Сны Степановича

                Сны Степаныча

    Часы на стене тикнули полночь. Степаныч поправил взбитую подушку, погладил одеяло и закрыл глаза. В его семьдесят восемь лет сон обычно приходил как тяжелый, бесцветный туман — провал в небытие, где болели суставы и снились давние, неотвязные тревоги. Но не в последние три дня.

В эти ночи происходило невозможное.

Степаныч вспомнил первую ночь. Тогда он, засыпая, просто подумал: «А что, если сегодня мне приснится море? Я ведь сто лет не видел моря…»

И лег, улыбаясь воспоминаниям о юности — о том, как босиком бежал по горячему песку, как смеялась рядом девушка в соломенной шляпке, которую он так и не посмел поцеловать.

И вот — сон пришёл.

И было в нём море. Настоящее. Солёный ветер, запах водорослей, волны, бьющиеся о берег. Он стоял босиком на песке, и ноги его помнили каждый камешек. Девушка в шляпке сидела на полотенце, смеялась и махала ему рукой.

Он проснулся с счастливой улыбкой. «Ну надо же… Просто подумал — и приснилось!»

На следующую ночь он решил поэкспериментировать.

Он лег и подумал: «А что, если мне приснится… я сам? Только молодой. И чтобы мы разговаривали?»

И сон открылся, как дверь в старый дом.

Он стоял на перроне. Перед ним —  он юный , лет двадцати пяти, в форме, с узлом в руках и страхом в глазах.

— Ты чего такой напуганный? — спросил старик.

— А вдруг не вернусь? — ответил тот. — Вдруг всё пойдёт не так?

Старик улыбнулся, положил руку на плечо молодому себе:

— Вернёшься. И всё пойдёт не так… но как надо.

— А счастье будет?

— Будет. Не сразу. Не так, как ты думаешь. Но будет. Главное — не переставай верить, что оно возможно.

Он проснулся, и слёзы катились по вискам.

Сегодня была третья ночь.

Семёнович лежал тихо, прислушиваясь к гулу холодильника на кухне и далекому шуму проезжающей машины. Он чувствовал, как привычная тяжесть старческого тела начинает отступать, уступая место странной, звенящей легкости.

— Хорошо, — прошептал он в пустоту спальни. — Сегодня я хочу оказаться в зале консерватории. И я буду дирижировать.

Он удерживал эту мысль, как камертон, пока веки не стали свинцовыми. Сознание поплыло, погружаясь в мягкую тьму, но нить намерения не обрывалась.

...Свет. Яркий, софитный свет ударил в глаза. Степаныч  стоял на возвышении. В руках он сжимал не свою обычную трость, а тонкую дирижерскую палочку. Перед ним, в полумраке зала, сидел оркестр. Лица музыкантов были размыты, как на акварели, но инструменты блестели вполне реально.

Он сделал вдох. В реальности у него была одышка, и вдох давался с трудом. Здесь же воздух наполнил легкие до самого дна, звонкий и чистый.

Семёнович взмахнул палочкой.

Оркестр грянул. Это была музыка, которую он не слышал никогда — сложная, величественная, сотканная из звуков его собственной памяти. Но вот скрипки начали фальшивить, уходя в слишком быстрый темп.

Раньше, во сне, он бы просто испугался или проснулся. Но сейчас он вспомнил правило третьей ночи. Он не зритель. Он — автор.

Старик остановил движение руки. Музыка оборвалась на высокой ноте, повиснув в воздухе дрожащим эхом.

— Тише, — сказал Степаныч. Его голос прозвучал молодо и твердо. — И медленнее. Пусть виолончели звучат глубже.

Он снова повел палочкой, и оркестр подчинился. Он чувствовал, как его мысль материализуется в звук. Он мог изменить погоду за окном зала, мог заставить люстру рассыпаться звездами, мог вернуть в первый ряд лицо, которого так давно не видел.

Внезапное, ослепительное понимание пронзило его. Это было открытие, более великое, чем все, что он узнал за свою долгую жизнь инженера, отца, деда. Его мир, этот хрупкий, ускользающий мир снов, не жил собственной жизнью. Он ждал команды.

— Я веду их, — прошептал он, глядя на свои руки во сне. Они были крепкими, без дрожи. — Я веду этот сон.

Он дирижировал еще долго, создавая симфонию своей жизни, исправляя фальшивые ноты прошлого и добавляя гармонии в вымышленное настоящее. Он чувствовал себя автором , который существовал только пока закрыты его глаза.

...Луч утреннего солнца коснулся подушки. Степаныч открыл глаза.

Колени снова заныли. Холодильник на кухне загудел привычным, надсадным звуком. Реальность вернулась со всей своей неотвратимостью и теснотой.

Но старик не почувствовал привычной утренней тоски. Он медленно сел, свесив ноги с кровати, и улыбнулся. Впервые за многие годы он не боялся наступления ночи. Сон больше не был черной дырой, куда он проваливался беспомощным стариком. Теперь это была дверь.

Он знал, что нужно сделать, чтобы её открыть. Нужно просто лечь, закрыть глаза и решить, каким будет мир завтра.

Степаныч потянулся к чашке с остывшим чаем, и в его глазах плясали искры, словно от софитов консерватории. Вечером он задумает полет. Или, может быть, встречу. У него была целая жизнь впереди — по крайней мере, восемь часов каждой ночи.


    Картинки И.И.