Вернуться в своё время, к жене и детям. Сказать себе: «Я пытался. Не вышло». И жить дальше с мыслью, что Даша умерла, а я ничего не изменил.
Но для чего мне дался этот шанс, если единственный и понятный способ спасти её — неправильный?
Снова пройти через дверь ближе к роковой дате? Это будет последний, третий проход. И если спасти Дашу не удастся, то оставшиеся месяцы всё равно будут для неё временем одиночества и тоски. Меня же ждёт разочарование и невозможность вернуться к семье…
 Значит надо просто быть рядом. Хотя бы до лета девяностого. Когда всё закончится, я обязательно вернусь. В своё время. Для жены, для детей, для сослуживцев не пройдёт ни мгновенья, но я буду на десять месяцев старше… Жена точно заметит, спросит. Что я скажу? Потом, это подождёт, а сейчас…
 Я снова сел на скамейку.
Итак, я для неё «Алексей Сергеич» — случайный прохожий в форме. Она испугалась сходства, но в итоге приняла его. Я уже создал хрупкую ниточку контакта. Что, если осторожно продолжить?
 Цель была проста и сложна: увидеть её живой 28 июля 1990 года. Просто — живой.
А для этого необходимо быть в тот день максимально близко. Не как случайный прохожий, а как человек, который имеет право быть рядом.
Значит, надо из случайного прохожего превратиться… в хорошего знакомого.
В полумраке подвала вновь звучало самое важное, что сказал старец: «Подумай, от чего спасаешь. От гибели тела? Или от одиночества и гибели души…?»
Если я спасу её и решу вернуться в своё время, то не будет ли она вновь одинока?
Остаться? Бросить всё. Жену, детей, погоны, квартиру, ту жизнь, где Даша — лишь мёртвая тень из прошлого. А здесь она — живая. Здесь я могу её защитить. Даже если она никогда не узнает, кто я на самом деле…
Воображение нарисовало детей. Сына, который пару дней назад принёс из школы двойку по математике и просил не ругать. Дочку, которая обожает рисовать и каждый вечер тащит мне показать новый шедевр. Жену... Которая ждёт меня с работы, не зная, что её муж сейчас сидит в подвале заброшенной церкви в 1989 году и решает, предать ли их всех.
Ком подкатил к горлу. Я не могу их бросить. Не имею права. Но и смириться со смертью Даши — тоже…

Постепенно я расслабился и не заметил, как задремал. Разбудил меня скрип двери и слабый запах ладана.
Фома стоял на пороге со свечой в руке.
— Ты решил? — спросил он.
Я медленно кивнул.
— Я не буду менять его. Пусть идёт своей дорогой. Со своими ошибками. Со своей болью.
— И своей славой, — добавил старик еле слышно, так что я едва расслышал.
— Что?
— Ничего, странник.
 — Я останусь… и попробую сам.
Фома подошёл ближе. Пламя свечи освещало его лицо — спокойное, почти строгое.
— Это труднее, — сказал он.
— Знаю.
— И больнее.
— Зато честнее, —  усмехнулся я без прежнего отчаяния. — А что, если я не справлюсь?
 — Значит, узнаешь это наверняка.
— А если… если я её спасу?
Старик молчал. Пауза затянулась.
— Тогда, — ответил он наконец, — поймёшь, что именно ты спас.