Оруженосец - 2

На перекрёстке, где Кованая улица упиралась в спуск к Рыбному рынку, господин Ингвар натянул поводья. Гром недовольно всхрапнул, мотая головой. С его морды срывались капли дождя. Господин повернулся в седле, насколько позволяла его тучная фигура, и уставился на меня своим единственным здоровым глазом. Второй, заплывший синевой, делал его взгляд особенно зловещим.

— Значит так, щенок, — произнёс он, и голос его перекрыл шум дождя. — Я сейчас еду в казармы, собирать людей. А ты отправишься к лечебнице.

Я опешил.

— К лечебнице? Господин, я бы лучше с вами…

— Ты со мной нахрен не нужен, — оборвал он. — Что ты там делать будешь? Под ногами путаться? А мне надо знать, что творится у лекарей. Что они видят, что говорят, чем пердят. Ты у нас шалопай ушлый, везде пролезешь, всё разнюхаешь. Иди, смотри, слушай. Потом доложишь.

Я хотел возразить, сказать, что в лечебнице сейчас, наверное, небезопасно, что там заражённые, о которых на Совете такое говорили, что у меня до сих пор мурашки по спине. Но Ингвар уже отворачивался, поправляя накидку.

— Господин, может, всё-таки…

— Я сказал! — рыкнул он, и Гром под ним переступил с ноги на ногу. — Выполнять, болван! И без оружия не вздумай соваться. Хоть кинжал возьми, дурья башка. Всё, проваливай.

Он тронул коня пятками и зацокал копытами по мокрой брусчатке в сторону казарм.

Я смотрел ему вслед. Широкая спина господина, обтянутая промокшей накидкой, покачивалась в седле, как бочка на палубе в качку. Гром цокал копытами уверенно, мощно, и каждый удар подков о камень отдавался в моей похмельной голове. Ингвар ни разу не обернулся. Он никогда не оборачивался, когда отдавал приказ. Для него всё было просто. Сказал, значит, будет исполнено. А если не будет, то получишь по шее. Или по другому месту. Он бил крепко, рука у него была тяжёлая, как у кузнеца. Однажды он влепил мне затрещину за то, что я не почистил его нагрудник от грязи после тренировки. Я потом три дня ходил с перекошенной шеей и не мог повернуть голову направо.

Но сейчас дело было не в затрещинах. Он посылал меня к лечебнице. Туда, где лежали люди с серыми лицами и мёртвыми глазами. Люди, которые кусались и рычали, как бешеные собаки. Люди, которые умирали и вставали снова. Меня, пьянчугу и шалопая, у которого из оружия только кинжал, да и тот толком использовать не умею. Но спорить с господином было бесполезнее, чем спорить с дождём.

Вздохнув, я развернулся и зашагал обратно к дому. Кинжал. Точно. После всего, что я услышал в Гремящем Чертоге, мысль о том, чтобы бродить по Нижнему городу с голыми руками, мне категорически не нравилась.

В доме господина было тихо и сумрачно. Я взбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, и юркнул в свою каморку под самой крышей. Крошечная комнатушка с покатым потолком, узкой койкой и сундуком у стены. Из окна, затянутого мутным бычьим пузырём, сочился серый свет. Я откинул крышку сундука и порылся в тряпье. Нащупал холодную рукоять. Кинжал был простой, без украшений, с лезвием длиной в ладонь, но острым, как бритва. Я его всегда держал в порядке, сам точил о камень у конюшни. Ножны из потемневшей кожи я засунул за пояс, под рубаху, так, чтобы можно было быстро выхватить.

Взгляд упал на топор. Небольшой, одноручный, с широким лезвием и крюком на обухе. Висел он на стене, на вбитом в щель между камнями колышке. Я потянулся к нему, но тут же отдёрнул руку. Таскаться с топором по городу не хотелось. Тяжёлый, неудобный, будет бить по ноге при ходьбе, цепляться за прохожих. К тому же, если стражники увидят вооружённого простолюдина, могут и прихватить для выяснения. Кинжала достаточно. Так я себя убеждал, хотя в животе предательски холодело.

Я спустился на первый этаж. По дороге я прошёл мимо двери в кладовую. Она была приоткрыта, и из-за неё тянуло запахом сушёных трав, вяленого мяса и чего-то кислого, может быть, квашеной капусты. Заглянул внутрь. Полки, от пола до потолка, были заставлены глиняными горшками, бочонками и мешками. На крюках висели связки чеснока, пучки укропа и мяты, перевязанные бечёвкой. В углу стояла большая бочка с солониной, крышка которой была сдвинута набок. На полу, у самого порога, сидела мышь и деловито грызла какой-то корнеплод, выкатившийся из мешка. Увидев меня, она метнулась под полку и исчезла.

Я потянулся к бочке с солониной, но вовремя одёрнул руку. Марта считала каждый кусок в этом доме и знала содержимое каждого горшка наизусть. Если я стащу хоть ломтик, она учует пропажу, как гончая учует зайца. И тогда мне достанется так, что я пожалею, что вообще родился на свет.

Из кухни доносился звон посуды, бормотание кухарки и скрип скамьи. Пахло варёной репой и чем-то мясным. Желудок мой отозвался голодным урчанием, напоминая, что утренняя похлёбка была жидкой и давно переварилась.

Я направился на голоса. Заглянул туда. Там находились все. Кухарка мешала что-то в большом котле, подвешенном над очагом. Пахло варёной репой и бараниной. Старая Марта восседала на скамье, словно наседка на яйцах, и штопала прореху в рубахе господина, ворча себе под нос про «беспутных мужиков, которые всю одёжу изводят».

А у окна стояла Агнесс. Она перебирала сушёные травы, раскладывая их по холщовым мешочкам. Увидев меня, она тут же расплылась в улыбке, обнажив чёрную дыру на месте зуба. Глаза её блестели озорно и призывно.

— Господин оруженосец вернулся, — пропела она. — Мокрый, как мышь в кадке. Может, обсушиться желаете? У меня в каморке тепло, там очаг топится.

Я шагнул к ней, чувствуя, как привычная волна дурашливой удали поднимается изнутри.

— С тобой, Агнесс, я и в мокрой рубахе согреюсь, — ответил я, понижая голос и глядя ей прямо в глаза.

Она хихикнула, прикрывая рот ладошкой, и её щёки заалели.

— Ах, бесстыдник, всё бы вам шутить…

— А ну цыц! — рявкнула Марта, и иголка в её руке замерла. — Агнесс, займись делом, бездельница! А ты, охальник, чего припёрся? Опять жрать? Или, может, рассказать чего хочешь?

Она уставилась на меня своим колючим взглядом.

— Чего у короля-то было? Чего господа собирали? Весь город гудит, как улей, а мы тут сидим, ничего не знаем. Говорят, чума в порту? Или что похуже?

Я неопределённо промычал что-то нечленораздельное, сделав вид, что у меня полон рот. Схватил со стола добрый ломоть жёлтого сыра, пахнущего остро и пряно.

— Ах ты ж вор! — взвизгнула кухарка, оборачиваясь от котла и замахиваясь на меня поварёшкой. — Сыр казённый! Для господина припасён! Марта, скажи ему!

Но я уже выскользнул из кухни, подальше от их криков и расспросов. За спиной раздавался возмущённый голос кухарки, честившей меня и мою мать до седьмого колена, и ворчание Марты. И лишь звонкий смешок Агнесс провожал меня до самой входной двери.

А у самой двери я столкнулся с горбатым Томасом. Конюший выходил из-за угла, волоча за собой тяжёлое седло, которое только что снял с одного из мерринов для просушки. Увидев меня, он остановился, поставил седло на пол и выпрямился, насколько позволяла его кривая спина.

— Куда намылился-то? — спросил он хриплым голосом, щуря подслеповатые глаза.

Томас был невысокий, сухой старик с огромным горбом и длинными, жилистыми руками. Лицо его, вечно обветренное, покрывала сетка мелких морщин, а на лбу красовался застарелый шрам от лошадиного копыта, полученный ещё в молодости. Говорили, что когда-то он был лучшим наездником в конюшне старого барона, но упал с жеребца на скачках, сломал спину и остался горбатым на всю жизнь. Господин Ингвар подобрал его, как подобрал и меня, из жалости или из привычки окружать себя увечными и никчёмными людьми.

— К лечебнице, — ответил я, натягивая капюшон. — Господин велел.

Томас нахмурился. Его пальцы, узловатые и шершавые, нервно сжали ремень седла.

— К лечебнице, говоришь? — переспросил он. — Туда, где эти… больные?

— Туда.

Он покачал головой, и горб на его плече дёрнулся, словно живой.

— Дурное дело, парень, — произнёс он тихо. — Я вот с самого утра лошадей вывел, и они все как бесноватые. Вихрь вон чуть стойло не разнёс. Храпит, бьёт копытами, глаза бешеные. А кобыла, Ласточка, та вообще жрать отказывается. Стоит в углу и трясётся. Животные чуют, парень. Они всегда чуют, когда беда идёт. Перед землетрясением, перед наводнением, перед мором. Они раньше людей знают.

Он замолчал, глядя на меня своими выцветшими, водянистыми глазами. В них я прочёл то же, что видел сегодня утром на лицах горожан у пристани. Страх. Тихий, ещё не оформившийся в панику, но уже ощутимый. Как холодок, пробегающий по спине перед грозой.

— Ты там поосторожнее, слышишь? — добавил Томас. — Не лезь, куда не следует. Вернись живым. А то кто ж мне поможет конюшню чистить, если тебя эти твари сожрут?

Я усмехнулся, хотя внутри было совсем не весело.

— Не сожрут, Томас. Я костлявый и жёсткий. Подавятся.

Он хмыкнул и снова взялся за седло, волоча его. Я смотрел ему вслед, на его кривую фигуру, на горб, на шаркающие ноги. Старый, больной, никому не нужный человек, прибитый судьбой к этому дому, как гвоздь к доске. И всё же он нашёл слова, чтобы предупредить меня. Это было… непривычно.

Двор был маленький, огороженный невысокой каменной стеной, поросшей мхом. В углу стояла поилка для лошадей, выдолбленная из цельного камня, полная дождевой воды, на поверхности которой плавали жёлтые листья и конский волос. Рядом с поилкой, под навесом, были сложены дрова, аккуратно, ряд к ряду, накрытые рогожей. Запах сырого дерева смешивался с запахом навоза, который Томас не успел убрать с утра.

Из конюшни доносилось глухое ржание. Томас был прав, лошади нервничали. Я слышал, как они переступают в стойлах, бьют копытами о деревянные перегородки. Один раз раздался особенно громкий удар, и Ласточка заржала так пронзительно, что у меня зазвенело в ушах.

Я пересёк двор, стараясь не поскользнуться на мокрых камнях, и толкнул калитку. Она скрипнула, петли проржавели от дождей и лет. За калиткой начиналась улица.

Та шла под уклон. Я зашагал вниз, перепрыгивая через мутные ручейки, которые сбегали по сточным канавам вдоль мостовой, унося с собой грязь, конский навоз и прочий мусор. Вода журчала, обтекая камни, и в этом журчании мне чудилось что-то зловещее, словно сам город тихо стонал под дождём. На ходу я откусывал сыр. Он был солёным, крошился в пальцах, но голод, который всегда просыпался во мне в самое неподходящее время, требовал своё. Я доел последний кусок и вытер руки о штаны.

Чем ниже я спускался, тем грязнее и уже становились улицы. Дома здесь жались друг к другу, будто испуганные овцы, их вторые этажи нависали над мостовой, почти смыкаясь крышами. Света становилось всё меньше. Вонь из открытых сточных канав била в нос, смешиваясь с запахом дыма из печных труб и гниющей рыбы.

На углу Медной улицы, названной так из-за мастерских медников, что когда-то тут работали, а теперь давно позакрывались, оставив после себя лишь облупившиеся вывески, я наткнулся на небольшую сцену. У дверей лавки менялы, узкого заведения с решётками на окнах и тяжёлой дубовой дверью, стоял мужчина в добротном, но помятом кафтане и громко ругался. Его лицо, красное от злости и дождя, было обращено к маленькому окошку в двери, за которым угадывалась чья-то физиономия.

— Открывай, гад! — орал мужчина, молотя кулаком по двери. — Мне надо обменять серебро! Слышишь, ты, крыса?

— Закрыто, — донеслось из-за двери.

Голос оказался тонкий, гнусавый, явно принадлежавший человеку, привыкшему говорить из-за надёжной преграды.

— Иди своей дорогой.

— Как закрыто? Сейчас же середина дня! Ты обязан работать до вечернего колокола!

— Не обязан. Указ бургомистра. В связи с обстоятельствами. Все меняльные конторы закрыты до особого распоряжения.

— Какие, к чёрту, обстоятельства?!

— Такие, — ответил голос из-за двери. — Заразные больные на улицах. Порт закрыт. Мой тебе совет, мил человек, иди домой и запирайся на все засовы. Скоро тут станет совсем нехорошо.

Окошко в двери захлопнулось с металлическим щелчком. Мужчина в кафтане постоял ещё немного, пнул дверь ногой и побрёл прочь, бормоча проклятия.

Я прошёл мимо, не останавливаясь. Но слова менялы осели в голове, как камень на дне колодца. Порт закрыт. Меняльные конторы закрыты. Значит, дело серьёзнее, чем просто несколько больных. Если закрывают менял, значит, власти ждут чего-то похуже.

Дальше по улице стояла лавка травника. Дверь была распахнута настежь, и из неё, торопясь и расталкивая друг друга, выходили люди. Женщины, в основном. Они несли в руках пучки трав, склянки с настойками, мешочки с порошками. Одна, дородная тётка в чепце, прижимала к груди сразу три бутыли тёмного стекла и причитала что-то про «защиту от мора». Другая, помоложе, тащила за руку ребёнка и одновременно пыталась засунуть в корзину охапку сушёного зверобоя. Из лавки доносился голос травника, хриплый и раздражённый:

— Полынь кончилась! Нет больше полыни, говорю вам! И чеснок тоже кончился! Корень мандрагоры? Вы что, сдурели? Где я вам мандрагору возьму? Это не базарный лоток, а серьёзное заведение!

Я замедлил шаг, наблюдая за этой суетой. Люди скупали травы и снадобья. Готовились. К чему именно, они и сами толком не знали, но древний инстинкт, тот, что велит запасаться, когда пахнет бедой, работал безотказно. Точно так же крысы перед наводнением карабкаются на крыши, а птицы перед бурей замолкают и прячутся в гнёзда.

Я вышел к пристани. Река Эрра, широкая и серая, сливалась на горизонте с таким же серым небом. У причалов покачивались на волнах корабли. Пара речных барж с низкой осадкой, гружённых лесом. Два купеческих судна с Севера, с высокими носами, украшенными резными драконьими головами. А поодаль, у самого дальнего пирса, стоял он. Тот самый корабль с Архипелага. Двухмачтовый, с косым парусом, сейчас убранным и мокро блестевшим под дождём. Его корпус, выкрашенный когда-то в синий цвет, облупился, обнажив серое дерево. Вокруг него было пустынно. Ни грузчиков, ни торговцев.

Зато на пирсе, перекрывая проход, стояли пятеро стражников. В кожаных куртках с нашитыми бляхами, в островерхих шлемах, с которых стекала вода. В руках они держали алебарды и короткие мечи. Лица у них были хмурые, злые. Чуть поодаль топталась кучка зевак, человек десять, не больше. Какие-то оборванцы, мальчишки, пара женщин с корзинами. Они глазели на корабль, перешёптываясь.

Рядом со стражниками стоял человек, которого я не сразу заметил. Невысокий, в потрёпанном дублете без герба. Портовый чиновник, судя по медной бляхе на груди, на которой было вычеканено изображение якоря. Он держал в руках мокрый свиток и что-то торопливо записывал, макая перо в чернильницу, подвешенную к поясу на ремешке. Время от времени он поднимал голову и считал что-то, шевеля губами, потом снова склонялся над свитком.

Я подошёл ближе, стараясь не привлекать внимания стражников.

— Эй, мастер, — окликнул я того вполголоса. — Что пишешь?

Он поднял на меня усталые, покрасневшие от недосыпа глаза.

— Перепись, — ответил он коротко. — Кораблей в порту.

— Зачем?

— Приказ бургомистра. Все суда на учёт. Ни одно не должно покинуть гавань без дозволения. Говорят, будут досматривать каждого, кто попытается выйти в море. Ищут заражённых.

Он снова уткнулся в свиток, давая понять, что разговор окончен. Я отступил, обдумывая услышанное. Значит, город действительно запирался. Порт, ворота, менялы. Как ловушка, которая медленно, но верно захлопывается. И мы все внутри.

— Чего встали?! — рявкнул один из стражников, здоровый детина с рыжей бородой и шрамом через всю щёку. — А ну пшли отсюда! Нечего тут глазеть! Кому сказал, проваливайте, пока я вам древком по хребту не прошёлся!

Он взмахнул алебардой для острастки. Зеваки попятились, но не расходились. Рыжий стражник сплюнул под ноги и выругался.

— Вот же ж народ, бестолковый. Сказано же, зараза там. Хотите, чтоб и вас покусали?

Я не стал задерживаться. Сунув руки в карманы и наклонив голову против дождя, я зашагал дальше, вдоль пристани. Потом миновал кабак с вывеской, на которой была намалёвана голая русалка с зелёным хвостом и огромными грудями. Краска облупилась, и русалка смотрела на мир единственным нарисованным глазом. У порога, прямо в грязи, лежала мокрая псина. Крупная, лохматая, непонятной породы. Она грызла кость, зажатую в передних лапах, и глухо рычала на каждого, кто проходил мимо. Шерсть её свалялась в сосульки, с морды свисала слюна вперемешку с дождевой водой. Изнутри кабака доносилось звяканье глиняных кружек, грубый мужской смех и обрывки пьяной развесёлой песни:

В корыте со свиньями мылась вдова,
От эля у неё закружилась голова.
Конюх пристроился сзади с ухмылкой —
Теперь у вдовы зачесалось под жилкой.

Муж прирезал сопливого вора,
Кишки намотал на остатки забора.
А дочка его, не теряя момента,
В суп покрошила кусок его сердца.

Я замедлил шаг. Эх, зайти бы сейчас. Промочить горло добрым глотком тёмного эля. Почувствовать, как тепло разливается по животу, вытесняя этот липкий холод, что поселился внутри после Совета. Я даже потрогал свой поясной кошель, заранее зная ответ. Пусто. Хоть шаром покати. Я вздохнул и пошёл дальше, провожаемый равнодушным взглядом мокрой псины.

За пристанью начинались портовые склады. Длинные приземистые здания из потемневшего дерева, с маленькими окошками под самыми крышами. Здесь было безлюдно. Только дождь барабанил по дощатым крышам да где-то в переулке орали коты. Я перепрыгивал через глубокие лужи, в которых плавали щепки и солома. Мои сапоги давно промокли насквозь, и пальцы ног онемели от холода.

У одного из складов, того, что стоял ближе к воде, ворота были распахнуты. Внутри, в полумраке, я разглядел людей. Грузчики. Человек пять, крепких мужиков в рваных рубахах, сидели на ящиках и молча пили из бутылки, передавая её по кругу. Работы не было. Порт закрыт, корабли не разгружаются, денег не платят. А жрать всё равно надо.

Один из них, широкоплечий детина с бритой головой и татуировкой в виде якоря на предплечье, заметил меня и подозвал жестом.

— Эй, малой! Иди сюда!

Я подошёл, но остановился на расстоянии. Не хотелось лезть в чужую компанию.

— Чего надо? — спросил я настороженно.

— Не трусь, не тронем, — хмыкнул бритоголовый. — Ты из Верхнего города, что ли? По виду вроде не наш. Расскажи, что там наверху слышно? Про эту заразу? Правда, что король приказал порт закрыть?

— Правда, — кивнул я. — До особого распоряжения.

— А жрать что? — подал голос другой грузчик, тощий, с обвисшими усами и гнойником на шее. — У нас почасовая оплата. Нет работы, нет денег. Нет денег, нет хлеба. Я уже два дня жену и детей кормлю одной похлёбкой из луковой шелухи. А тут ещё и это внезапное говно.

— Мне-то что? — пожал я плечами. — Я не бургомистр.

— Тебе, может, и ничего, — буркнул бритоголовый. — А нам, может, и всё. Если завтра порт не откроют, тут такое начнётся, что никакая зараза не понадобится. Голодный народ пострашнее любых заразных будет.

Он сплюнул на землю и приложился к бутылке. Я постоял ещё мгновение, а потом, пожав плечами, двинулся дальше. Их злость, глухая и безнадёжная, висела в воздухе тяжелее дыма.

За складами начинались трущобы. Самые настоящие. Кривые улочки, заваленные мусором и нечистотами. Дома здесь лепились друг к другу как попало, из чего попало. Глина, доски, камни, вытащенные из развалин старых стен. Из щелей между досками сочился жидкий дым. Воняло здесь так, что я невольно задышал ртом. Мочой, гнилыми овощами. Я ускорил шаг, стараясь не смотреть по сторонам и не встречаться взглядом с обитателями этих мест. Какие-то тени шевелились в подворотнях. Где-то заплакал ребёнок.

Наконец трущобы расступились, и я вышел на небольшую площадь. Эта самая площадь была неровной, мощённой кое-как, с провалами и выбоинами, в которых скапливалась дождевая вода. Посередине торчал деревянный столб, почерневший от времени и влаги. К нему была прибита ржавая цепь. Позорный столб. Здесь, в Нижнем городе, вместо палача работал сам народ. Кого привязывали к столбу за воровство, кого за блуд, кого просто за то, что не угодил соседям. Привязывали и бросали камнями, плевали, обливали помоями. Потом отвязывали и отпускали, если человек ещё мог ходить. Или оставляли привязанным на ночь, и тогда утром находили окоченевший труп. Суд скорый, расправа нехитрая.

Сейчас столб пустовал. Только цепь покачивалась на ветру, позвякивая звеньями. Вокруг площади стояли дома, кривые, покосившиеся, словно пьяницы, поддерживающие друг друга. Из окна одного из них выглядывала старуха, закутанная в чёрный платок. Она смотрела на лечебницу, и губы её шевелились, то ли в молитве, то ли в проклятии. Увидев меня, она быстро захлопнула ставни.

Прямо передо мной стояло здание лечебницы. Оно было сложено из грубого серого камня на первом этаже и из потемневшего дерева на втором. Крыша, крытая дранкой, поросла мхом. Узкие окна были забраны частыми решётками. Над входом висела вывеска с изображением чаши и змеи, обвивающей посох. Символ лекарей. Краска на вывеске давно выцвела и потрескалась.

Внутрь меня, разумеется, никто не пустит. Да я и сам бы не сунулся. После всего, что я слышал о заражённых, о том, как они кусаются и воскресают, желания переступать порог этого заведения у меня не было никакого. Но разнюхать что-то нужно. Таков приказ.

Я принялся крутиться вокруг площади, делая вид, что просто прогуливаюсь, несмотря на дождь. Сунув руки в карманы, сгорбился и пошёл медленным, шаркающим шагом вдоль стены лечебницы. У бокового входа, прикрытого навесом, стояли двое. Я сразу их узнал. Один из них был тот самый лекарь, магистр Варфоломей, толстяк с носом-сливой. Сейчас он был без своей парадной мантии, в простом шерстяном плаще и войлочной шапке. Второй — некромант Альдрик. Тощий, бледный, в своём чёрном одеянии, расшитом серебряными рунами. Они стояли близко друг к другу и о чём-то тихо, но напряжённо говорили.

Я замедлил шаг и, стараясь не смотреть в их сторону, прижался к стене, делая вид, что пережидаю особо сильный порыв ветра.

Дождь шумел по навесу над их головами, и капли стекали по краям, образуя водяную завесу, из-за которой их лица казались размытыми, словно нарисованными на промокшем холсте. Я напряг слух, стараясь вычленить слова из общего гула дождя и далёких городских звуков. Прижался плотнее к стене, чувствуя, как холодный камень проступает сквозь ткань плаща. Вода стекала по моей спине, собираясь в ледяную лужицу у поясницы. Я не шевелился. Дыхание задержал, насколько хватало лёгких, а потом выдыхал тихо, через полуоткрытый рот, стараясь, чтобы пар от дыхания не выдал моего присутствия.

Варфоломей стоял, привалившись к дверному косяку всей своей тучной фигурой. Его мантия, обычно ухоженная, сейчас была измята и заляпана чем-то бурым, то ли кровью, то ли лечебными снадобьями. Он выглядел постаревшим на десять лет с того момента, как я видел его на Совете. Мешки под глазами набрякли, щёки обвисли, а руки, в которых он теребил платок, мелко дрожали.

Альдрик же, наоборот, казался собранным, подтянутым. Бледное лицо было неподвижным, как маска. Только глаза, глубоко запавшие в глазницы, жили на этом лице, бегая из стороны в сторону, словно у загнанного зверя, просчитывающего пути к отступлению.

—… этого не должно было случиться, — донёсся до меня голос магистра Варфоломея.

Он звучал растерянно и испуганно, как мне показалось.

— Я лично смешивал порошок из корня валерианы и сушёной ромашки с добавлением эссенции мяты. Это должно было успокоить их, сбить жар. Это стандартное средство при горячке, прописанное ещё в трудах Галена! А вместо этого…

— Вместо этого их состояние ухудшилось, — закончил за него Альдрик своим шелестящим голосом. — Я наблюдал. У того больного, которому вы дали снадобье, время сократилось вдвое. Он скончался через полчаса, а не через час. И воскрес почти мгновенно. Словно лекарство послужило катализатором.

— Но почему? — всплеснул руками Варфоломей. — Мы не давали им ничего вредного! Только успокоительные и жаропонижающие травы! Может быть, эта зараза питается… самой жизненной силой? И когда мы пытаемся укрепить организм, мы лишь даём ей больше пищи?

— Возможно, — задумчиво почесал свой острый подбородок Альдрик. — Или же сама природа этой хвори такова, что любое вмешательство извне, любое инородное вещество, будь то травяной отвар или магический эликсир, воспринимается ею как угроза и вызывает бурную реакцию. Я читал о подобном в «Трактате о гниении плоти» магистра Корвина. Он описывал случаи, когда при попытке исцелить некротические язвы с помощью припарок из шалфея, язвы начинали расползаться с утроенной скоростью.

— Но что же тогда делать? — слышалось отчаяние в голосе лекаря. — Если мы не можем лечить, то мы бессильны!

— Может быть, попробовать метод Авиценны из Кайруана? — предложил Альдрик. — Полный покой, обильное питьё чистой воды и никаких снадобий. Просто дать телу самому бороться. Или же применить холодные компрессы, как советовал маг Эрланд в своём «Сборнике северных хворей». Холод замедляет все жизненные процессы, а значит, может замедлить и развитие заразы.

— Холод… — задумчиво повторил Варфоломей. — Да, это может сработать. У нас есть лёд в погребе, привезённый с гор. Можно попробовать обложить больных…

В этот момент некромант резко повернул голову в мою сторону. Его бледное лицо исказилось гримасой раздражения. Он заметил меня.

— Эй, ты! — окликнул он, и его голос прозвучал резко, словно удар хлыста. — Какого чёрта ты здесь делаешь? Подслушиваешь?

— Я? Да не в жизни.

— Брешишь, псина.

Я отлепился от стены и постарался придать своему лицу независимое выражение.

— Гуляю, — ответил я, пожимая плечами.

— Гуляешь? — сделал шаг ко мне Альдрик. — Здесь? Под дождём? У лечебницы? Ты меня за идиота держишь, щенок?

Я выпрямился и посмотрел ему прямо в глаза.

— Меня послал мой господин, рыцарь Ингвар из Дунгарда, королевский гвардеец, — произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Он приказал мне разузнать, что здесь происходит. Так что я здесь по приказу. Имею право.

Лицо некроманта перекосилось.

— Мне насрать, кто тебя послал, — прошипел он. — Хоть сам король, хоть королева демонов Ноктес. Это моя территория, и я не потерплю здесь чужих ушей. Убирайся отсюда, пока цел.

Он сделал едва заметный кивок головой. От стены лечебницы отделились две тени. Двое громил, которых я раньше не замечал. Оба были одеты в грязные кожаные доспехи, а у каждого на поясе висела тяжёлая дубинка, окованная железом. Морды у них были тупые, как у быков, и такие же злые. Они двинулись в мою сторону, поигрывая мышцами.

Один из них, тот, что повыше, с расплющенным носом и маленькими свиными глазками, стукнул дубинкой о ладонь. Глухой, мясистый звук. Намёк, яснее которого не бывает. Второй, пониже, но шире, с бычьей шеей и руками, покрытыми шрамами, просто оскалился, показав жёлтые обломки зубов. Им даже говорить не нужно было. Всё и так понятно.

Альдрик стоял за их спинами, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с холодным презрением. Его тонкие губы кривились в усмешке. Он привык командовать, привык, что его боятся. Некромант. Повелитель мёртвых. Тот, кто говорит с духами и поднимает тела из могил. Для него я был не более чем насекомое. Блоха, которую надо раздавить и забыть.

Варфоломей, стоявший чуть поодаль, отвернулся и снова уткнулся в свой платок. Ему, похоже, было плевать, что произойдёт дальше. Его мысли были заняты другим.

Я не стал ждать, пока они подойдут ближе, а просто развернулся и зашагал прочь, через площадь, обратно к трущобам. За спиной слышалось их сопение и тяжёлые шаги. Они проводили меня до края площади и остановились, убедившись, что я действительно ухожу.

Я уже почти нырнул в проулок между двумя покосившимися лачугами, когда изнутри лечебницы раздался звук. Душераздирающий, нечеловеческий вопль. Он пронзил шум дождя, проник в самые кости, заставив всё внутри сжаться в ледяной комок. Это был не крик боли. Это был вопль ужаса, такого глубокого и первобытного, что его, казалось, издавала сама смерть.

Меня передёрнуло. Ноги стали ватными. Я чуть не обосрался от неожиданности, честное слово. Рука сама дёрнулась за пояс, пальцы сомкнулись на холодной рукояти кинжала. Я замер на месте, вглядываясь в тёмные окна лечебницы, забранные решётками. Что там происходит? Кто мог так орать? И, главное, почему?

В одном из окон мелькнуло что-то. Тень. Быстрая, судорожная, словно большая птица метнулась за стеклом. А потом я увидел руку. Человеческую руку, бледную, с растопыренными пальцами, которая ударилась изнутри о решётку. Решётка загудела, как струна. Рука исчезла, а на её месте к стеклу прижалось лицо. Серое, с раскрытым ртом и мутными, невидящими глазами. Рот двигался, открываясь и закрываясь, будто бы у рыбы, выброшенной на берег. Потом лицо тоже исчезло, растворившись в темноте.

Мне показалось, или за стеной раздался глухой стук? Потом ещё один. И ещё. Ритмичный, мерный, как удары барабана. Словно там, внутри, кто-то бился о стену, раз за разом, не останавливаясь. Не от боли, не от страха. Просто бился. Потому что тело больше не знало, как остановиться.

Ответа не было. Только дождь продолжал барабанить по крышам, да где-то вдали, в порту, снова зазвонил колокол. Тревожный, надрывный.

Я попятился, не отпуская рукояти кинжала, и нырнул в спасительный мрак проулка, спеша убраться подальше от этого места.

Но не успел я сделать и нескольких шагов, как мир позади меня разорвался на куски.

Сперва пришёл звук. Оглушительный, низкий грохот, от которого заложило уши и завибрировало всё внутри. А затем в спину ударила волна горячего воздуха, плотная, словно кузнечный молот. Меня швырнуло вперёд, оторвав от земли. Я пролетел, кажется, целую вечность, прежде чем рухнуть лицом в жидкую грязь, перемешанную с дождевой водой. Рот и нос мгновенно забило вонючей жижей. В глазах потемнело.

Но тело сработало быстрее разума. Привычка, выработанная годами жизни в трущобах, где опасность поджидала за каждым углом. Если что-то происходит, то сразу ползи в укрытие. Я перекатился, отплёвываясь и хватая ртом воздух, и забился за большую бочку, стоявшую у стены. В бочке плескалась дождевая вода, и сейчас она показалась мне самым надёжным укрытием на свете.

Я осторожно выглянул из-за своего убежища, и увиденное заставило меня замереть. Лечебница горела. Нет, не так. Лечебница представляла собой пылающий остов того, чем она была всего несколько мгновений назад. Крыша, крытая дранкой, исчезла полностью. На её месте в серое небо вздымался столб оранжево-чёрного пламени и густого, жирного дыма. Половина каменной стены, выходившей на площадь, отсутствовала. Её словно выгрыз огромный зверь. Обломки дерева, камни, щепки — всё это разлетелось на десятки шагов вокруг. Воздух наполнился запахом гари, горящей плоти и чего-то ещё, острого и химического. Магический взрыв. Точно.

В нескольких шагах от меня, прямо посреди площади, лежало изуродованное тело. Вернее, то, что от него осталось. Я не сразу опознал в этом почерневшем, скрюченном куске мяса магистра Варфоломея. Его узнаваемый нос-слива превратился в обугленный нарост на черепе. Одежда сгорела, прикипев к коже. Одна рука была оторвана по локоть и валялась поодаль, а пальцы её всё ещё мелко подрагивали, словно пытаясь нащупать несуществующий пульс. От тела поднимался дым, смешиваясь с дождём.

Рядом с ним, в двух шагах, лежала его шапка. Та самая войлочная шапка, которую он натянул вместо парадной мантии. Она не сгорела, а лишь обуглилась по краям, и внутри неё, словно в чаше, скопилась дождевая вода, окрашенная сажей в чёрный цвет. Мелочь, совершенно ненужная деталь, но почему-то именно она врезалась мне в память острее всего. Шапка мёртвого лекаря в луже грязной воды. Я смотрел на неё и не мог отвести глаз, словно в этой дурацкой шапке заключался весь смысл того, что произошло. Человек жил, лечил людей, плакал над мёртвыми учениками, носил эту шапку. А теперь лежит обугленный, и шапка его ещё цела. Несправедливо. Бессмысленно. Как и всё в этом проклятом мире.

Я с трудом оторвал взгляд и огляделся. Площадь, ещё минуту назад пустынная и тихая, превратилась в поле боя. Обломки дерева и камня были разбросаны повсюду. Из развалин лечебницы вырывался огонь, жадный, ненасытный, несмотря на дождь, который заливал его сверху, но не мог потушить. Пламя лизало камни, перескакивало на деревянные перекрытия, поднималось к небу, окрашивая низкие тучи в багровый цвет.

Чуть дальше орал некромант Альдрик. Орал он жутко, захлёбываясь, словно свинья на бойне. Я перевёл взгляд и почувствовал, как к горлу подступает желчь. Альдрик стоял на коленях. Его чёрное одеяние было разорвано и пропитано кровью. Но самым страшным были его руки. Вернее, их отсутствие. Обе руки были оторваны взрывом по плечи. Из рваных, обугленных культей толчками выплёскивалась тёмная, почти чёрная кровь, заливая его колени и землю вокруг. Он раскачивался взад-вперёд и выл, запрокинув обожжённое лицо к небу. Глаза широко раскрыты, но, кажется, ничего уже не видели. Только боль. Бесконечную, всепоглощающую боль.

А за его спиной, у стены, лежали двое громил. Те самые, что гнались за мной с дубинками. Им повезло меньше, чем некроманту. Один лежал ничком, и из его спины торчал здоровенный обломок деревянной балки, пронзивший тело насквозь. Второй сидел, прислонившись к стене, и смотрел прямо перед собой остановившимся взглядом. Половины его черепа не было. Срезало, словно бритвой. На сером камне стены за его спиной расплывалось алое пятно с ошмётками чего-то серо-розового.

Я сглотнул вязкую слюну и снова перевёл взгляд. И тут я его увидел. В дыму, на противоположной стороне площади, стояла фигура. Человек в тёмно-красной рясе. Капюшон был откинут, открывая бледное, измождённое лицо с фанатичным блеском в глазах. Монах Огня. Один из тех, что стояли за спиной жреца Бранда на Совете. Его руки были подняты, и с кончиков пальцев ещё срывались крошечные искры, гаснущие под дождём.

В голове мгновенно сложилась понятная картина произошедшего. Жрец Бранд на Совете предлагал жечь заражённых. Ему не дали этого сделать официально. И тогда он послал своего приспешника, чтобы уничтожить лечебницу вместе со всеми, кто внутри. Вместе с больными, лекарями, с уликами. Очистить огнём. Фанатики. Проклятые, безумные фанатики.

И теперь этот фанатик смотрел прямо на меня. Его глаза, горящие изнутри безумным огнём веры, сузились. Он увидел меня. Увидел свидетеля. Правая рука монаха скользнула за пазуху, и он извлёк длинный, хищно изогнутый нож. Лезвие тускло блеснуло в свете пожара. Намерения его были предельно ясны.

Я вскочил на ноги, чувствуя, как дрожат колени. Бежать? Куда? Я на открытой площади. Если он владеет магией Огня так же хорошо, как только что продемонстрировал, то легко поджарит меня раньше, чем я сделаю десяток шагов. Даже под дождём. Магия Огня питается не только воздухом, но и жизненной силой самого мага. А судя по его безумным глазам, этой силы у него в избытке.

Я мысленно проклял всё на свете. Проклял этот день, этот дождь, этот город. И, конечно, своего жирного господина. Чтоб его раздуло ещё больше, чтоб его любимый эль прокис в бочках, чтоб его волчья голова на гербе подавилась собственным хвостом. Послал меня, называется, разнюхать обстановку. Разнюхал. Дальше некуда.

Монах двинулся ко мне. Он шёл быстро, почти бежал. Его нож был опущен остриём вниз, для колющего удара снизу вверх. Так бьют профессионалы. Те, кто знает, что так сложнее защититься. Никаких сомнений. Последователей культа Огня обучали не только магии. Их готовили как воинов, безжалостных и умелых. Я же был пьяницей, шалопаем и неумехой. Единственное, что я хорошо умел, так это чистить доспехи и проигрывать в кости.

Я отступал, спотыкаясь и скользя по мокрой мостовой. Кинжал в моей руке казался смехотворно маленьким по сравнению с его ножом. Я вспомнил, как господин Ингвар однажды пытался научить меня приёмам ножевого боя во дворе дома, после обеда, когда выпил ровно столько, чтобы быть в хорошем настроении, но ещё не настолько, чтобы валиться с ног.

«Запомни, щенок, — говорил он, тыча кинжалом мне в грудь. — Если на тебя идёт человек с ножом, и он знает, что делает, у тебя ровно два варианта. Бежать или умереть. Третьего не дано. Если ты не обучен, против обученного у тебя нет шансов. Никаких. Ноль. Понял?»

Я тогда кивнул, не придав его словам значения. Мне казалось, что господин преувеличивает, что ножевой бой не сильно отличается от кабацкой драки, только с острым предметом в руке.

Сейчас, глядя на приближающегося монаха с его профессиональным хватом и пружинистой походкой хищника, я понял, насколько я тогда ошибался. Он знал, что делает. Каждое его движение было отточено, экономно, целенаправленно. Он не тратил ни одного лишнего жеста. А я толком не знал даже, как правильно держать кинжал в бою.

Культист налетел на меня, будто коршун. Я отшатнулся, споткнувшись о камень и едва не упал. Нож просвистел в воздухе там, где только что было моё горло. Я отступал, неуклюже размахивая своим кинжалом, который выхватил из-за пояса. Монах легко уклонялся от моих жалких выпадов, даже не замедляя движения. Он словно танцевал. Прыгал с ноги на ногу, как проклятый акробат на ярмарочной площади. Вот только его танец нёс смерть.

Он ударил ногой. Стопа в грубом сапоге врезалась мне в бедро. Ногу тут же прострелило болью. Я охнул и попятился. Второй удар пришёлся в живот. Я согнулся пополам, хватая ртом воздух. В глазах потемнело. А он всё прыгал, кружил вокруг меня, словно волк вокруг раненой овцы. Его кулак, жёсткий, словно камень, врезался мне в скулу. Голова мотнулась в сторону, во рту появился солёный привкус крови. Я упал на одно колено, но сумел сразу подняться, отступая, закрывая лицо левой рукой, а правой бестолково тыкал кинжалом перед собой.

Он снова ударил ногой, но на этот раз в грудь. Я отлетел назад, ударившись спиной о ту самую бочку с дождевой водой. Из лёгких вышибло воздух. Монах оскалился в жуткой улыбке, обнажив крупные лошадинные зубы. Он сделал шаг ко мне, занося нож для последнего удара. И поскользнулся.

Его нога, обутая в стоптанный сапог, наступила на что-то скользкое и мерзкое. На кучу собачьего дерьма, размокшего под дождём. Нога монаха поехала вперёд, и он взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, а потом с глухим стуком рухнул на спину. Нож вылетел из его руки и звякнул о камни где-то в стороне.

Я не думал. Тело действовало само. Я бросился на него сверху, навалившись всем своим весом. Он попытался сбросить меня. Его руки вцепились мне в плечи, но я уже заносил кинжал. Обеими руками. Я вложил в этот удар всё. Весь свой страх, всю злость, всю боль от его ударов. Лезвие вошло ему в горло, чуть ниже кадыка. Вошло с мерзким, чавкающим звуком, который я не забуду никогда в жизни.

Монах захрипел. Его глаза, только что горевшие фанатичным огнём, расширились от ужаса и недоверия. Он смотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде читалось одно. «Как? Как этот жалкий, избитый щенок смог…»

Из уголка рта потекла струйка крови. Губы зашевелились, но вместо слов раздалось лишь бульканье. Кровь запузырилась в ране на горле. Тело выгнулось дугой, руки, вцепившиеся в мои плечи, ослабли и упали на землю. Он ещё раз дёрнулся, захрипел, выплёвывая кровавые сгустки мне в лицо, и затих. Глаза монаха остекленели, уставившись в серое небо, которое словно плевало ему в лицо холодной моросью.

Я лежал на нём, и сквозь ткань рясы чувствовал, как его тело содрогается в последних судорогах. Потом оно обмякло, тяжело и окончательно, как будто из него разом вынули все кости, став мягким, как мешок с мокрым песком. Я ощутил тепло, разливающееся по моему животу, и не сразу понял, что это его кровь, вытекающая из раны на горле, пропитывает мою рубаху.

Тошнота подкатила к горлу. Я сглотнул, задержал дыхание. Не блевать. Только не сейчас. Я убивал впервые в жизни. Да, я дрался, бывало. В кабаках, в подворотнях, за кусок хлеба, за место под солнцем. Но драки были другими. Там бьют кулаками, может быть, ногами. Набивают синяки, ломают носы. Потом расходятся, зализывают раны, а через неделю пьют вместе, вспоминая потасовку как весёлое приключение.

Я скатился с него и сел рядом, тяжело дыша. Сердце бешено колотилось. Руки дрожали. Я посмотрел на свои пальцы, сжимающие рукоять кинжала. Они были в крови. Его крови. Я отёр лезвие о край его тёмно-красной рясы, стараясь не смотреть на его лицо. Утёр пот со лба, размазывая по лицу грязь, кровь и дождевую воду.

Оглядел себя. Боги сегодня явно были на моей стороне. Или Камень-Основатель решил, что я ещё недостаточно нагрешил, чтобы отправляться к праотцам. На мне не было ни одного пореза. Рубаха порвана на плече, где он меня схватил, и на груди. Под ней уже наливались синевой множественные кровоподтёки. Болело бедро, куда пришёлся его удар ногой. Скула горела огнём и начинала распухать. Но это всё мелочи. Я был жив. А он нет.

Я нагнулся над телом монаха и принялся его обшаривать. Руки дрожали не от страха, а от переизбытка адреналина. Нужно было проверить. Не из жадности. Просто, если меня сейчас прирежут в переулке, пусть монеты останутся у меня, а не у первого падальщика.

Сначала проверил за пазухой, под рясой. Ничего. Пальцы пробежались по поясу. Пусто. Я задрал подол его рясы, осмотрел сапоги. Ничего. Ни единой монеты. Нищий фанатик.

Я выпрямился, отряхивая руки о штаны. Пальцы дрожали. Не от холода, хотя дождь промочил меня до нитки. От чего-то другого. От какого-то мерзкого чувства, похожего одновременно на стыд и на возбуждение. Я только что убил человека и теперь обшариваю его труп, ища деньги. Как последний мародёр. Как те крысы, что шныряют по полям сражений после битвы, обдирая с мертвецов всё, что можно продать.

А ведь совсем недавно я ужасался серым лицам моряков и дрожал от страха при одном упоминании о заражённых. И вот, пожалуйста. Уже копаюсь в карманах мертвеца, которого сам же и прирезал. Как быстро человек привыкает к ужасу. Как легко он превращается в то, что ещё вчера казалось ему немыслимым.

Впрочем, философствовать было некогда. Нужны деньги. Жрать хочется. Пить хочется. А мёртвому они уже ни к чему. Логика простая, как подзатыльник.

— Пёс смердящий! — прохрипел я, и мой голос сорвался. — Дерьмо собачье! Ублюдок безродный!

Я пнул его труп ногой в бок. Тело колыхнулось и снова замерло.

— Чтоб твоя мать сдохла в канаве, как последняя шлюха! — выплюнул я, чувствуя, как гнев вытесняет страх. — Чтоб твою сестру поимели все портовые моряки!

Нож его валялся рядом. Я поднял его, повертел в руках. Простая рукоять из дерева, лезвие с зазубринами. Грош цена в базарный день. Я отбросил его в сторону. Сапоги? Я глянул на его обувь. Стоптанные, с дырой на правом носке, из которой торчал грязный палец. Даже на пару медяков не продашь. Я снова выругался, на этот раз пройдясь по всему культу Огня, по их матерям, сёстрам и дочерям, по их жрецам и по их тупым фанатичным рожам.

Огляделся. К лекарю, к его обугленному телу, я подходить не стал. Что с него взять? Одежда сгорела. Да и вид его вызывал тошноту. А вот громилы…

Я подошёл к тому, что сидел у стены с развороченным черепом. Стараясь не смотреть на его лицо, вернее, на то, что от него осталось. Я обшарил его пояс. Пальцы наткнулись на маленький кожаный кошель. Развязал его, заглянул внутрь. Несколько медных монет и две потускневшие серебряные. Я ссыпал их в свой карман. Второй громила, пронзённый балкой, лежал ничком. Я перевернул его, стараясь не задеть торчащее из спины дерево. Обыскал. Ещё горсть меди. И всё.

Затем я подошёл к некроманту Альдрику. Он всё ещё был жив. Лежал на спине, и тихо стонал. Кровь из его обрубков уже не хлестала, а сочилась густыми, тёмными каплями. Он умирал. Медленно и мучительно. Наши взгляды встретились. В его глазах, ещё недавно надменных и холодных, плескался ужас и мольба. Губы зашевелились, но я услышал лишь бульканье крови.

Я нагнулся. Не глядя ему в лицо, я сунул пальцы ему за пояс. Под чёрным одеянием, расшитым серебряными рунами, нащупался увесистый мешочек. Я рванул его, и тесёмка лопнула. Мешочек перекочевал ко мне. Развязал его и заглянул внутрь. Серебро. Несколько монет. И даже одна золотая, тускло блеснувшая в свете пожара. Больше, чем я нашёл у громил. На выпивку точно хватит. И на какую-нибудь белогрудую красотку из заведения мадам Жизель тоже.

— Помоги… — донеслось до меня сквозь шум дождя и треск пламени, едва слышный, булькающий шёпот.

Я поднял глаза. Некромант смотрел на меня. Его губы дрожали.

— Помоги, — повторил он.

Я выпрямился, пряча мешочек за пазуху. Помочь? Чем я мог ему помочь? Пришить руки обратно? Их даже не было видно поблизости. Унесло взрывом. Да и если бы были… Я не лекарь. И не маг.

— Помочь?

Я сунул его золотой в карман.

— Вот, считай, помог. Теперь твои деньги не достанутся ворам, а пойдут на благое дело. На эль и девок. Спи спокойно, колдун«.

Альдрик смотрел на меня. В его глазах, ещё минуту назад полных мольбы, мелькнуло что-то новое. Не гнев, нет. Для гнева нужны силы, а у него их больше не было. Скорее удивление. Он, великий некромант, повелитель мёртвых, привыкший внушать страх одним своим присутствием, лежал тут, в грязи, без рук, истекая кровью, а какой-то сопляк, оруженосец без роду и племени, обчищал его карманы и шутил над его умиранием.

Жизнь, что ни говори, полна иронии.

Я отвёл от него взгляд. Смотреть в глаза умирающему было… неприятно. Не потому, что мне было его жалко. Нет. Этот человек пять минут назад натравил на меня своих громил и был готов свернуть мне шею за то, что я слишком много услышал. Он заслуживал своей участи. Но глаза… Глаза умирающего человека, в которых угасает свет, это зрелище, от которого что-то переворачивается внутри. Что-то маленькое, жалкое, забившееся в самый дальний угол души. Совесть? Нет, скорее всего, просто страх. Страх, что когда-нибудь кто-то так же будет стоять над моим телом и шарить в моих карманах.

Я встряхнулся, прогоняя эти мысли. Не время. Совсем не время.

— Эй! — раздался грубый окрик со стороны улицы. — А ну стоять!

Я вздрогнул и резко обернулся. С той стороны, откуда я пришёл, из проулка выбегали трое стражников. В кожаных доспехах, с алебардами наперевес. Они двигались быстро, целенаправленно, прямо ко мне. Тот, что кричал, высокий, с седыми усами, указывал на меня пальцем.

— Проклятие! — вырвалось у меня.

Я бросился бежать. Ноги сами понесли меня прочь от горящей лечебницы, прочь от стражников. Я пригибался, чувствуя, как жар от пылающего здания опаляет спину даже сквозь промокший плащ. В лицо летели искры и пепел.

— Держи крысу! — заорали у меня за спиной. — Держи вора!

Попадаться в руки страже не хотелось. Совсем. Они видели, как я шарил по карманам мертвецов. Видели, как я склонился над некромантом. В лучшем случае меня бросят в яму, в худшем же, просто вздёрнут на первом же суку, даже не разбираясь. И заступничество господина Ингвара не поможет. Слишком много свидетелей. Слишком всё очевидно.

Я бежал, перепрыгивая через обломки, и на бегу обернулся. Стражники остановились. Они больше не смотрели на меня. Они глядели в сторону лечебницы. Я тоже посмотрел туда. И то, что я увидел, пронзило мой разум ледяным ужасом.

Из горящего здания, из пролома в стене, из самого сердца пекла, выходили люди. Они были объяты пламенем. Их одежда сгорела, кожа почернела и потрескалась, обнажая красное, сочащееся сукровицей мясо. Волосы пылали на головах, словно факелы. Они двигались. Шли, шатаясь, вытянув вперёд обугленные руки. Шли прямо на стражников.

— Камень-Основатель, укрепи скалу под ногами моими и укрой тенью Своей от скверны Бездны, — прошептал я пересохшими губами слова молитвы, которой научила меня когда-то Марта. — Ибо Ты есть Твердь, и нет иной защиты.

Горящие кадавры не обращали на меня никакого внимания. Их пустые глазницы, в которых ещё плясали языки пламени, были устремлены на стражников. Те, оцепенев от ужаса, схватились за оружие. Я не стал ждать, чем это кончится. Я скользнул в ближайший переулок, в спасительный мрак и вонь трущоб. За моей спиной раздался лязг металла, дикие, полные ужаса вопли и чьё-то захлёбывающееся рычание. Я не оборачивался. Я бежал, петляя между покосившимися лачугами, перепрыгивая через канавы с нечистотами. Я примерно представлял, что там сейчас происходило, и это знание гнало меня вперёд быстрее любого кнута.

Я продолжал нестись со всех ног, не разбирая дороги. Сапоги ступали в лужи, поднимая фонтаны грязной воды, которая оседала на подоле моего и без того замызганного плаща. Лёгкие горели, сердце колотилось, а во рту стоял мерзкий привкус железа. Кровь. Не моя. Монаха. Я сплюнул в сторону, но вкус не уходил.

Улицы вокруг меня оживали. Из дверей покосившихся домов, из тёмных проёмов подвалов, из щелей между дощатыми заборами высовывались люди. Их лица, бледные и встревоженные, были обращены в одну сторону. Туда, откуда я бежал. К столбу чёрного, жирного дыма, что поднимался над крышами, расползаясь по серому небу грязным пятном.

Я пробежал мимо группы мужчин, человек пять, стоявших у дверей мастерской столяра. Один из них, широкоплечий, с засученными рукавами и опилками в бороде, сам столяр, видимо, держал в руках топор. Не для работы. Для защиты. Он стоял, широко расставив ноги, загораживая вход, за которым виднелись лица его семьи. Женщина, прижимающая к груди младенца. Девочка лет восьми, выглядывающая из-за её юбки.

— Никого не пускать! — командовал столяр. — Закрывайте ставни! Задвигайте засов! Кто сунется, получит по башке!

Его соседи, видимо, тоже мастеровые, суетились, таская внутрь дома что-то тяжёлое. Бочки, доски, мешки с мукой. Баррикадировались. Готовились к осаде.

Дальше по улице мне навстречу попалась процессия. Десятка два людей, мужчин, женщин, стариков. Все шли сбитой толпой, таща на себе узлы, корзины, сундуки. Они двигались вверх по улице, к Верхнему городу. Беженцы. Первые беженцы из кварталов, прилегающих к лечебнице. Лица их были серыми от страха. Дети плакали. Собака, увязавшаяся за ними, жалобно скулила, прижимаясь к ногам хозяйки.

Одна женщина, пожилая, с распущенными седыми волосами и безумными глазами, шла в стороне от всех, прижимая к груди деревянную статуэтку Камня-Основателя.

— Конец света! — выкрикивала она. — Конец света настал! Бездна разверзлась! Грешники, покайтесь!

Никто не обращал на неё внимания. Все были слишком заняты собственным страхом.

— Что это? — услышал я женский голос, испуганный, срывающийся.

— Горит! — ответил ей мужской бас.

— Что горит-то?

— Не знаю я! Отстань!

— Лечебница, кажись, — встрял третий голос, стариковский, дребезжащий. — Точно, лечебница. В той стороне ничего другого и нету.

— Пожар! Пожар!

— Я слышал грохот, — произнёс кто-то совсем рядом, молодой парень с редкой бородёнкой, обращаясь к своему соседу. — Как будто громыхнуло. Может, молния ударила?

— Дурень! — отозвался сосед, пожилой мужик в засаленном фартуке мясника. — Какая молния в конце осени? Небо сеет дождём, а не грозой. Тут другое что-то.

Женщины прижимали к себе детей, кутая их в рваные шали. Мужчины чесали затылки, хмурились, переглядывались. Никто не обращал на меня внимания. Я был для них лишь ещё одной тенью, пробегающей мимо. К счастью. Меньше всего мне сейчас хотелось объяснять, почему моя рубаха порвана, лицо в крови, а в глазах плещется ужас.

Я пробежал пару кварталов, петляя между домами, как вдруг из подворотни с оглушительным лаем вылетела шавка. Мелкая, лохматая, с бельмом на одном глазу. Она бросалась мне под ноги, захлёбываясь злобным тявканьем, скалила жёлтые зубы. Видимо, защищала свою территорию. Я попытался её обойти, но она вцепилась зубами в полу моего плаща и принялась трепать, рыча. И только когда я выбежал к дверям кабака «Пьяный единорог», я хорошенько пнул её носком сапога под зад. Шавка взвизгнула, поджала хвост и унеслась обратно в подворотню, откуда выскочила.

«Вот мохнатая дрянь».

Я чертыхнулся, потирая лодыжку, за которую она успела цапнуть сквозь штанину. Не прокусила, но ткань порвала. Ещё одна дыра на и без того заслуженных штанах. Господин Ингвар, увидев меня в таком виде, либо расхохочется, либо огреет чем-нибудь тяжёлым. А скорее всего, и то и другое. Сначала посмеётся, потом огреет.

Я глянул по сторонам. Улица, на которую я выбежал, была шире предыдущих. Здесь располагались заведения погрубее и попроще, чем в Верхнем городе, но всё же не такие убогие, как в трущобах. Кабак, скобяная лавка с закрытыми ставнями, парикмахерская, из которой торчал полосатый столб, символ ремесла, сейчас покосившийся набок. На углу стояла тележка бродячего торговца пирожками, но сам торговец куда-то исчез, оставив свой товар без присмотра. Пирожки, остывшие и мокрые от дождя, лежали на подносе.

Я остановился, упёршись рукой в стену, и попытался восстановить дыхание. Грудь ходила ходуном. Перед глазами всё ещё стояли картины пережитого. Горящая лечебница. Обугленное тело лекаря. Некромант без рук. Монах, захлёбывающийся кровью с моим кинжалом в горле. И эти… горящие кадавры, выходящие из пламени.

Меня передёрнуло. Я не привык, чтобы проклятые культисты пытались меня убить каждый день. Я обычный оруженосец, и моё дело — чистить доспехи, таскать вино и глазеть на смазливых служанок. А не вот это всё.

Я толкнул тяжёлую дубовую дверь и шагнул внутрь «Пьяного единорога». С порога на меня обрушился запах. Густой, многослойный. Он ударил в нос, будто кулаком в рожу. Кислая капуста, варёная с требухой. Прокисшее пиво, впитавшееся в доски пола за долгие годы. Едкий перегар, исходящий от посетителей. Дым от масляных ламп, чадящих под потолком. И что-то ещё, сладковатое и приторное. Наверное, дешёвые духи кабацких девок, пытающихся перебить вонь немытых тел.

Внутри было сумрачно. Свет давали лишь несколько ламп, подвешенных на цепях к балкам, да огонь в огромном камине, сложенном из грубого камня. Языки пламени плясали на поленьях, отбрасывая на стены дрожащие тени. Пол здесь был земляной, утоптанный до каменной твёрдости, но весь заплёванный. Повсюду валялись обглоданные кости, которые никто не удосуживался убирать. Их грызла серая кошка, забившаяся в угол.

Вдоль стен стояли грубо сколоченные столы и лавки, почерневшие от времени и пролитого пива. За ними сидели посетители. Пара пьянчуг в рваных армяках клевали носами над пустыми кружками. Трое матросов с Севера, судя по светлым бородам и татуировкам на руках, резались в кости и громко ругались на своём гортанном наречии. В углу притулился тощий писец в заляпанной чернилами одежде, что-то строчащий в свитке, несмотря на полумрак. У камина грелся дородный купец в добротном, но мятом кафтане, и две кабацкие девки вились вокруг него, хихикая и строя глазки. Их платья, яркие, но заношенные до дыр, были глубоко декольтированы, открывая полные, потные груди. На лицах лежал густой слой белил и румян, под которыми угадывались синяки.

Над стойкой, за которой возвышался кабатчик, висела голова лося. Огромная, с раскидистыми рогами, покрытыми пылью и паутиной. Стеклянные глаза животного смотрели в пустоту с равнодушием. Под ней, на полке, выстроились в ряд глиняные кружки и бутыли с мутным стеклом.

На трясущихся ногах я проковылял к свободному столу в дальнем углу и плюхнулся на лавку. Та жалобно скрипнула под моим весом. Я поднял руку, подзывая девку. Одна из тех, что крутилась у купца, нехотя отделилась от компании и направилась ко мне. Она была рыжей, с веснушками на полном лице и пустыми глазами. Платье, когда-то зелёное, выцвело до болотного оттенка, а на подоле красовалось застарелое пятно от вина.

— Чего изволит господин? — спросила она безразличным голосом, окидывая меня подозрительным взглядом.

Я сунул руку в карман, нащупал пару медяков из кошеля громилы и бросил их на стол.

— Эля. Кружку. Большую.

— У вас морда в крови, — заметила она, указывая пальцем на мою скулу.

Я потёр лицо ладонью. Пальцы стали липкими и красными. Кровь монаха. Видимо, запачкался, когда вонзал кинжал ему в горло. Или когда он хрипел, выплёвывая кровавые сгустки мне в лицо.

— Бывает, — пожал я плечами, стараясь, чтобы голос звучал как можно равнодушнее.

— Бывает, — согласилась она.

— Неси выпивку, красавица.

Она фыркнула, сгребая монеты со стола, и неспешно поплелась к стойке. Я смотрел ей вслед, но мысли были далеко. Мне следовало промочить горло. Срочно. Эль должен был смыть этот липкий страх, засевший внутри, и притупить воспоминания.

Деваха вернулась на удивление быстро, поставив передо мной тяжёлую глиняную кружку, полную тёмного, пенного напитка. Я схватил её обеими руками, поднёс к губам и приложился надолго. Холодный эль полился в горло, вымывая привкус железа. Я пил, не отрываясь, пока кружка не опустела наполовину. Поставил её на стол, вытер губы рукавом и перевёл дух.

В этот момент дверь кабака с грохотом распахнулась, и внутрь ввалился человек. Пьянчуга. Старый, с сизым носом, в рваном тулупе, с которого ручьями стекала вода. Он размахивал руками, словно ветряная мельница, и что-то кричал. Сначала я не разобрал слов, но все головы в кабаке, как по команде, повернулись к нему.

— Что случилось? — спросил кабатчик, выходя из-за стойки.

Это был тощий мужик с утиным носом, плоским и широким, и маленькими, бегающими глазками.

— Там…

Пьянчуга перевёл дух, хватая ртом воздух, и затараторил:

— Пожар! Там, у лечебницы! Всё полыхает! Взорвалось что-то! Куча убитых! Огонь уже на соседние дома перекинулся! Всё горит!

По кабаку прокатился гул голосов. Пожар. Это слово в городе, застроенном деревом, звучало страшнее любого проклятия. Все до сих пор помнили, как пару лет назад на юге королевства, в городке под названием Вейнфорт, упала свеча в доме пекаря. Огонь распространился так быстро, что уничтожил квартал за кварталом. Выгорело полгорода. Трупы потом хоронили в общей яме, потому что опознать никого не смогли.

— Да как же он распространяется-то? — спросил кто-то из матросов. — Дождь ведь идёт.

— Идёт, — согласился пьянчуга, вытирая мокрое лицо грязной ладонью. — А он всё равно ползёт. Жрёт дома, как голодный зверь. Дождь его не берёт. Говорят, там магия какая-то замешана.

Он замолчал, обвёл взглядом притихший зал и понизил голос до зловещего шёпота:

— И ещё говорят… покойники ходят. Живые.

В зале повисла тишина. А потом кто-то прыснул со смеха. Это был купец у камина.

— Старая свинья! — воскликнул он, хлопнув себя по ляжке. — Совсем допился! Покойники не могут быть живыми, если их не подняли с помощью некромантии. А там, у лечебницы, лекаря да больные. Кому их поднимать-то? Да и зачем?

— Говорю тебе, видели их! — упрямо возразил старик, и его голос дрогнул. — Люди видели. Возле лечебницы. Они нападают на живых, кусают их, поедают живьём! Прямо на улице!

Старик стоял посреди кабака, стекая водой от одежды на земляной пол, и его маленькие, мутные от пьянства глаза бегали из стороны в сторону, ища сочувствия, поддержки, хоть какого-то отклика.

— Я сам видел! — настаивал он, тыча скрюченным пальцем в сторону двери. — Вот этими вот глазами! Один вышел прямо из огня, весь горящий, как факел! И пошёл прямо на людей! На стражников! Они его алебардой, а он не падает! Идёт себе и идёт!

— Ты, дед, последние мозги в вине утопил, — хмыкнул один из северных матросов. — Горящий человек не может ходить. Он от боли с ума сходит и падает.

— Вот именно! — подхватил купец. — Фантазии это всё. Народ со страху чего только не выдумает. Одна баба на рынке рассказывала, что видела, как мертвец поднялся из канавы и схватил кота за хвост. Ага, ага. Мертвец. Из канавы. За кота. Тьфу!

Рыжая девка, та, что приносила мне эль, хихикнула, прикрывая рот ладонью. Но смех её был нервным, слишком высоким. Она тоже боялась. Все здесь боялись, только прятали страх за показным равнодушием. Нехорошие слухи с утра наполняли город.

Кабатчик молча протирал кружку грязной тряпкой. Его маленькие глазки смотрели на старика-пьянчугу пристально, без насмешки. Я заметил, что его руки тоже слегка дрожат.

— Ну, допустим, — произнёс он медленно, и все головы повернулись к нему. — Допустим, что-то там и впрямь нехорошее творится. Что мы тут сделать-то можем? Сидим, пьём. Пока пьём, значит, живы. А помрём, так помрём. Чего заранее причитать?

Эта простая, грубая философия, казалось, успокоила присутствующих. Или, по крайней мере, дала им повод вернуться к своим кружкам. Разговоры возобновились, но уже тише, осторожнее. Каждый нет-нет да и бросал взгляд на дверь, словно ожидая, что в любой момент она распахнётся и на пороге появится тот самый горящий мертвец.

Пьянице, конечно, никто не поверил. Посетители загалдели, засмеялись, замахали руками. Но меня от этих слов пробрало до самых костей. Перед внутренним взором снова встали те горящие фигуры, что выходили из пламени. Их обугленная кожа, пустые глазницы, вытянутые вперёд руки. Они шли на стражников. Шли, чтобы кусать, рвать, убивать. Я снова схватился за кружку и сделал несколько больших глотков.

В этот миг за стенами кабака раздался звон. Низкий, гулкий, набатный. Это забил большой башенный колокол на рыночной площади. А следом за ним, словно эхо, зазвенел колокол поменьше, более частый и тревожный. Это был колокол Огнеборцев, гильдии, что тушила пожары в Эренгарде.

Я вскочил с лавки и бросился к двери, расталкивая других посетителей. Через открытый проём становилось видно, как по улице, скрипя колёсами и разбрызгивая грязь, пронеслась телега. На ней была укреплена огромная бочка с водой. Возница, красномордый детина, нещадно хлестал лошадей кнутом, понукая их двигаться быстрее. Следом за телегой бежали люди. Человек десять, в плотных кожаных одеждах, пропитанных воском для защиты от пламени. В руках они держали топоры на длинных рукоятях и железные багры. Лица их казались сосредоточены и мрачны.

«Похоже, дела серьёзные», — подумалось мне с тревогой, сжимающей внутренности ледяной рукой.

Присутствующие в кабаке повалили наружу, заслоняя мне обзор. Они высыпали под дождь, громко переговариваясь, тыча пальцами в сторону поднимающегося дыма. Я не спешил. Я стоял у двери, ощущая внутри неприятную дрожь. Эль не помог. Страх никуда не ушёл. Он лишь затаился, свернулся клубком где-то в животе.

Я вернулся обратно и неспешно допил то, что оставалось на дне кружки, и поставил её на стол. Что мне теперь делать? Куда податься? К дому господина? Или искать его самого? Но где искать-то? Город большой, а он мог быть в любой его части. Если люди Ингвара уже покинули казармы, то, скорее всего, они сейчас здесь, в Нижнем городе. Наводят порядок. Или пытаются. Но как их найти в этой суматохе?

Я протиснулся сквозь толпу зевак, собравшихся у дверей кабака, и вышел под дождь. Мелкие капли тут же осели на лице, смешиваясь с остатками крови и пота. Я поглядел в сторону лечебницы. То, что я увидел, заставило меня замереть. Чёрный дым стал гуще, жирнее. Он поднимался в небо уже не одним столбом, а несколькими. Огонь явно расползался по кварталам, пожирая всё новые и новые дома. Даже отсюда, за несколько кварталов, я чувствовал запах гари.

— Чтоб вас всех, культистов поганых, черви живьём сожрали! — вырвалось у меня громко и зло. — Чтоб вашему жрецу Бранду его же собственный огонь кишки выжег! Чтоб ваши матери выли над вашими обугленными костями, пока сами не околеют!

На меня оглянулись несколько человек из толпы. Женщина с ребёнком на руках испуганно отшатнулась. Какой-то мужик нахмурился, но, увидев мою порванную рубаху, кровь на лице и безумный блеск в глазах, поспешил отвернуться. Я пожал плечами, словно говоря: «А что такого?», и направился прочь, держа путь в другую сторону от пожара.

Я шёл, сам не зная куда. Ноги несли меня по мокрым, грязным улицам. Подальше от огня. Подальше от мертвецов. Но куда бы я ни двигался, я чувствовал на себе липкий взгляд страха. Он смотрел на меня из каждой подворотни, из каждого тёмного окна, из каждого отблеска пламени на мокрой брусчатке. Город, мой город, превращался в ловушку. И я понятия не имел, как из неё выбраться. Оставалось только одно, найти господина. Он старый солдат. Он знает, что делать, когда всё горит.