Два брата

Весна вовсю вступила в свои права. Снег, грязный и неопрятный, ещё лежал местами, но на его месте уже проклюнулась трава. И можно было бы порадоваться всему этому благолепию, если бы не одно «но». Прошло ровно сорок дней, как семейство Хорошовых лишилось отца, тестя и деда. Сегодня дети, обычно шумные и неугомонные, тихо сидели на лавке, ощущая своим незамутнённым рассудком всю мистичность момента. От запахов, доносившихся из кухни, у них текли слюнки, но на стол не подавали — всё ждали гостей.

А вот и они! К дому подъехал мерседес, и из него выбрался большой и представительный дядя и тонконогая женщина, явно его младше.

— Лёша! Сколько лет? Сколько зим? — пробасил представительный.

— Да уж давненько, — ответил, поёжившись, Лёша, а по совместительству отец семейства.

Мужчины пожали друг другу руки, после чего не выдержали и обнялись. Какой большой между ними был контраст. Лёша был долговяз и худощав, лоб его был испещрён морщинами, а руки — мозолями. Владимир, а именно так звали представительного, был мал ростом и тучен настолько, что лишь жиденькая бородёнка скрывала его обширный второй подбородок; кожа его лоснилась, на руках поблёскивали золотые перстни. Но едва уловимые черты всё же выдавали в них братьев.

— Неплохо живёшь, — заметил Лёша, рассматривая машину.

— Не жалуюсь, — ответил Владимир.

— Будем знакомы. Я Алексей Миронович, а это Люба и наши детишки: Петя, Аня и Коля, — указывая попеременно рукой на всех членов своей семьи, произнёс Алексей. — А это моя жена — Вера.

Перезнакомившись, все отправились в просторные сенцы, где и расположились за накрытым новой скатёркой столом. Вера тут же подпала под влияние бойкой Любы, и вместе они принялись сервировать стол. Алексей и Владимир Мироновичи всё не могли наговориться — так давно не было повода обсудить произошедшие с ними перемены. Обычно все их разговоры сводились к редким и малозначительным телефонным звонкам.

Наконец все собрались за столом. Взрослые разлили горячительные напитки по рюмкам, не забыв и про поминальную, на которую тут же водрузили кусок свежего чёрного хлеба. Первая — за упокой, не чокаясь. За ней пошла вторая и третья. Каждый вспоминал, кем для него был усопший. Вспоминали дела давно минувших дней. Между прочим, Алексей припомнил, как отец не раз поколачивал Вову в детстве — и вот каким большим человеком он стал.

— Я не согласен. Это никак не связано. Отец часто наказывал меня и без всякой причины. Надо признать, с придурью покойничек был.

Вылезли былые обиды, как подснежники весной. Слова Владимира сильно покоробили Алексея, и в его глазах промелькнул нехороший огонёк.

— Ты отца не тронь.

— Вот помню: мать попросила отца гречки отварить, пока она в районе будет, а тот взял и перепоручил это мне, — не унимался Владимир. — А я возьми и прозевай — пригорела… Ну, отец возьми меня и высеки, а потом заставил меня весь день драить кастрюлю, сам же на меня смотрел и посмеивался.

— Оставь, брат. О мёртвых либо хорошо, либо никак.

— Это неправильный перевод. В оригинале: либо правду, либо ничего.

— Так вот, а вечером мать вернулась и выкинула кастрюлю, — продолжал Владимир. — Мне так обидно стало.

— Прекращай, — выкрикнул Алексей. Глаза его выпучились и бешено вращались.

— Ты мне рот не затыкай, — огрызнулся Владимир и продолжил: — А ещё помню…

Владимир не успел рассказать, что он помнил. Алексей вскочил, перегнулся через стол и схватил брата за грудки. Затем он дёрнул его на себя (откуда только взялись силы у такого тщедушного человека?) и повалил на стол; тот не выдержал массивной туши и подломился. Раздался протяжный женский крик. Тарелки, чашки, рюмки полетели на пол, а два брата, сцепившись в клубок, стали мутузить друг друга. Слава Богу, их быстро расцепили и отправили спать.

Наутро Люба, как всегда, проснулась рано. Нужно было подоить корову и приготовить завтрак. Слева от неё спала Аня, уткнувшись носом в материнское плечо, а справа в точно такой же позе спала Вера. После вчерашних переживаний, а главное — выпитого, все разлеглись в произвольном порядке.

«Какая же она ещё молоденькая, — подумала Люба, одеваясь. — И чего за этого дурня вышла?»

На крыльце Любу ждала неожиданность. Там на порожках сидели Алексей и Владимир, обнявшись, и плакали.

— Споём? — предложил Алексей, утерев лицо с налившимся фингалом рукавом рубашки.

И оба брата, не сговариваясь, затянули в два голоса старинный мотив. В басе Владимира слышался лёгкий присвист, издаваемый отверстием на месте которого ещё вчера красовался зуб.