Бред

Да, дорогой читатель, какой только херни не случается в жизни, а поди ж ты, всё равно не перестаёшь удивляться. Вот и теперь смотрю на себя и удивляюсь, да уж. От роду я никогда ничего не писал, а вот теперь, прожив на свете восемьдесят пять лет, вдруг принимаюсь за писание, точно какой-нибудь болтун и сочинитель. Прямо диву даюсь! Неужели это я, Алан Квотермейн, собираюсь написать книгу? Ха-ха-ха, чудно, право! Однако, бог его знает, кончу ли я её когда-нибудь? Впрочем, в моём возрасте всё равно делать уже больше нечего, да и ни сегодня, так завтра, возможно, отдам концы. Ну, да хрен с ним, начнём, а там уж как получится. Главное, как говорится, начать.

Чего я только не делал в течение своей долгой жизни! Оттого она мне и кажется такой долгой, что уж очень рано я встал на ноги и начал зарабатывать себе на хлеб насущный в такие годы, когда другие мальчики еще в школу бегают. По малолетству, я начал с воровства и был обычным карманником, коих в нашем благословенном богом Лондоне было как крыс на улице. В те далёкие времена я по дурости своей попал в шайку хитрого и коварного еврея Фейгина. Он был не только главарём, но и по совместительству скупщиком краденого. На него тогда работали почти все несовершеннолетние голодранцы города и с ним же имели дело многие закоренелые преступники. Опасный и подлый был тип. Кстати, там я и познакомился с Джеком Даукинсом по прозвищу Ловкий Плут и Чарли Бейтсом. Помню, как однажды Джек привёл к нам одного мальчишку, хоть и щупленького на вид, но с румяными щёчками. Ох, и ловко он уплетал за обе щеки, что мы со смеху чуть животы не надорвали, ха-ха. Ангельское было личико, ага. Фейгин сразу же определил, как на такой миловидной мордашке заработать. Но для начала посадил его распарывать метки с украденных носовых платков, которые регулярно приносили юные воры. Мол, если тот будет всё правильно делать, то в скором времени он обязательно научит его полезному ремеслу. Оливер Твист его звали. Вскоре выяснилось, что у паренька действительно был талант не только в скоростном поедании булок и бобов, но и в умении притворяться добрым и несчастным ребёнком.
- А ну-ка, парень, расскажи нам чего-нибудь, - приказал мистер Фейгин.
- Что рассказать, мистер Фейгин? – не понял Твист.
- Что хочешь. Сказку, например. Хочу понять, на что ты способен, малец. Ты знаешь какие-нибудь сказки?
- Да, мне мама много сказок рассказывала.
- Ну, тогда начинай.
И он начал рассказывать так, как рассказывал про «Трёх поросят» поросёнок Фунтик, который выступал на улицах, и жалостливо затем просил «подать на домики для бездомных поросят». Да, дорогой читатель, такого представления я в жизни не слыхивал. Оливер Твист был гениальным рассказчиком, да ещё с отменной памятью и фантазией. Но, как правило, таким самородкам всегда нужна помощь и огранка, как найденному в земле алмазу. Клиент должен был созреть, настояться и забурлить. Чем собственно и занялся впоследствии мистер Фейгин. Он отсёк от Твиста всё ненужное для нашего бизнеса, все постулаты морали и муки совести, отколол от него излишнюю доверчивость и честность. Научил ловко и незаметно вытаскивать часы и кошельки, играть в покер, заниматься сексом с обоими полами и превратил его в настоящего злодея и мошенника. Да, дорогие мои читатели, вы всё правильно поняли, педофилия родилась не на острове Эпштейна, а задолго до крестовых походов и нашествия норманнов. Я не открою большого секрета, если сообщу вам, что даже великий герой Эллады Геракл, был не прочь поразвлечься с каким-нибудь юным виночерпием. И это было обычной нормой и практикой, ведь однополые отношения имели практически все боги Олимпа. Оливер Твист лишь прошёл давно известный и востребованный путь от «виночерпия» до всеобщего любимца. Мистер Фейгин услужливо поставлял мальчиков и девочек всему погрязшему в грехах Лондону, ибо, как всем известно, именно спрос рождает предложение. Таковы законы рынка и капитализма. Если говорить откровенно, то не мистер Фейгин виноват в этом, хотя он и гнида распоследняя, но всё-таки не он являлся источником бесстыдства и разврата, в котором его время от времени обвиняли ревностные христиане, а те, кто, имея власть и деньги, желал насытить свою прогнившую плоть чем-нибудь запретным и исключительным. Отсюда все эти тайные клубы, масонство и сатанизм. Педофилия, каннибализм и поклонение дьяволу вошли в разряд утончённого и изысканного подвига среди высокопоставленной публики. Это дерьмо лилось на голову обывателям сверху вниз, а никак не наоборот. Но для отвода глаз язвой общества назначили по обыкновению низы, а не верхи, стали бороться не с причиной болезни, а с его следствием. Вот тебе, любезный читатель, весь смысл сказки о вершках и корешках. Людей всегда ловко водили за нос, и назначают им тех врагов, которые требуются вышестоящим органам власти. Через манипуляцию сознанием объявляется всеобщим злом не богатство с его вседозволенностью, а нищета, которая не имеет ни средств, ни воли на проявление каких-либо изощрённых излишеств. Им попросту не до этого, но трактуется всё иначе. Оливер Твист, как и многие другие дети, не стал бы той загубленной душой, предложи ему достойную жизнь и работу с самого начала. Но стать хорошим человеком в будущем от него и не требовалось. Верхам всегда была нужна дешёвая, чёрная, гибнущая вечно в тяжёлой конкуренции бессовестная сила, которая для личной пользы должна быть легко заменяемой и не убыточной для кармана. На этом и стоит власть, и будет стоять, пока есть санкционированные свыше бесправие и неравенство. Волей-неволей люди сами начинают тянуться ко лжи и обману, потому что иначе не выжить, дорогой друг. Всего за пару шиллингов Оливер Твист стал не только миловидным рассказчиком, но и по совместительству первоклассной проституткой, как какая-нибудь Шахерезада, вором и мошенником. Как часто, дорогой мой читатель, ты хотел бы оказаться в постели с какой-нибудь милой мордашкой? Мечтал ли ты засунуть в сладкоречивый рот свой пенис? Откуда такое желание возникло? Всё просто, оно не твоё, его тебе дали и привили. Все твои даже грязные мечты пришли извне и сверху, ты просто ретранслируешь то, что тебе показали и поставили в пример. Красивые вещи вызывают в твоих мозгах зависть и соблазн, ты хочешь того, чего у тебя нет, и тебе дают нечто такое же, но в более дешёвом, приземлённом и даже в уродливом варианте. А когда не дают, ты берёшь это сам, тем или иным способом. Это была школа мистера Фейгина, через которую мы прошли все. Те, кто поумнее - пошли хитрым и окольным путём, те, кто покрасивее и посильнее - грубым и неотёсанным, ну, а те, кто оказался никудышным и слабым – просто умерли. И это стало называться  «естественным» отбором. Бред собачий, это не естественно для человека, мистер читатель, вот в чём штука. Когда ты видишь разницу между добром и злом, это уже не естественный путь, а бессовестный. Даже будучи самым низким и подлым человеком в мире, ты всё равно знаешь, что ты подлец и мерзавец, ведь ты творишь зло. Другое дело, что ты с этим смирился, как настоящий христианин, принял, и делаешь вид, что поступаешь правильно, словно Чубайс. Но ты всё равно знаешь, что ты подонок и лицемер. В твоём мозгу это отпечатано навсегда. И что ты делаешь, чтобы избавиться от этого чувства? Ты ищешь тех, кто такие же, как ты, или ещё хуже. Ты вступаешь в клуб негодяев, чтобы быть не хуже или даже возвыситься над ними, а не удовлетворившись чужими пороками - создаёшь личный клуб из моральных уродов, и начинаешь пропагандировать свою «правду» на окружающих. Ты соблазняешь своими грехами остальных, всех сирых и убогих, добрых и хороших, униженных и оскорблённых. Ты становишься ориентиром, примером и тем говном, к которому призываешь уподобиться. И люди идут, словно бараны к своему пастырю и предводителю, ради того, чтобы не остаться отбросом на обочине и не быть никому ненужным ничтожеством. Вместе – мы сила, не правда ли, дорогой друг? Именно поэтому я стал охотником на слонов. До этого я всю свою жизнь прибивался к тем, кто не лучше меня. Иногда шёл своей дорогой, но чаще оказывался там, где мне было лучше и спокойнее. Я смотрел то, кино, которое меня оправдывало, а не корило или унижало. Я хотел быть героем в своём романе, а не жалким неудачником в чужом, который продал душу дьяволу. Да, мы все живём в собственных мирках и иллюзиях, это нам помогает выжить, но если посмотреть правде в глаза, то жизнь наша полна горечи и предательства. Наши «великие» цели часто проходят по ногам и головам других. Мы толкаемся локтями, чтобы пролезть, забраться и вскочить в уходящий вагон, где нам кажется, что он набит плюшками и ништяками. Но поверьте мне, старому авантюристу, этот вагон ничем не лучше остальных, потому что имя ему мышеловка, а за рулём сидит крысолов. Тот же Оливер Твист, из которого сегодня сделали нарядного зайчика, которого полюбили, как какого-нибудь Джона Леннона или Мика Джаггера, на самом деле вор и мошенник. Его настоящая история была совершенно иной, чем расписали драматурги. Нет, я не против чистых и светлых образов, но нельзя же добро изображать в глупом и нереальном  виде словно чудо. Добрые поступки – это не глупое чудо, которое появляется из ниоткуда, как волшебство, это совершенно не так и уясните себе это раз и навсегда. Доброта – это нормальное и естественное состояние человека, но человеком надо ещё суметь стать. Возьмите любого святого, и вы обнаружите, что к святости их путь прошёл через собственные грехи, пороки и даже преступления. Они не были изначально хорошими людьми и творили непотребное, однако их жалкие и ничтожные ценности в какой-то момент обесценились. Так это и работает, любезный друг. Чтобы понять ценность какой-то вещи, её надо сначала потерять. Через утрату, через осознание этой утраты, возможно только постичь насколько всё плохо. Некоторые вещи теряются сами по себе, иные жаль, но не категорично, но есть такие, которые невозможно заменить и тем более вернуть обратно. Именно они являются истинными ценностями и ориентирами в жизни. Любые деньги, власть или утраченные когда-то любимые игрушки, всё это ничто и легко восполняется, но человек горюет более всего по ближнему своему. О том, кого любит. Даже любимая собака вызывает в нас больше доброты и нежности, чем миллион долларов. Я, по крайней мере, за свою долгую жизнь никогда не встречал таких олигархов, которые подобрели бы от баснословной прибыли. Скорее наоборот, они становились подлее и вонючей самого развонючего скунса на земле. Как бы они не прикрывались своей благотворительностью, на другом конце их благодеяний всегда стоят тысячи и миллионы загубленных жизней и душ.

Вспомнил я тут историю, рассказанную нам Оливером Твистом однажды ночью. Это была действительно страшная сказка. Про «Золушку». Но не ту Золошку, которую мы все по сто раз слышали, а другую, настоящую. В этой сказке нет ни феи, ни волшебных превращений тыквы в карету, мышей в коней, и прочей лабуды, там совсем другая идея.
- Так что же там такого? – спросит нетерпеливый читатель.
- А вот что, - отвечу я.
Оказывается, помогали Золушке не фея и крысы, а птички и дух матери. Там Золушка горевала по умершей матери и поэтому каждый день ходила на её могилку лить слёзы. Между тем, папаша её женился во второй раз, и не на нормальной бабе с девственной плевой, а на какой-то потасканной грымзе с двумя дочерьми.И вот как-то поехал он на ярмарку, ну, и спрашивает у падчериц, что им привезти? Ну, понятно, практичные девки захотели красивые платья да камни драгоценные, а вот родная дочь попросила веточку, которая первой собьёт ему шляпу по возвращении. Ага, глупость какая-то, но на то и сказка, чтобы херни несусветной понавтыкать в историю. Пойди и пойми всю эту дурь и обоснуй потом всё со смыслом. Я бы после такого тоже заподозрил в дочери аутизм, паранойю и биполярное расстройство в крайне запущенном состоянии. Но сказка ложь, да в ней намёк. Немцы, они вообще падки до всяких шизофреников. Один Гитлер чего стоит. А? Кто такой Гитлер? Тоже немец. Сейчас речь не о нём. Может, в отдельной главе, я напишу о нём пару строк, а пока надо о Золушке закончить. Итак. Золушка пошла на могилку матери, посадила над нею свою веточку и плакала так неутешно, что слезы ее обильно оросили эту ветку. И выросла веточка в целое деревцо. Казалось бы пора перестать реветь, ведь вон какое дерево получилось, ан нет. Каждый божий день и трижды за день ходила Золушка и ревела под это деревцо. Плакала там, молилась, и каждый раз прилетала на то дерево и садилась беленькая птичка. И стоило только бедняжке высказать какое-нибудь желание, как тут же птичка всё исполняла. Попросит пирожное - на тебе безе, попросит мороженое – держи крем-брюле, всё  сбрасывала ей с деревца птичка. Ну а дальше желания перешли от количества к качеству, Золушка уже стала выпрашивать у птички платья и туфли. То золотые ей подавай, то серебряные. Никакой хрустальной туфельки не было. Это всё враньё. Сами подумайте, как в хрустальных туфлях на танцы к принцу бегать, да ещё мазурку плясать? Расколются же, да и стекляшки потом в пятки воткнуться. Другое дело золото и серебро. Пляши хоть до усрачки - ничего не случится, только паркет поцарапаешь, да ноги собьёшь. Ерунда в общем. Но такая танцовщица рок-н-ролла и тверка шибко приглянулась принцу, и решил он её до дому проводить, да в кустах в любви признаться. Но та ни в какую не уговаривалась. Мол, не надо её до кустов водить, она мол, девушка приличная и стесняется ещё. Решили с кустами погодить. Только принц нетерпелив был, взял и вы мазал смолой лестницу, чтобы та бякнулась, сломала ногу и попросилась бы отвезти её домой. План дал осечку, но и не провалился. Нога у Золушки почему-то не сломалась, а вот туфелька из чистого золота прилипла. В общем, дорогой друг, вся королевская рать пошла по следу. То да сё, а явились как-то к нужному дому для примерки потерянной туфли. Вот занялась одеванием старшая сестра. Тянет-потянет, а натянуть не может. Не лезет туфля, хоть ты тресни.
- Ой, маменька, - жалуется старшая сестра. – Как бы не большой палец, я бы непременно в это безобразие тут же бы и влезла.
Мать посмотрела на дочь ласковым взглядом, да и говорит нежным голосом своей дитятке:
- Дык, отрежь палец-то! Ведь коли будешь королевой, не придется тебе пешком ходить! В каретах будешь всю жизнь кататься, как сыр в масле.
Дочь испугалась сначала, но потом решилась. Уж так ей хотелось стать королевой, а не замуж за принца выйти, что и пальца на ноге жалко не стало. Богатство и роскошь, как и красота, требуют жертв. Взяла нож, наставила куда надо, да как даст молотком по лезвию, палец тут же и отскочил. Кровищи было море. Но прижгли йодом, налепили пластырь, и засунули, наконец-то, туфлю на ногу. Обрадовались все, что поехали во дворец скорее свадьбу играть. Едут-едут, а нога пухнет, синеет, а из туфли кровь хлыщет. Вдруг попадается на дороге та самая птичка с кладбища и говорит:
- Здравствуйте!
- Ух, ты! Говорящая птичка! Ты откуда такая? – удивился извозчик.
– Я из Карл-Маркс-Штадта, - ответила вежливая птичка.
- А я из Калининграда, то есть из  Кёнигсберга, - улыбнулся он.
- Я там была. Там хорошо!
- А я там давно не был, - вздохнул ямщик.
- Ой, а что это у вас из кареты красное капает? – испугалась неожиданно птичка.
- Где капает? – опять удивился извозчик.
- Вон там, - и показала крылышком на салон кареты.
Ямщик открыл дверцу у кареты, а там всё в крови и невеста без сознания лежит, но не мёртвая. Пришлось её срочно обратно везти, так как надувательство было очевидным. Когда же привезли, то ямщик счёт предъявил за испорченное королевское имущество. А ещё сказал, что они мошенники, подлецы, мерзавцы и сволочи. Что обо всём доложит не только принцу, но и самому королю-батюшке. Испугались тут все, и давай его задабривать, мол, пока моют карету, неугодно ли чайку с вином испить? Конечно, угодно. Короче, ямщик через час снова был добрым и хорошим человеком. Даже хозяйку пощупал за грудь великую, и жопу отвислую. То есть, наоборот, за жопу великую, да за грудь отвислую.
- Ой, какой вы сударь галантный кавалер, - сказала старая кляча.
- Так точно, мадам. Рад стараться.
- Ой, а не хотите ли отдохнуть перед дорожкой на мягкой перине и семи подушках, - сказала она и нежно погладила ему между ног.
- О, нет, мадам, мне с этим башмаком ещё в три дома заскочить надо, а так бы я весьма был бы рад отдохнуть на ваших подушках, - и он уже двумя руками залез в декольте старухи. Ей кстати, было уже тридцать четыре годика.
- Так у нас ещё одна невеста есть, младшенькая, - улыбнулась она и стиснула покрепче его чресла.
- Ой! – воскликнул он. – Что ж вы раньше о младшенькой не сказали, а то бы я уехал и пропустил бы такой важный элемент в списке. Пущай она обязательно примерит. Пока я… пока мы.. вздремнём на семи ваших подушках.
Хохоча, хозяйка отвела ямщика на их супружеское с мужем ложе. А глава семьи в это время курил в саду трубку и думал о том, какую он купит себе пилу, когда, конечно же, дочь станет королевой. На данный момент он склонялся к фирме «Makita», хотя к компании «Bosch» тоже был не равнодушен.

Пятнадцать минут спустя, ямщик уже ожидал новую невесту рядом с мужем хозяйки, покуривая трубку и рекламируя пилу российского производства фирмы «Дятел». Почему-то он страстно стал доказывать новому приятелю, что будущее стоит именно за этой фирмой, а не за какой-то другой.
- Истинно говорю, пила сама пилит.
- Сама? – удивился хозяин.
- Так точно. Ты ей только покажи, что отпилить надо, а дальше она всё сама распилит, и даже гвозди не пощадит.
- И гвозди?
- Так точно. Несмотря на свою относительную новизну на рынке, «Дятел» уже завоевал репутацию надёжного производителя. Их набор включает в себя не только ножовку, но и зубило, молоток и пластмассовые очки. А в качестве подарка добавили со скидкой один треугольный напильник!
- Напильник?
- Так точно. Я тебе истинно говорю, что лучшего напильника ты на всём свете не найдёшь. Им даже убить можно.
- Убить?
- Так точно. Ступай на Блюменштрассе 2, постучись в дверь, и скажи, что ты от меня. Затем предъяви им специальный промокод на скидку, - ямщик протянул ему еловую шишку. - И клянусь Святым Христофором, тебе там будут рады, как хорошему шнапсу.
- Вот, спасибо, милый человек, а то я совсем уж было не знал, что мне делать. Напильник - это хорошо вы придумали. С напильником я буде себя даже увереннее чувствовать.
- А ещё зубило, молоток и пластмассовые очки! Это в четыре раза ты будешь уверенней жить, чем без гвоздодёра!
- Гвоздодёр?
- А тебе и гвоздодёр нужен?
- Не знаю.
- Вижу, что ты не рукожопым родился, хлебом не корми, а дай, что-нибудь погвоздодёрить, я прав?
- Ну, я уважаю что-нибудь гвоздодёрнуть, это правда.
- Тогда российская компания «Дятел» специально для тебя, майн френд!
А тем временем, в спальне, вторая дочь примеряла коварную туфлю. Тянет-потянет, а натянуть не может. Не лезет туфля, и всё тут.
- Ой, маменька, - жалуется младшая сестра. – Как бы не моя пятка, я бы непременно в эту дрянь засунулась.
Мать посмотрела на дочь ласковым взглядом, да и говорит нежным голосом любимой дитятке:
- Дык, отрежь пятку-то! Ведь коли будешь королевой, не придется тебе пешком ходить! В каретах будешь всю жизнь кататься, как сыр в масле, - и даёт ей ножовку по металлу.
Дочь испугалась сначала, но уж очень хотелось ей не замуж за принца выйти, а королевой стать. Посмотрела на старшую сестру-неудачницу, усмехнулась, и стала пятку без наркоза пилить. Большие деньги требуют больших жертв. Когда же дошла до мосла – упала в обморок. Тогда мать, недолго думая, принялась допиливать остальные полпятки.
- Нет уж, - приговаривала она. – Не за просто так я у этого ничтожества сперму проглотила и в жопу дала. Не за даром он кувшин вина слопал и лучшего моего гуся стрескал. Не за красивые глазки я ему снасильничать над нами позволила, - тут пятка и отвалилась.
Да уж, скверный народ эти бабы, дорогой мой читатель. Ради денег и богатств на всё пойдут. Мужик-то, если его в жопу, то от горя и стыда пойдёт и повесится, а этим хоть бы хны. Хоть по пять раз на дню задний проход прочищай, а всё равно совесть не объявится. Ох, аж устал я чего-то. Ты знаешь, как трудно и нудно писать всё это без ошибок и со всеми знаками препинания? А я уже три кляксы уронил, будь они не ладны! Как по мне лучше на льва пойти с одной вилкой в руке, чем писать эти противные каракули. Пальцы буквально отваливаются. Надо бы научиться писать левой рукой или ногой, чтобы руки успевали отдыхать. Хотя задница тоже чертовски устаёт. И глаза ещё. И спина. Наверно завтра опять магнитные бури начнутся. После прошлых холодов я даже слёг на три недели, организм уже не справляется с гравитацией земли. Так и притягивает меня глубже и ниже в землю, будто кто-то схватил и за ноги тащит. Опять вот разболелась у меня левая нога, которую мне тогда изжевал этот разбойник, слон. Чудно;е, право, дело; ведь уж сколько лет с тех пор прошло, и раны мои все давным-давно зажили, а вот как придет это самое время, когда он меня искусал, – так и заноет опять больное место, хоть кричи. Должно быть, какой-нибудь особенный яд у этих проклятых слонов во рту имеется. И ведь что досадно: шестьдесят пять слонов я убил на своем веку, а на шестьдесят шестом взял да и осекся; изжевал он мне ногу ни за что ни про что. Изжевал, как щепоть табаку! Разве это порядок? Ужасно я этих непорядков не люблю, потому как я человек аккуратный. Да-с, именно так. Еще для того я хочу написать книгу, чтобы мой сынок Гарри, который весь в мать пошёл и мистера Добкинсона, мог прочитать ее на досуге и поразвлечься немного после госпитальной работы. Ведь тоже и их дело не легкое, другой раз так умается, отпиливая кому-нибудь лишнюю ногу или палец, что голова кругом пойдет. Вот пускай и почитает, позабавится; а история будет занятная, если только у меня на неё сил хватит. Могу сказать, не хвастаясь, что во всю мою жизнь не слыхал ничего удивительнее и страннее того, что я буду рассказывать. Трудненько мне будет все это записать и в нужном порядке вспомнить. Человек я хотя и смирный, а тоже немало народу перебил и изувечил на своем веку. Конечно, кровушки человеческой, как иные людоеды я не пил, но, как истинный англичанин, пролил её знатно и много на своём веку. Бывало, по необходимости из-за угла целился и стрелял в спину, а бывало и безоружных и слабых убивал. Так, то все делали, меня самого шесть раз друзья и партнёры подстреливали, а один раз кирпич на голову сбросили. Бизнес есть бизнес, и ничего личного. Мы в Англии к этому давно привыкшие, а вот проклятые зулусы в Африке, или индусы в Индии, всё в толк не возьмут, как дела вести надо. То есть по закону, и по цивилизованному. Что делать, они же варвары! По сути, на то нам и жизнь дана, чтобы ее защищать, ага. Ну, да ладно, на чём я остановился?

А! Ну, так вот. Затем я стал промышлять торговлей наркотиками, китайцам опиум возил. Потом работал в рудниках, под землей, то есть на каторгу загремел, и вот только на рубеже пятидесятилетия, сколотил себе капиталец. Не честным трудом, конечно, а по обыкновению, старым добрым способом, на какой я только и был способен. Грабёж, спекуляция и вымогательство. Капиталец изрядный, но могу, по совести сказать, что ни за какие деньги не согласился бы я пережить еще раз те последние полтора года! Человек я от природы мирный, робкий, терпеть не могу насилий и жестокостей; а уж как мне надоели всякие приключения – и сказать не могу! Война с бурами, меня тогда чуть не доконала. А теперь еще вот принимаюсь писать книгу – право удивительно! Скажу по секрету, что вчера в соседней палате поселился некий Джон Клейтон, лорд Грейсток. Всё по койкам прыгает и страшно кричит. Уверяет, что он никакой не аристократ из английского гордого и старинного рода, а Тарзан из племени диких обезьян. Хи-хи-хи! Знавал я одного Маугли, так тот тоже заявлял, что он из стаи волков. Он тут нам все углы проссал, задирая при этом непременно по-собачьи правую ногу. Ну, слава богу, Тарзан только прыгает, а не ссыт куда ни попадя. Орёт иногда, когда таракана или муху раздавит, а так вполне приличный пациент. Жаль только, что разговаривать не хочет, вжился в роль, бедняга, и его не отпускает. Надеюсь, что доктора ему скоро помогут, и он снова будет лордом Грейстоком и по праву вернётся на своё место в палату лордов. А то в последнее время всё как из рук вон плохо. Премьер-министры меняются, как перчатки и долго не засиживаются. Наш последний британский государственный и политический деятель Риши Сунак тоже трагично покинул свой пост премьер-министра. И так неожиданно, что все удивились. Обычно индусы очень живучие и неприхотливые в хозяйстве, а тут прямо сумятица вышла. Этот пятидесятитрёхлетний британский миллиардер, наслаждался как-то в четверг игрой в поло после долгой и изнуряющей работы на Даунинг-стрит. Ничто не предвещало беды: элитный спорт, близость к британской аристократии, включая дружбу с принцем Уильямом, и миллиардное состояние вдохновляли молодого ещё повесу на подвиги. Но в один момент всё изменилось. Во время матча пчела залетела Сунаку в рот и он её по привычке проглотил, как какую-нибудь фирму или компанию, словно муху. Жизнь обычно всегда балует таких людей всевозможными подарками судьбы, счастье таким прямо в жопу лезет, а тут ему в рот попало. Ну, и недолго думая, он взял и свалился с лошади. Его последние слова были «Кажется, я что-то не то проглотил», - и потом с улыбкой на устах, потерял сознание. Думаю, что он не ожидал такого эффекта и понадеялся, что вскоре очнётся. Друзья тоже улыбнулись в ответ, и понадеялись, а зря. Сунак умер. Пульса не было, и все вежливо задумались над бренностью бытия и внезапностью окончания сытой и богатой жизни. Ни пуля террориста, ни бомба коммуниста, ни яд в бокале, ни остров Эпштейна, покончили с премьер-министром Великобритании. Обычная пчела пустила своё жало в глотке Сунака и его счастливая жизнь оборвалась преждевременно. Друзья и партнёры были в трауре и печали. Говорят, что во всём виноваты русские, потому что при пожаре Москвы в 2010 году, некто Лужков вывез за границу из пекла огня свою любимую пасеку пчёл. Весьма странное сопоставление фактов. Но Тарзан заявил, что он этому доверяет, ибо сам не раз подвергался преследованиям со стороны русских. А один раз, они его всё-таки поймали и посадили в клетку. Видимо, лорд Грейсток в тот день не выспался, ибо мне хорошо известно, что будь он пойман русскими, в Сибири он бы точно не выжил. ГУЛАГ всё-таки, это вам не тропический климат с его тарантулами и ядовитыми лягушками, а снег, колючая поволока, и КГБ. Там слоны не водятся. Поэтому я отметаю всякую преступную мысль на счёт русских, всё же тут нечто большее, нежели политические игры. И думаю, что это была рука бога. Шива, или кто там у них, решил, что хватит и прикрыл эту лавочку навсегда. Тут и я склонен задумываться о преступлении и наказании. Возмездие за грехи существует, иначе мы бы все оказались на дне безобразия и нечистот с самого начала. Сунак, возможно, переступил некую красную линию, и его немедленно постигла кара. Да ещё в назидание остальным, когда он особенно был счастлив и успешен. Согласитесь, что смерть от пчелы, это изысканная смерть, неординарная, и по силам только одному богу. Бог-творец как-никак, вот и сотворил такое чудо с миллиардером. Талант всё-таки, это вам не кирпич на голову, тут изыск и шарм, однако. С нищими всё как-то прозаично выходит. Укус кобры, челюсти акулы, случайная мина под ногами, а тут пчела! Крохотное и трудолюбивое существо, которое всю свою короткую жизнь работает на износ. Её маленькие крылышки однажды устают, и безжизненное тельце вдруг падает на ароматный цветок и скатывается в сочную траву посреди необычайно красивого луга. Ах, помимо трагедии, чувствуется в этом что-то необузданное и великое, что-то божественное и утончённое, как утренняя заря. Простите друзья, я немного расчувствовался, хотя раньше я бы прихлопнул такую пчелу свежим номером «Таймс». Надо отдохнуть и успокоиться, а то дыхание смерти сегодня как-то ближе ощущается. Выпью-ка я корвалолу и закушу всё анальгином, валидолом и витаминкой Ц.
- Миссис Чопра! Тащите ваше пойло! И принесите, в конце концов, нормальный косяк с каннабисом. Мне уже до смерти надоело курить ваш чёртов цейлонский чай!

- Самая лучшая травка растёт в западной части Африки, - поведал мне в минуту просветления мистер Тарзан.
Надо признаться, что глядя на этого статного лорда, я перестал сомневаться в том, что он Тарзан из племени диких обезьян. Из всех пациентов нашей клиники этот особенно привлёк моё внимание. Он был, лет этак тридцати, поразил меня своим высоким ростом и богатырским сложением; такого огромного человека мне ни разу не случалось встречать. У него были светлые белокурые волосы, длинная густая борода, замечательно правильные черты и большие серые глаза; в жизнь свою не видел человека красивее его. Мне почему-то показалось, что он похож на древнего скандинава. Положим, что древних викингов я никогда не видывал, но я помню, что видел однажды картинку, на которой были нарисованы эти самые господа – что-то вроде Конана-варвара. Они пили из огромных рогов, и у них были татуировки и длинные волосы, развевающиеся по плечам. Когда я взглянул на Тарзана, сидящего на подоконнике, мне сейчас же пришло в голову, что если бы он отрастил волосы подлиннее да надел стальную кольчугу на свою богатырскую грудь, дай ему только боевой топор и щит, – то хоть сейчас пиши с него эту самую картину. И ведь поди ж ты, какое чудо! Потом я узнал, что сэр Джон Клейтон, лорд Грейсток – был в самом деле датчанин по происхождению. Известно, что некогда викинги хозяйничали на нашем славном острове, и там, в родовом замке Грейстоков, жил сам Рагнар Лодброк. Понятно, что викинги завоевали тогда не только всю Англию, но и яйцеклетку кроткой саксонской леди атаковали так же миллионы норманнских сперматозоидов конунга Лодброка.
- Отчего же вы так решили, сэр Джон, - спросил я его. – Вы видимо ещё не имели удовольствия словить кайфа от афганской шмали, раз так рассуждаете.
- Отнюдь, - ответил он. – Не спорю, в афганке есть свои преимущества, но в нашей, более насыщенный букет. Это знаете ли, лирика Рэмбо, опера Джузеппе Верди и Телепузики Би-Би-Си в одном флаконе.
- Но позвольте, - не согласился я. – Я оперу и балет не люблю, стихов тоже не читаю, а с Телепузиков содрал бы шкуру и сшил бы из них себе тапочки. Но это не означает, что африканка хуже афганки. Просто вам по вкусу этот сорт, мне же ближе иной.
- Вы правы, о вкусах не спорят, - ответил он печально. – Просто, когда я курю Африку, я опять начинаю вспоминать Тику. Я снова вижу, как она разлеглась томной позе в тени тропического леса.
- Кто это, Тика? – спросил я.
- Ох, - вздохнул сэр Джон. – Это моя самая первая и чистая любовь. Вы верите в любовь, мистер Квотермейн?
- Ну, - замялся я, - как вам сказать? Я допускаю, что она есть, однако, мне не довелось с ней познакомиться близко. В тех местах, где мне приходилось побывать, любовь не водится.
- Любовь есть везде, мистер Квотермейн. Она повсюду.
- Может и так, но смею вас заверить, что приходит она не ко всем. У неё тоже есть свои предпочтения. Эта вертихвостка, та ещё штучка, я видел парней, которые сходили из-за неё с ума. Вешались и стрелялись на дуэлях.
- Да, это так. Я и сам чуть было не погиб из-за неё однажды. Это была всепоглощающая страсть. Собственно, из-за неё я тут и оказался.
- Вот как! – мне стало нестерпимо интересно. - Простите моё любопытство, сэр Джон, но не могли бы вы, если вас не затруднит, поведать вашу историю любви? Уверен, что ваша дама сердца не будет против осторожного рассказа об этом, ведь леди Джейн очень привлекательная женщина.
- Думаю, она бы весьма огорчилась, мистер Квотермейн, узнав именно эту историю обо мне.
- Ах, - я прямо почувствовал, насколько это был деликатный случай. И в мыслях тут же представилась некая тайная мадам Тика. Возможно, она была горячей испанкой или итальянкой с томной грудью.
- Да, да, да, мистер Квотермейн. Но в свою защиту скажу, что она была задолго до леди Джейн. Ведь, как я уже сказал, Тика была первая.
- Ах, вот оно что! – почему-то обрадовался я. Леди Джейн мне была действительно глубоко симпатична. – Тогда прошу вас, расскажите, пожалуйста. Обещаю молчать, как рыба.
- Что ж, извольте, - сэр Джон взглянул в окно. – Поскольку в этом заведении все чокнутые, думаю, мне можно не опасаться этого рассказа перед вами. Но надеюсь так же на ваше, если не понимание, то хотя бы сочувствие к этому весьма интимному эпизоду из моей прошлой жизни.
- Можете на меня рассчитывать, сэр, - ответил я, и приготовился.
Немного погодя, он начал:
- Это было весной. В ту весну она была особенно обольстительна и женственно прекрасна! Той особой, невыразимой прелестью, силу которой я стал смутно постигать в тот чудесный день. Мы выросли вместе, и много лет проводили бок о бок, как друзья. Но если в детстве мы были просто товарищами в детских играх, то теперь Тика стала другой, хотя всё так же любила пошалить и подурачиться. Вокруг нас были наши сверстники, которые стали угрюмыми и мрачными, но мы, казалось, всё ещё оставались детьми. Из всех былых друзей, только она – сохранила ту природную живость и детскую игривость, которые мне нравились. Возможно, этим обстоятельством и было вызвано моё растущее влечение к ней. В тот момент, когда я увидел её уже не как подругу, я в первый раз в жизни обратил внимание на ее красоту. Никогда я об этом раньше не думал. Прежде, играя с нею в догонялки или прятки, я, как и все дети, восхищался лишь ее ловкостью и быстротой в беге, ее уменьем прятаться, но теперь всё было иначе. Эта внезапно отрывшаяся красота Тики повергла меня в уныние. Я с завистью стал глядеть на её мягкую красивую шерсть, покрывавшую ее тело…
- Что? Какая шерсть?! Откуда шерсть? – воскликнул я.
- Ну, как же, мистер Квотермейн? Ведь Тика обезьяна, а обезьяны все с шерстью.
- Да, да, да, я совсем забыл, что вы из племени диких обезьян, - сказал я огорчённо, что, по всей видимости, было хорошо заметно. Но меня это нисколько не волновало, я снова увидел перед собой больного придурка, а не английского лорда.
- Понимаю, - ответил он. – Это вас шокировало. Вам трудно представить, что я младенцем сосал грудь отвратительной, волосатой обезьяны, и что со времени смерти моих истинных родителей в хижине на далекой окраине джунглей, у меня не было других друзей, кроме упрямых самцов и злых самок из племени гигантских обезьян Керчака. И вам невыносимо дико думать, что сын утончённой леди и английского аристократа мог страстно полюбить безобразную обезьяну.
- Так и есть, сэр. Это отвратительно! – заявил я. – Это низко и недостойно звания человека.
- Человека? А как же «возлюби ближнего своего», мистер Квотермейн? Ведь я не был человеком на тот момент, я был зверем. Я не знал тайны своего происхождения, да если б и знал, я бы этого не всё равно понял. Для обезьян я был лысым уродом, недоразвитым ублюдком, и никто не воспринимал меня, как полноценного члена племени. Из-за этого я ненавидел свою собственную, гладкую кожу. Я ненавидел себя целиком всей силой своей души. Долгие годы я лелеял мечту, что со временем моя кожа обрастет волосами и покроется шерстью, как у всех обезьян в стае, но с годами надежды становилось всё меньше. Я даже ходить пытался, как они, ковыляя на полусогнутых ногах, и бегая на четырёх конечностях, но человеческая природа брала своё. При всех своих недостатках и достоинствах я всё равно себя чувствовал уродом, которого никто и никогда не полюбит. Особенно это чувствуешь в тот самый период, когда другие начинают вступать во взрослую жизнь. Я видел, как другие могут, а я нет. Вы понимаете это, мистер Квотермейн?
- Думаю, да, - извиняясь, ответил я.
- Но Тика была другой. У неё были большие зубы, хоть и не такие крупные, как у самцов, были во сто крат больше и красивее моих собственных крохотных зубов. А ее морщинистый лоб, ее широкий, плоский нос, а ее рот! Она была королевой красоты. И я мог ценить и любить только эту красоту, потому что другой, человеческой, я попросту не знал. Я вообще не знал, что существуют такие же, как я. Это потом я обнаружил скелеты своих настоящих родителей. Увидел фотографии, рисунки и непонятные вещи. Кала, моя обезьяня мать, открыла мне потом тайну происхождения, и показала ту заросшую хижину на ветвях, но в силу своей дикости мне было ещё трудно сообразить, что к чему. Возможно, думал я, было другое племя, и в живых, благодаря Кале, остался только я. На что ещё мне было рассчитывать, мистер Квотермейн? Один в джунглях, отличный ото всех настолько, что единственным человеком для меня в этом царстве зверей, оказалась страшная и волосатая обезьяна. И вдруг появилась Тика, которая тоже смотрела на меня, как на равного. В тот солнечный полдень, когда я любовался ею, показалась на лужайке еще одна обезьяна - Тог. Это был молодой самец, который тоже положил на неё глаз. Он неуклюже топтался по сырой траве почти на одном и том же месте. Чтобы вы знали, мистер Квотермейн, ухаживания среди взрослых шимпанзе почти всегда инициируются самцом. Тог встал от Тики на небольшом расстоянии, примерно в десяти метрах от неё. Потом присел с прямой спиной и широко расставил широко ноги, чтобы его эрекцию было легко заметить. Его длинный и тонкий пенис розового цвета, было хорошо видно на фоне темной шерсти. Тика как бы не обращала на это внимания, но Тог прекрасно знал, что она видит его стоячий член и наблюдает. Он стал быстро подергивать им вниз и вверх, чем еще больше привлёк внимание Тики. Во время демонстрации своей залупы, Тог упёрся себе руками в спину, и, имитируя половой акт, показывал, таким образом, что он сделает с Тикой. Я наблюдал за этим сверху, сидя на дереве, и с каждой минутой ярость наполняла меня. Я наблюдал не только за Тогом, но мне также было интересно, как поведёт себя Тика. Между тем, моя возлюбленная отвернулась от него спиной. Тогда он стал привлекать внимание мягкими похрюкиваниями, но Тика не реагировала. Тог начал бросать в неё камешки, топать ногами по земле и бить по ветви дерева, на котором сидел я. Создавал любой шум, чтобы она вновь посмотрела на его стручок. Вдруг Тика всё же сдалась и бросила взгляд в его сторону, Тог тут же раскрыл руки и развёл их перед собой в приглашающем жесте. Ах, мистер Квотермейн, знали бы вы, как стучало моё сердце. Что-то необъяснимое творилось со мной, и я не знал что. Но дальше я готов был лопнуть или разорваться то ли от гнева, то ли от досады, ведь Тика приняла приглашение. Она припала к земле, так что, когда он подошёл к ней вплотную, её набухшие гениталии оказывались между его ног. Я и опомниться не успел, как он её оприходовал. Надо признать, что Тог оказался джентльменом, он взял её за плечи, осторожно воткнул в нее свой пенис, и менее, чем за четверть минуты, буквально в нескольких глубоких и мощных толчках, справил свою нужду. При этом она неистово издавала высокий крик, изредка поворачивая голову, чтобы посмотреть на Тога. Вы знаете, мистер Квотермейн, что эти крики не следствие оргазма, а элемент тщательного расчёта самки?
- Помилуйте, мистер Тарзан, откуда же мне знать, отчего орут обезьяны? Особенно в таком чувствительном деле.
- Да, действительно. Прошу прощения, мистер Квотермейн. Дело в том, что самцы обычно склонны убивать всех детенышей, которых считают чужими. А считают так потому, что перед каждым зачатием самки совокупляются с максимально возможным количеством самцов, чтобы запутать их в решении отцовства.
- Во дают! – воскликнул я. – Хитрожопые макаки, оказывается даже есть среди обезьян!
Тарзан посмотрел на меня с укоризною, видимо, это прозвучало для него слишком не по-джентльменски. Но мы колледжей не оканчивали, так что грубое словцо среди нашего брата не редкость. Впрочем, и сам лорд Грейсток в академиях не учился, если он действительно произошёл от обезьяны. Я как-то не склонен считать, что хорошие манеры можно приобрести за год-два после длительного проживания в джунглях. Но изъяснялся он, как подобает его имени и положению, что ставило под сомнение всё его дутое тарзанство. Просто он, как-то не правильно свихнулся, не в ту, так сказать, сторону. А может быть симулировал свою любовь к обезьянам, чтобы спастись, например, от разорения. Признают его долговые расписки недействительными, и снова обратится в нормальный человеческий образ. Честно говоря, я верил и не верил ему одновременно. Уж больно правдоподобно он рассказал об «уродстве» и «любви к ближнему» в обществе. С другой стороны, если всё принять за какую-то метафору, то он превосходно отобразил все пороки нашего мира, но что с того? Да, мы жестоки по отношению к тем, кого считаем нас не достойными, как например, китайцев, зулусов или тех же ирландцев с бурами. Однако и сами варвары ничем ни лучше, та же история с равноправием и превосходством одних над другими. Те же уловки и та же классовая борьба за выживание, как у кричащих самок обезьян. Все преследуют одну и ту же цель – залезть на ступень повыше в пищевой цепи и не быть съеденным. А может, он вообще зоофил, и прикидывался борцом за природу. Ну, знаете все эти зелёные сторонники защиты окружающей среды и всё такое прочее. В Дании, на родине того же Рагнара Лодброка вообще есть публичные дома, где в качестве шлюх выступают животные. Ослы, лошадки, собаки и аквариумные рыбки. Вопрос только в том, что одни любят любить, а другие даже объяснить не могут, за что их так любят? Уж лучше бы и не любили вовсе, а то с этим «возлюби ближнего своего» уже во все щели залезли. Любят и любят, аж жить становится не в радость. Всё-таки совесть надо иметь, а не лезть со своей любовью, куда их не просят. Опять же, вот лев жрёт антилопу. Ведь и он тоже по зову любви ко всем лезет, пожрать-то у нас всякая сволочь хорошо любит, и что ж тогда ему бедному, не любить что ли? Как-то оно всё запутанно получается: люби, но не чревоугодствуй, жри, но не прелюбодействуй, живи, но не живи как-то. Странно. Об этом и сказал я сэру Тарзану, мол, как так, делай, но не делай.
- Просто, - ответил он. – Во всём мера нужна. Золотая середина.
- Да, но где она, эта мера? Вот, положим, сегодня я съел свой кусок и наелся. Больше я жрать не хочу. То есть мне хватило. Однако на завтра у меня ничего не осталось. Значит одного куска мне мало для жизни, надо подумать и про следующий день, и на неделю, и на год, и на всю жизнь заранее! Выходит моя мера будет, ну, очень большая. А ещё мне надо подумать про издержки, ведь всякое бывает. Может мой кусок горьким оказаться, может, пропадёт по дороге, может его свистнут, а может, что количество едоков увеличится, тогда как? Значит, моя мера увеличивается кратно, если позаботиться о золотом запасе, не так ли, мистер Тарзан?
- А вы не пробовали жить одним днём, мистер Квотермейн? – сказал он. – В джунглях мы обычно так и делали. Завтра будет завтра, а жить надо сегодня.
- Как это одним днём? – удивился я. – А если я завтра заболею и не смогу выйти на работу, кто ж мне стакан воды поднесёт?
- А коллектив на что? Разве товарищи не помогут в тяжкую минуту? Ну, конечно, если вы закоренелый эгоист-одиночка, как какой-нибудь кот Васька, то воды вам точно никто не принесёт. Придётся через силу на водопой идти, а там и зверь может поджидать, вроде гиены или стервятника. Это вы сами всё, мистер Квотермейн, решаете. С народом вы или без.
- Вы коммунист что ли, сэр Джон?
- Нет. Я за солидарность и дружбу всех трудящихся. Разве плохо дружить?
- С кем дружить-то? С людоедами? – не понял я.
- С ближними. Не думаю, что людоед вам друг, брат и товарищ.
- Гусь свинье не товарищ, это я понимаю, а вот как быть со своими, которые ближние и тоже не прочь вам ногу оттяпать, а?
- В старину таких изгоняли. Да и среди зверей такой обычай есть. Один в поле не воин, сами знаете. Худшая казнь для существа социального. Людоеды же не могут жить промеж собой в дружбе и согласии, ибо сожрут скоро друг друга. Поэтому они и живут в вечном одиночестве и на отшибе от остальных. Но рядышком от кормовой базы. Так около антилоп завсегда тигр прячется или другой какой паразит.
- По-вашему тигр паразит?
- Да.
- А человек? Ведь он пострашнее тигра будет.
- А человек ещё хуже паразита. Хуже некуда.
- Стало быть, его и грохнуть не жалко?
- А никто и не обидится, мистер Квотермейн. С чего вы решили, что человек такая уж важная тварь в природе? Он ведь не только всё в округе пожирает, но и самого себя с превеликою охотою жрёт. Человек человеку волк, не так ли, мистер Квотермейн?
- Так. Но ведь не все же.
- Вы из каких будете? Скольких вы уже убили?
- Я?
- Вы.
- Много.
- И как вы считаете, вы заслуживаете пули?
- Я? Нет!
- Отчего же?
- Я делал всё, чтобы выжить, а это самая первая заповедь всего живого на планете. Тех, кого я убил, хотели убить меня, поэтому им не повезло.
- И это правильно, по-вашему?
- Нет.
- Тогда зачем вам неправильная жизнь, если вы не живёте, а выживаете?
- Это не нам решать, кому жить, а кому не стоит. Я родился, значит, так было угодно.
- Кому?
- Богу.
- Ха-ха-ха! – я впервые услышал его смех. И скажу по-совести, мне понравилось, как он смеётся. – Что за чушь, право?! Вы такой хваткий за жизнь, который убьёт любого, кто встанет на вашем пути, ещё верите в бога?! Зачем он вам, если вы без него неплохо справляетесь?
- Для порядка, - ответил я. – Да, именно для закона и порядка.
- Так нет у вас никакого закона и порядка, ибо это, где всё решает случай, не порядок! Власть, деньги, связи, должность, винтовка, бумага с печатью, это всё не порядок. Это, мой чокнутый друг, лицензия на свой кусок. На убийство и грабёж. Закон должен быть безжалостен для всех, как приход смерти, но у вас нет такого закона, поэтому и порядка нет, вот в чём проблема. Вы даже не можете поделить поровну, потому что заслуги одного ставите ниже другого. В семье, где все вносят посильную лепту в общее дело, не может быть кто-то лучше остальных, потому что нельзя сравнить детей, женщин и мужчин по одному лекалу. Они разнятся по сути и предназначению, но они суть одного целого. И настоящий родитель никогда не обворует своих близких. Наоборот, отдаст последнее. Но государства, фирмы, предприятия и прочие совместные хозяйства, строятся на правах исключительного неравенства, хотя работают в одной упряжке. По факту, без уважения и доверия друг к другу и с разными целями. Поэтому все империи рушатся, а предприятия банкротятся. Намного прочнее семейный бизнес, но это чёртово неравенство и право старшинства всё равно вечно всё губит.
- По-вашему, сэр Джон, президент компании должен получать, как простой грузчик?
- Именно так. Не его вина в том, что он малообразован и не пригоден на руководящую должность, но его заслуга в том, что все идут на работу по чистым улицам. Он заслужил почёт и уважение за это не хуже президента компании. Он внёс посильную лепту в общее дело. Людям всё-таки лучше живётся оттого, что улицы чистые, мистер Квотермейн. Ровно так же, как и жить в достатке.
- И всё-таки, вы коммунист.
- Если то, что я говорю, называется коммунизмом, то я согласен быть коммунистом. Будь, по-вашему. Однако я не уверен, что у них равная оплата труда. Скорее и там есть низкопоклонство перед власть имущими.
- Всё же человек не может быть одинаков и равен всем остальным.
- О каком равенстве вы говорите? Я вот о равенстве в достатке, а вы? Когда есть достаток, то нет причин ссорится из-за нехватки. Одинаковый доход всех полезных участников общего дела, как раз гарантирует этот достаток и стабильность.
- Но ведь те, кто больше рискует, должны и иметь больше.
- С чего вы это взяли? Рискуют все, ибо организм один. Не может не рисковать рука, когда рискуют головой. Обычно это так работает.
- М-да, что-то утопическое вы говорите, мистер Тарзан. Неужто у ваших шимпанзе всё именно так и устроено?
- Увы, в той среде обитания всё регулирует природа, а не разум. Но даже там вожаки не берут сверх того, что могут проглотить. А вы в курсе, что в отличие от шимпанзе, в социальном устройстве горилл единственный альфа-самец оплодотворяет столько самок, сколько захочет?
- Нет, конечно.
- Казалось бы, царь на троне, иерархия и всё такое. Однако у этих горилл маленькие яички, а пенис вообще не превышает трёх сантиметров, и всё из-за отсутствия конкуренции и большой нужды в сперме.
- Не у всех же на первом месте стоит ху…, простите, пенис.
- Вы не поняли, мистер Квотермейн, одной из самых главных проблем горилл является вымирание. Они находятся на грани полного исчезновения, понимаете? Такой способ существования, как иерархия, ведёт к исчезновению всей популяции видов. А вот пенис шимпанзе имеет кератиновые шипы, предназначенные для временного травмирования самок во время спаривания, чтобы на время задержать ее от спаривания с другими самцами.
- Так вот чего они орут во время секса, а то вы мне тут хитрый расчёт понарассказывали, ха-ха! А я и уши развесил.
- Так не все самки орут, мистер Квотермейн, а лишь некоторые. Всё почти, как и у людей. Между прочим, учёные  обнаружили доказательства того, что древние люди когда-то тоже имели шипы на своих пенисах, но потом всё изменилось. Наши женщины не особо бежали спариваться, вот он и вырос, чтобы привлекать их к сладким утехам, а шипы ради этого отвалились, аккурат на восьмое марта. Пенис человека стал гладким и одним из крупнейших среди всех приматов в мире.
- Ха-ха-ха! Чего только учёные не придумают в своих лабораториях, - сказал я. – Хотя грудь наших женщин тоже весьма округлее и приятнее на вид, чем у мартышек.
- И на ощупь тоже, мистер Квотермейн. Вы уж мне поверьте.
- Охотно, сэр. Даже очень охотно верю. Я правильно понимаю, что вы это… как бы Тику того?
- Если вам угодно знать, был ли у меня секс с обезьяной, то отвечу положительно: да, был. И не один раз.
У меня в этот момент что-то из рук выпало, но я не заметил. Да, я допускаю, что первобытные люди ничем не брезговали, но сэр Джон всё-таки не первобытный кретин. Как-то не умещался он в моей голове в обнимку с обезьяной.
- Я всегда дружил с Тогом. В детстве мы играли и резвились вместе. Много часов подряд проводили у воды, лежа рядом, готовились схватить рыбу, как только эта осторожная и скользкая обитательница темной пучины показывалась на водной поверхности. Но Тог уже не был той резвой и веселой обезьяной, что прежде. При виде его оскаленной пасти и гигантских клыков, нельзя было и предположить, что он когда-то играл с бабочками, барахтался и валялся на зыбком торфе вместе со мной. Теперь это был огромный угрюмый самец, мрачный и вечно огрызающийся. Но со мной он никогда не ссорился. Когда я подкрался к ним, они уже закончили. Тика приподнялась и взглянула на меня, а я оскалив зубы издал свирепое рычанье, которое само почему-то вырвалось из моей груди.
Я представил этого викинга без штанов, и мне действительно стало страшно. Он мог убить без особого на то усилия голыми руками. И даже одной левой.
- Тог повернулся с налитыми кровью глазами, - продолжал он. – А Тика привстала и ласково почесала Тога за ухом. Я был просто потрясён. В этот же миг я почувствовал, что Тика для меня была уже не прежней подругой из детских лет, а самой настоящей самкой. Вещью, из-за которой я готов был драться не только с Тогом, но со всеми, кто посягнул бы на неё. Согнувшись, и напружинив свои мускулы, я подвигался все ближе и ближе к Тогу. Я не спускал с Тога глаз и оглашал воздух грозным глухим рычаньем. Тог как будто только этого и ждал. Он поднялся тотчас же на ноги, и так же оскалив свои острые клыки, и ощетинив шерсть, зарычал и попёр на меня. Привлеченные нашим сердитым рычанием, на нас с любопытством взглянули другие обезьяны, которые были поблизости. Хотя, мистер Квотермейн, и без особого интереса. Обычное дело, когда самцы дерутся из-за самки. Если наши женщины хотя бы испытывают трепет и восторг из-за этого, то обезьянам решительно наплевать, кто победит и кто кого, в конце концов, поставит раком. Драка из-за какой-то там Тики или Нумы, лишь на немного разнообразит монотонную скучную жизнь джунглей, вот и всё. Тут не увидишь толпу болельщиков, как на рыцарских турнирах или во время боя Рокки Бальбоа с Аполло Кридом.
- Я бы посмотрел на вас, сэр Джон, - улыбнулся я.
- И за кого бы вы стали болеть?
- За вас, вы же человек, а не обезьяна. Но, признаться, я бы не поставил на вас ни единого доллара.
- Да. Вступить с самцом обезьяны, которая сильнее и пронырливее вас раза в четыре, это безумие. Но я не сказал вам, что у меня к тому времени уже был отцовский нож, который я нашёл в его хижине. Я научился им достаточно ловко орудовать и сообразил, какое преимущество он мне даёт перед всеми животными в джунглях. Это была великая находка. Я догадался, как и куда надо бить, если ты стоишь один на один с грозным хищником лицом к лицу.
- О, тогда это другое дело! – воскликнул я. – Ставлю на вас всю двадцатку.
- Благодарствую, - улыбнулся человек-обезьяна. - Своим крохотным умом Тог давно уже успел проникнуться безграничным уважением к моему блестящему и острому металлическому клинку. Этим оружием я уже убил Тублата, своего свирепого приемного отца, и Болгани-гориллу. Тог знал это, и держался настороже, обходя меня кругом и готовясь к нападению. Помимо ножа, у меня через плечо была перекинута ещё и веревка, которую я сам свил из трав. Этому ремеслу я тоже научился у отца. В его хижине были такие верёвки, и расплетая и заплетая их обратно освоил эту технику, которая здорова пригодилась мне в жизни там.
- По сути, сэр Джон, благодаря этому вы превратились из обезьяны в человека. Всё же гены берут своё. И ваш мозг не закупорился, как улитка в ракушке.
- Не думаю, мистер Квотермейн, что вы правы на счёт моего мозга и ген, но что касается перехода из примата в человека, я совершенно с вами согласен. Когда я пытался научить обезьян плести верёвки, они не могли сдвинуться ни на йоту даже в сплетении узла. Хотя в Лондоне мне рассказывали, что некоторые орангутанги могут завязывать узлы, но в джунглях я такого не встречал. Не знаю. Ничего не могу по этому поводу сказать. Я видел только, как в их руках любой оказавшийся человеческий предмет, становился бесполезным. У них даже умение раскалывать орехи камнем не приходит с молоком матери. Да, некоторые молодые обезьяны учатся этому, но обучение протекает долго и чертовски мучительно. Из этого я сделал вывод, что человек не мог произойти от обезьяны, кто бы что бы ни говорил. Допускаю обратный процесс, из человека в обезьяну, но и это весьма сомнительно. Как бы мы ни старались, а густой шерстью не зарастём, в нас нет таких хромосом, которые бы не делали людей плешивыми. Что касается схожести ДНК на 95-98%, то у человека такая же похожесть с крысой, но мы не крысы. Межвидовое скрещивание практически не даёт никаких результатов, если не считать мулов, которые не могут дать потомство. Значит, дело не в схожести ДНК, а в том, как все эти клетки, микробы и атомы могут упаковаться в единое целое. Создать жизнь – это всё-таки не похлёбку сварить из разных ингредиентов.
- Согласен.
- Впрочем, я отвлёкся. Так мы, рыча, и топтались на одном месте, пока уставшая ждать боя Тика, не стала нас обоих обзывать трусами и дураками.
- Что? Прямо так и сказала? – изумился я.
- Да, прямо так и сказала. У обезьян свой язык. Тика стала корчить рожи и смеяться над нами, кидая в нас ветки и камни.
- О, это так похоже на паршивое выступление артистов в каком-нибудь занюханном театре, - сказал я. – Там тоже помидорами и яйцами забрасывают.
- Да, так и есть. Но спящие и безразличные до сих пор обезьяны вдруг очнулись, и стали собираться вокруг нас и ржать, Тог пришел в ярость. Он тут же ринулся вперед, но я быстро отскочил в сторону и увернулся от удара. Затем, как ниндзя, отпрыгнув назад, я приготовился к нападению. Секунда и мой охотничий нож сверкнул высоко над его головой, и, подскочив к Тогу, я нанёс ему сильный удар в шею. Кровь брызнула на кого-то из зрителей, попало и на меня, что и привело Тику в дикий восторг. Она радовалась, как макака, что нашего общего друга я пырнул ножом. Вид красной крови, капнувшей на траву, её очень сильно возбудил. Тог же пощупал кровавую дыру у себя на шее и разозлился ещё больше. Рана была глубокой, и это уже предвещало мне победу. А Тика гордо оборачивалась, чтобы убедиться в том, что и другие обезьяны были свидетельницами её торжества. Ну, как же, ведь из-за неё же началось это кровавое шоу. Но концерт окончился. С яростным рёвом отпрянул раненый Тог и качаясь пошёл к дереву. Ему стоило бы тогда взглянуть наверх, и он бы увидел притаившегося в листьях зверя с блестящей шерстью и отвратительными желтыми глазами, плотоядно разглядывающего его. Но Тогу было совершенно не до этого. Он остановился. На его губах показалась пена, стекавшая из раскрытой пасти на траву. Истекая кровью из сонной артерии, Тог стоял с опущенной головой, готовый вот-вот рухнуть и потерять сознание навсегда. Он был уже не жилец. Но вдруг раздался свирепый рев пантеры, и тотчас же с дерева на Тога свалилась смерть. Крича и визжа, все ополоумевшие от страха обезьяны принялись бежать. Я тоже. От такого скрытного и внезапного врага ещё никому не удавалось спастись, мистер Квотермейн.
- Понимаю.
- Несколько мгновений пантера простояла на месте, сверкающими глазами глядя на бежавших от неё трусливых обезьян. Затем с отчаянным рёвом она повернулась кругом, схватила клыками за шею Тога, и скрылась вместе с ним в таинственном лабиринте джунглей.
- Прощай Тог, - сказал я.
- Прощай Тог, - повторил сэр Джон.
- А что Тика, мистер Тарзан?
- Через полчаса Тика подошла ко мне, и присевши, приготовилась к совокуплению.
- Вы сказали, что оказались здесь из-за неё, но как?
- О, всё просто. Я увидел её в лондонском зоопарке, и от нахлынувших чувств, бросился спасать её. Орал, швырялся, и ломал стальные прутья. Потом стук по голове, и вот я здесь. Как видите, всё до безобразия бессмысленно и просто, мистер Квотермейн. Джейн выкупила её и, пока я был тут, отправила Тику обратно в Африку.
- Уверен, вы здесь ненадолго.
- Да, вы правы. Завтра я выйду. Джейн уже всё уладила.
- Позвольте последний вопрос, так какая любовь в вас сильнее, та или эта?
Он подумал немного и ответил:
- Я не знаю, чего во мне больше, мистер Квотермейн, человеческого или звериного? Но я вырос в джунглях, и меня вырастила мать-обезьяна. Возможно, я покину Лондон, как только закончится моё здесь очеловечивание. Однако и в джунглях у меня нет больше дома, вот в чём штука, мистер Квотермейн.
- Боюсь, что, когда вы очеловечитесь окончательно, вашим домом