Оруженосец - 3

Я отлепился от стены «Пьяного единорога» и зашагал прочь, держа путь в другую сторону от пожара. Ноги сами несли меня дальше, к Верхнему городу, подальше от этого проклятого места. Дождь всё так же лил с неба мелкой водяной пылью, забираясь за шиворот и вымывая остатки тепла из продрогшего тела. Рубаха прилипла к спине, сапоги хлюпали, набрав воды. Я чувствовал себя мокрой тряпкой, которую забыли выбросить на помойку.

За спиной кабак продолжал жить своей жизнью. Из-за закрывшейся двери ещё доносились обрывки голосов, звон кружек и чей-то пьяный хохот. Странное дело. Город горит, мертвецы восстают, а люди пьют, как ни в чём не бывало. Впрочем, чему я удивляюсь? Сам бы сейчас сидел там, если бы не приказ господина. Сидел бы, хлебал эль и делал вид, что всё это меня не касается. Потому что так проще. Потому что эль заглушает страх лучше любой молитвы.

На углу, где переулок выходил на более широкую улицу, стоял фонарный столб. Деревянный, почерневший от копоти, с железной скобой наверху, на которой болтался ржавый фонарь. Стекло в нём давно разбилось, и огарок свечи внутри превратился в бесформенный оплывший комок воска. Никто не зажигал фонари в Нижнем городе уже несколько дней, может и больше. Фонарщик, старик по имени Вальтер, видимо, решил, что в такие времена освещать улицы, дело неблагодарное.

Я обогнул столб и чуть не наступил на кошку. Тощая, полосатая, с ободранным ухом. Она сидела прямо посреди дороги, под дождём, и вылизывала лапу с таким невозмутимым видом, словно весь мир вокруг не стоил её внимания. Увидев меня, она даже не шелохнулась. Только подняла голову, посмотрела жёлтыми глазами с вертикальными зрачками, и снова вернулась к своему занятию.

— Тебе-то хорошо, — буркнул я, обходя её. — Тебе ни надо приказы выполнять. Лежи себе, лижись. Была бы у меня такая жизнь, я бы тоже плевал на всё.

Кошка не удостоила меня ответом.

Я поднимался по мокрой брусчатке, прижимаясь к стенам домов, чтобы хоть немного укрыться от дождя под нависающими крышами. Голова гудела, скула, куда прилетел кулак проклятого монаха, распухла и ныла тупой болью. Во рту всё ещё стоял привкус крови. Не моей. Его. Я сплюнул в сторону, но легче не стало.

И тут я услышал это. Нарастающий топот копыт. Тяжёлый, частый, отдающийся дрожью в брусчатке под ногами.

— Дорогу! — раздался зычный крик. — Дорогу, черти!

Я вжался в стену, втискиваясь в нишу между двумя выступающими балками. Эта самая ниша оказалась тесной и вонючей. Судя по запаху и следам на стене, кто-то уже использовал это место как отхожее. Я прижался спиной к мокрому камню, стараясь не дышать слишком глубоко, и вжал голову в плечи.

Земля под ногами задрожала. Мелко, ритмично. Я узнал эту дрожь. Так трясётся мостовая, когда по ней галопом несутся тяжёлые лошади. Не одна и не две. Несколько.

И действительно, через мгновение мимо пронеслись всадники. Четверо. Кони храпели, раздувая ноздри, с удил летела пена, смешанная с дождём. Всадники сидели в сёдлах прямо, надменно, закутанные в тёмно-синие плащи, под которыми поблёскивали нагрудники. Грязь из-под копыт взметнулась веером, и изрядная её порция прилетела прямо мне в лицо. Мокрая, холодная, воняющая конским навозом и уличной гнилью.

Я замер, чувствуя, как жижа стекает по щекам, по подбородку, капает на и без того замызганную рубаху.

«Твари», — подумал я, сжимая зубы.

Внутри закипала злость, смешанная с усталостью и страхом.

«Хоть бы одна лошадь поскользнулась на дерьме, как тот монах. Хоть бы один из вас, ублюдков, свернул себе шею, вылетев из седла. Я бы посмотрел, как вы тогда запоёте, крысы напыщенные».

Я вытер лицо рукавом, размазывая грязь. Ткань была мокрой и грубой, и она лишь развозила эту самую грязь по коже, делая меня ещё больше похожим на пугало.

Но всадники были не одни. Следом за ними, из той же улицы, выбежал отряд солдат. Человек восемь, а то и десять. Они бежали строем, тяжело дыша. Их сапоги вбивались в лужи, поднимая новые фонтаны грязной воды. На них были кольчуги, надетые поверх стёганых гамбезонов, пропитанных дождём. Кольца позвякивали в такт бегу.

Я пригляделся, и то, что я увидел, заставило меня нахмуриться. На груди у каждого, на мокрой ткани, была нашита эмблема. Три чёрных ворона на серебряном поле. В клювах у воронов алые капли. Кровь. А у некоторых на шлемах, надетых поверх кольчужных капюшонов, были прикреплены настоящие вороньи перья. Сейчас, правда, они поникли под дождём, слиплись, потеряв свою зловещую красоту, но всё равно были узнаваемы.

«Дом Корбеттов, — пронеслось у меня в голове. — Вороньё слетелось».

Эти на пир всегда первые. Пока город горит, пока люди мрут от заразы, они уже делят падаль. Знаю я этих стервятников. Их лорд, старый Хьюго Корбетт, тот ещё ублюдок.

Командовал отрядом человек, бежавший впереди строя. Невысокий, жилистый, с узким лицом и длинным носом, делавшим его похожим на хищную птицу. На нём была кольчуга тонкой работы, поверх которой накинут короткий плащ с теми же тремя воронами. На поясе висел меч в ножнах, богато украшенных серебром. Он бежал легко, пружинисто, совсем не так, как его солдаты, что грузно топали позади, бухая сапогами по камню.

Я знал этого человека. Вернее, видел его раз или два на рыночной площади, когда он проезжал мимо верхом на сером жеребце. Сир Вальдо, правая рука лорда Хьюго Корбетта. Говорили, что он отравил двух баронов по приказу своего хозяина, а третьего просто зарезал в тёмном переулке и свалил всё на разбойников. Правда это или нет, я не знал, но его лицо, острое и хитрое, внушало мне тревогу даже на расстоянии.

Один из солдат, здоровенный детина с лицом необременённым интелектом, пробегая мимо, грубо толкнул меня плечом. Я и так был вжат в стену, дальше некуда, но он всё равно задел меня, будто специально.

— С дороги, болван! — рявкнул он на бегу, даже не обернувшись.

Я стиснул зубы, чувствуя, как боль прострелила ушибленное плечо. Рука сама дёрнулась к кинжалу за поясом, но я сдержался. Не сейчас. Не с ними. Их десять, а я один. И у меня даже меча нет. Только вшивый кинжал, которым я едва умею пользоваться.

Солдаты исчезли в пелене дождя, а их шаги затихли вдали. Я отлепился от стены, растирая ушибленное плечо.

Постоял ещё минуту, прислушиваясь. Шум их шагов растворился в общем гуле города, в шорохе дождя, в далёком звоне колоколов. Улица опустела, словно её вымели метлой. Даже собака, которая минуту назад лаяла где-то во дворах, замолкла. Тишина. Странная, неестественная тишина, которая бывает только перед бурей или после неё.

Я осмотрел своё плечо. Ткань плаща на месте удара порвалась, и под ней наливался багровый кровоподтёк. К тому, что уже имелся на рёбрах от ударов монаха, добавился новый. Я начинал напоминать себе переспелый баклажан, весь в фиолетовых пятнах. Красавец, нечего сказать. Девки в кабаке от такого вида в обморок попадают. Но не от восхищения.

«Куда они все? — подумалось мне, глядя им вслед. — К лечебнице? Вряд ли. Эти крысы не полезут в огонь, если там не пахнет наживой. Или к замку? Вот это больше похоже на правду. Пока король кашляет кровью и не может подняться с трона, самое время прибрать власть к рукам. Переворот. Чтоб меня разорвало, если это не так».

Я продолжил путь, стараясь держаться ближе к стенам. Улицы становились всё более запруженными народом. Люди высыпали из домов, несмотря на дождь, и все как один смотрели в сторону поднимающегося чёрного дыма. Кто-то бежал с узлами, кто-то просто стоял, разинув рот. Дети цеплялись за юбки матерей и хныкали. Где-то истошно блеяла коза и орала кошка.

Храм стоял слева от меня, массивный, приземистый, сложенный из тёмного камня, на котором годами копились мох и птичий помёт. Его фасад, украшенный грубой резьбой, изображающей сцены из Книги Камня, потемнел от времени и непогоды. Над тяжёлой дубовой дверью, обитой ржавым железом, нависал каменный козырёк в виде раскрытой ладони. Символ Камня-Основателя, простёртой руки, которая держит мир. На ладони сидел голубь, нахохлившийся и мокрый, и казалось, что каменная рука держит не мир, а эту несчастную птицу.

Дверь храма была распахнута настежь, и изнутри доносился гул голосов. Люди набивались туда, ища убежища. Я видел, как старик с палкой, еле ковыляя, протискивался сквозь толпу на пороге. Его толкали, но он упрямо полз вперёд. За ним тащилась женщина с двумя детьми. Один ребёнок, совсем маленький, сидел у неё на руках и ревел так, что было слышно даже отсюда. Второй, постарше, цеплялся за подол её юбки и молча смотрел по сторонам круглыми, испуганными глазами.

Из храма выглянул священник. Молодой, с бледным, испуганным лицом и тонзурой на макушке. Он пытался навести порядок, размахивая руками и крича что-то вроде «Спокойно, братья и сёстры, Камень нас защитит!», но голос его тонул в общем гаме, как писк мыши в кузнечном цеху.

Рядом с ним, у самой двери, стоял здоровенный монах в серой рясе, подпоясанной верёвкой. Этот был не из пугливых. Его лицо, грубое и обветренное, выражало суровость и решимость. В руках он держал тяжёлый деревянный посох, которым время от времени отпихивал особо настырных прихожан, пытающихся пролезть без очереди.

— Не толкайтесь, дети мои! — гремел его бас. — Места хватит всем! Женщинам и детям проходить первыми! Мужчины, стоять и ждать! Кто полезет вперёд, получит по лбу посохом! Во имя Камня!

Он не шутил. Один мужик, попытавшийся протиснуться мимо женщины с младенцем, тут же получил увесистый тычок торцом в грудь и отлетел назад, хватая ртом воздух. Больше никто не рыпался.

Я вышел на небольшую площадь перед храмом Единого Камня. И замер. Здесь царил хаос. Настоящий, первобытный хаос, какой бывает только перед лицом неминуемой беды. Площадь оказалась забита народом. Люди метались, словно крысы в горящем амбаре. Женщины тащили за собой детей, волоча узлы с пожитками. Какая-то старуха в рваном платке громко причитала, воздевая руки к небу. Мужчины перекрикивались, размахивали руками, спорили до хрипоты.

Звук стоял оглушительный. Непрерывный, надрывный звон башенного колокола. Он бил редко, но гулко, отдаваясь дрожью в груди. Ему вторил частый, тревожный колокол Огнеборцев, создавая жуткую какофонию.

Я двинулся сквозь толпу, работая локтями. В ушах звенело от криков, обрывков фраз, которые выхватывал мой слух.

— Говорят, король умер! — выкрикнула какая-то женщина с растрёпанными волосами, прижимая к груди младенца. Её глаза были безумны от страха.

— Врёшь! — тут же отозвался мужской голос, грубый и резкий. — Король жив!

— Это всё Корбетты! — прошамкала старуха, осеняя себя знаком Камня. — Я видела их воронов над замком! Они хотят трон! Они всегда хотели! Это их рук дело! И пожар тоже.

— Да при чём тут Корбетты?! — рявкнул кто-то из толпы.

Я повернул голову. Кричал высокий мужчина в одежде приказчика.

— Это магам спасибо скажите! Их зелья виноваты! Они наворожили чего-то в своих башнях, проклятые колдуны, и теперь мы все расплачиваемся! Выжечь их нору, эту Башню Шёпота, калёным железом!

— Ты сам-то подожди железом махать, грамотей! — отозвалась толстая торговка, стоявшая рядом с пустой телегой. — Без магов мы вообще пропадём! Кто нас лечить будет, если лекарей всех поубивали?

— А кто их убил-то? — не унимался приказчик. — Жрецы Огня! Эти бешеные! Вот кого надо вязать и в яму бросать!

— Жрецов трогать нельзя, — вставил низенький мужичок в засаленном колпаке, похожий на гнома из детских сказок. — Они ж святые. Тронешь их, Камень проклянёт.

Голоса перекрещивались, накладывались друг на друга, сливаясь в один мутный, тревожный гул. Каждый кричал своё, и никто никого не слушал. Люди искали виноватых, потому что так легче. Потому что если есть виноватый, значит, беда не слепая, а направленная. Значит, можно наказать, отомстить, исправить. А если виноватого нет, если просто мир рушится сам по себе, то остаётся только бояться.

Мимо меня пробежал мальчишка лет десяти, босой, в рваной рубахе. Он орал во всю глотку, размахивая руками:

— Жрецы Огня жгут всех! И больных, и здоровых! Мой дядька сказал, что они королеву заперли в башне! Всех жгут!

Я схватил его за плечо, но он вырвался и исчез в толпе, продолжая сеять панику.

— Погоди, сопляк! — крикнул я ему вслед. — Кто тебе сказал?! Эй!

Но мальчишка уже нырнул в толпу и растворился, как соль в воде. Ловить его было бесполезно. Впрочем, его слова, скорее всего, были такой же чушью, как и всё, что я слышал вокруг. Жрецы заперли королеву? Бред. Хотя… После того, что я видел у лечебницы, после того монаха, который пытался меня прирезать, я уже ни в чём не был уверен. Эти фанатики были способны на всё. Их бог, Камень-Основатель, как они его понимали, требовал очищения. Огнём и мечом. И они с радостью исполняли его волю, настоящую или придуманную.

«Проклятие!»

Рядом со мной остановился мясник в засаленном кожаном фартуке. Его мощные руки были скрещены на груди, а лицо, обрамлённое седой щетиной, выражало мрачность.

— Какой к дьяволу переворот? — пробасил он, обращаясь скорее к самому себе, чем к кому-то конкретно. — Ты на дым посмотри. На дым, дурак. Там мертвецы. Живые мертвецы. Это Архипелаг проклятый. Они привезли порчу. А вы тут про королей да принцев. Скоро все подохнем.

Его слова упали в толпу, словно камни в болото, вызвав лишь круги ряби.

— Врёшь!

Другая женщина, молодая, с заплаканным лицом, дёргала за рукав какого-то мужчину и причитала:

— Мне соседка сказала, её муж служит в замке. Принц Гарет объявил себя регентом, пока король болен. А гвардия ему присягнула! Гвардия! Слышите?

— А королева? — спросил кто-то рядом.

Женщина перешла на шёпот, но я, проходя мимо, всё равно расслышал:

— Говорят, под стражей. И принцесса тоже. В башне. Заперли, как крыс в клетке.

Я остановился, прислушиваясь. Мужчина, которого дёргала за рукав молодая женщина, оказался немолодым торговцем в потрёпанном кафтане с меховым воротником, давно потерявшим всякий вид. Лицо его было серым от усталости, а под глазами залегли тёмные полукружья.

— Замолчи, дура, — прошипел он, озираясь. — Хочешь, чтобы нас услышали? За такие слова язык вырвут. Если принц и правда захватил власть, то первое, что он сделает, это начнёт вешать тех, кто болтает лишнее.

— А мне плевать! — всхлипнула женщина. — Мой брат служит в замке! Он послал мальчишку с запиской! Вот, вот!

Она сунула ему под нос клочок бумаги, мятый и мокрый от дождя. Торговец отшатнулся, словно она протянула ему ядовитую змею.

— Убери! Убери немедленно! Ты хочешь нас обоих на виселицу?

Женщина спрятала записку за пазуху и снова заплакала. Торговец схватил её за локоть и потащил прочь, в сторону бокового переулка, подальше от толпы. Они скрылись за углом дома, и я потерял их из виду.

Записка. Из замка. Если то, что в ней написано, правда, то дело обстоит ещё хуже, чем я думал. Гарет, этот заносчивый мальчишка с золотыми кудрями и презрительной ухмылкой, объявил себя регентом. Королева и принцесса под стражей. А король? Жив ли он ещё? Или уже отдал богу душу, захлебнувшись собственным кашлем?

Я продолжал пробираться сквозь толпу, и мысли в моей голове неслись вскачь.

Кто-то больно наступил мне на ногу. Я выругался сквозь зубы и пихнул обидчика локтем. Им оказался пожилой мужик в овчинном тулупе, мокром и вонючем. Он даже не обернулся, продолжая продираться куда-то вперёд, волоча за собой мешок, набитый, судя по звуку, посудой.

Справа от меня загремела телега. Кто-то пытался протащить её сквозь толпу, и люди, матерясь, расступались перед мордой лошади. Телега была нагружена доверху тюками и узлами. Сверху, на самом верху, сидела девочка лет шести с тряпичной куклой в руках. Она не плакала. Просто сидела и смотрела на всё вокруг большими, серьёзными глазами, прижимая куклу к груди. На её лице не было страха. Скорее, какое-то недоумение, словно она не понимала, зачем все эти взрослые люди так кричат и толкаются.

Я отвернулся. Дети. В этом городе полно детей. И если заражённые вырвутся из Нижнего города, если огонь распространится дальше, если начнётся настоящая паника…

Я отогнал эту мысль. Думать об этом сейчас было бесполезно и мучительно. Мне нужно было сосредоточиться на одном. Найти господина.

«Переворот. Чума. Пожар. Всё в один день. Боги, у вас паршивое чувство юмора. Нет, правда. Вы там, на своих небесах, совсем охренели? Мало нам было заразы с Архипелага, так вы ещё и власть решили перетряхнуть? И что мне теперь делать? Кому служить? Если король мёртв или при смерти, а принц Гарет, этот напыщенный павлин, захватил власть, что будет с моим господином? Он служил королю. Не принцу. А таких, как он, новые правители обычно пускают под нож первыми».

Я работал локтями активнее. Кто-то толкнул меня в ответ, и я, не глядя, пихнул обидчика плечом. Какой-то мужик выругался мне вслед, но мне было плевать. Я должен был выбраться из этого муравейника.

Внезапно кто-то вцепился в полу моего плаща. Я дёрнулся, оборачиваясь. За мной увязался нищий. Беззубый, в лохмотьях, которые когда-то, наверное, были одеждой. Его лицо, изрезанное морщинами, было грязным, а изо рта несло таким смрадом, что я невольно отшатнулся.

— Подай медяк, добрый господин! — прошамкал он, цепляясь за мой плащ костлявыми пальцами. — Скоро конец света, а я ещё не пьян! Подай, во имя Камня! Дай бедному калеке на кружку эля перед смертью!

Я брезгливо вырвал полу плаща из его цепких пальцев.

— В очередь, — бросил я, даже не оборачиваясь. — Я сам ещё не пьян. А если конец света, то я собираюсь встретить его с кружкой в руке, а не с твоей вонючей рожей перед глазами.

Нищий что-то прошамкал мне вслед, но я уже не слушал. Я пробивался дальше, к краю площади, к узкой улочке, которая вела в сторону Кожевенной. Туда, где, как я надеялся, будет меньше народу и меньше безумных слухов.

«Конец света, — размышлял я, перепрыгивая через лужу, в которой лежала полуразложившаяся дохлая рыба. — Возможно, старый пьяница прав. Возможно, это и есть конец. Только не всего мира. А нашего. Эренгарда. Королевства. Всего, что я знал. И если это так, то я, чёрт возьми, хочу встретить его не в этой вонючей толпе, а с кружкой эля в одной руке и с какой-нибудь красоткой у себя на коленях. Хотя бы так. Заслужил, по-моему».

На перекрёстке я столкнулся с ещё одной картиной, которая врезалась в память. У стены дома, прямо на мостовой, под дождём, сидел мужчина. Молодой, лет двадцати пяти. В рубахе, промокшей насквозь, без плаща, без шапки. Волосы прилипли к лицу, и лицо это было белым, как мел. Он не двигался. Просто сидел, привалившись спиной к стене, и смотрел перед собой. На коленях у него лежала женщина. Молодая, светловолосая. Она была мертва. Я это понял сразу. Мёртвые выглядят иначе, чем живые. Что-то уходит из лица, какой-то внутренний свет, и остаётся только пустая оболочка.

Мужчина гладил её по волосам. Медленно, бережно. Его губы шевелились, но я не слышал слов. Может, он говорил ей что-то. Может, звал по имени. Может, просил прощения. Я не знаю. И не хотел знать.

На шее женщины был след укуса. Рваный, уже почерневший по краям. Она умерла от заразы. И через некоторое время, если верить тому, что говорили на Совете, она встанет. И тогда этот мужчина, сидящий здесь, под дождём, с её головой на коленях, станет её первой жертвой.

Я хотел сказать ему. Предупредить. Крикнуть, что ему нужно уходить, бежать, пока ещё можно. Но слова застряли в горле. Я посмотрел на его лицо и увидел в нём то, что невозможно перекричать. Он знал. Он всё знал. И он никуда не собирался уходить.

Я свернул в узкий переулок, надеясь срезать путь и выйти к Кожевенной улице. Здесь было чуть тише. Дома смыкались надо мной, почти касаясь крышами, оставляя лишь узкую полоску серого неба. Дождь здесь прилично лил, стекая по замшелым стенам. Пахло плесенью, мочой и чем-то сладковатым. Дохлятиной.

Я ускорил шаг, перепрыгивая через груды мусора и осклизлые доски. Переулок вывел меня к небольшому перекрёстку. И здесь я снова замер.

Дорогу преграждала перевёрнутая телега. Она лежала на боку, будто дохлая корова, задрав колёса к небу. Бочки, которые она везла, раскатились по мостовой. Некоторые треснули, и из них вытекала мутная жижа. Возница, какой-то красномордый детина, орал благим матом на свою лошадь. Животное запуталось в постромках, билось в упряжи, храпело и дико вращало глазами. Толпа зевак, человек десять, глазела на это представление, но никто и пальцем не пошевелил, чтобы помочь. Люди просто стояли, разинув рты, наслаждаясь чужим несчастьем.

У завала находились трое стражников. В кожаных куртках с нашитыми бляхами, в островерхих шлемах, с которых стекала вода. В руках они держали алебарды, перекрывая проход. Их лица были хмурыми и злыми.

Я подошёл к ним. Вернее, попытался. Рыжий стражник, тот самый, со шрамом через всю щёку, которого я видел у пристани, выставил вперёд древко алебарды, преграждая мне путь.

— Куда прёшь? — гаркнул он. — Улица закрыта! Приказ лорда Бертрана! Вали отсюда!

Я остановился, переводя дыхание. Сердце всё ещё колотилось после бега и после всего, что я видел и слышал.

— Мне нужно в казармы, — произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и важно, а не как у испуганного щенка. — Я оруженосец господина Ингвара из Дунгарда. Королевский гвардеец. Мой господин там. Мне нужно к нему.

Рыжий окинул меня долгим, оценивающим взглядом. Глаза скользнули по моей порванной рубахе, по грязи на лице, по запёкшейся крови на скуле, по мокрому, обвисшему плащу. Он хмыкнул.

— А похож ты на дерьмо из-под хвоста его коня, — произнёс он без тени улыбки. — Документы есть? Грамота? Что-то, что подтверждает твои слова?

Я почувствовал, как внутри закипает раздражение.

— Какие, к дьяволу, документы? — вырвалось у меня громче, чем я хотел. — Ты посмотри на меня! Я весь день в дерьме по уши! Меня чуть монах не зарезал! Лечебница взорвалась у меня за спиной! Я видел, как оттуда выходили горящие мертвецы! А ты у меня документы спрашиваешь?!

Рыжий резко подался вперёд, и его глаза сузились.

— Лечебница? — переспросил он, и его голос стал тише, но от этого не менее угрожающим. — Ты был там? У лечебницы?

— Был, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Своими глазами видел. Там сейчас ад. Всё горит. И оттуда выходят мертвецы. Горящие. И они идут на живых. Я еле ноги унёс.

Рыжий переглянулся с другими стражниками. Те стояли мрачные, сжимая алебарды. Их лица были бледны под загаром и грязью.

— Значит, правда, — произнёс один из них, молодой парень с прыщавым лицом и испуганными глазами. — Не брехали. Я слышал от парней. Они говорили, что видели, как мертвец шёл. Но я не верил. Думал, допились.

Рыжий ничего не ответил. Он смотрел на меня, и в его взгляде читалось что-то новое. Не презрение. Скорее, мрачное понимание.

И в этот момент мы все услышали это. Из проулка, того самого, что уходил влево от завала, раздался звук. Утробное, булькающее сипение. Словно кто-то пытался вдохнуть, но вместо воздуха в горле была только жидкость. Густая, тёплая, мерзкая.

Все замерли. Даже возница перестал орать на лошадь. Даже зеваки, глазеющие на телегу, повернули головы в сторону проулка.

Из тени, медленно, волоча одну ногу, вышла женщина. Молодая. В сером мокром платье, которое облепило её фигуру. Волосы, длинные, спутанные, прилипли к лицу, скрывая его. Движения её были рваными, дёргаными, словно у сломанной куклы, которую пытается вести неумелый кукловод. Одна нога волочилась по брусчатке, оставляя за собой мокрый след.

Она вышла на свет, и я увидел её лицо. Левая щека отсутствовала. Совсем. Просто рваная дыра, обнажающая зубы, край языка и что-то белое, кость. Вокруг раны, по серой, мертвенной коже, расползались чёрные, вздутые вены, словно корни гнилого дерева. А глаза… Глаза её были белёсые, мутные, как у варёной рыбы. Они не смотрели ни на что конкретно. Из её горла снова вырвалось то самое булькающее сипение.

— О боги… — прошептал прыщавый стражник, пятясь. Его лицо стало белее мела.

Толпа зевак начала отступать. Кто-то вскрикнул. Женщина, что тащила за собой ребёнка, завизжала так, что у меня заложило уши.

Заражённая шла прямо на нас. Медленно, шатаясь. Белёсые глаза, казалось, смотрели сквозь нас, но её тело двигалось к стражникам, к завалу, к живым.

— Стоять! — рявкнул Рыжий, перехватывая алебарду обеими руками.

— Она дохлая! — выкрикнул я, чувствуя, как страх снова сжимает горло. — Она уже мёртвая! Сам что ли не видишь!

— Заткнись!

— Да бей!

— Стоять, я сказал!

Рыжий не слушал меня. Он сделал шаг вперёд, выставляя алебарду.

— Именем короля, стоять!

Женщина не реагировала. Она подходила всё ближе. Из дыры в её щеке сочилась тёмная, почти чёрная жижа, капая на мокрую брусчатку. Руки, с обломанными ногтями, потянулись вперёд, к стражнику.

Рыжий больше не колебался. Он сделал ещё один шаг, размахнулся и с силой опустил лезвие алебарды на голову заражённой.

Раздался влажный, хрусткий удар. Такой звук бывает, когда разрубаешь перезрелую тыкву. Клинок, широкий и тяжёлый, рассёк череп женщины, словно гнилой орех. Она упала мгновенно. Без крика. Без стона. Просто рухнула лицом в грязь, и её тело замерло.

Тёмная, почти чёрная кровь потекла по брусчатке, смешиваясь с дождевой водой. Пальцы заражённой ещё несколько секунд скребли камни, словно пытаясь ухватить что-то невидимое, а потом замерли навсегда.

Рыжий тяжело дышал, опустив алебарду. Лицо его было бледным, каким-то злым. Прыщавого стражника шатало. Он отвернулся к стене, и его вырвало прямо под ноги. Звук рвоты смешался с шумом дождя.

Рыжий повернулся ко мне. Глаза, только что смотревшие на мертвеца, теперь впились в меня.

— Видал? — спросил он хрипло. — Слушай сюда, парень. Твоего господина здесь нет. Вся стража, все, кого смогли поднять, стягиваются к лечебнице, к пожару. Там сейчас ад, ты прав. Если твой Ингвар жив, он там. Но в казармах пусто, я тебе говорю. Всех подняли по тревоге.

«Снова возвращаться? О боги!»

Я смотрел на труп женщины в грязи, и в голове моей билась только одна мысль. Господин. Где он? Жив ли?

— А Корбетты? — спросил я, вспомнив всадников и солдат в вороньих перьях. — Их солдаты… куда они?

Рыжий сплюнул под ноги.

— Корбетты? — переспросил он с презрением. — Эти крысы побежали к замку. Говорят, пока пожар и паника, они хотят взять под стражу королевскую семью. Для их же, мол, безопасности. —

Он скривился.

— Знаю я такую безопасность. Переворотом пахнет. За версту разит.

«Переворот, а значит, слухи не врали, — пронеслось у меня в голове. — Пока король кашляет кровью и не может поднять задницу с трона, вороны рвут корону на части. И мой господин там, в самой гуще. Если он ещё жив».

— Мне нужно к господину, — произнёс я вслух, глядя на Рыжего. — К лечебнице, значит?

Рыжий посмотрел на меня как на умалишённого.

— Спятил? — спросил он. — Там огонь. Ты кто? Воин? Ты же оруженосец. Щенок. Сдохнешь в первую же минуту. Лучше сиди дома и молись своему богу. Или напейся до беспамятства.

— Не могу, — ответил я, сам удивляясь твёрдости своего голоса. — Приказ господина. Я должен быть при нём.

Рыжий смотрел на меня долго, изучающе. Потом покачал головой, словно удивляясь человеческой глупости.

— Тогда иди через Кожевенную, — сказал он, махнув рукой в сторону узкого проулка. — Там завалов нет. Дорога прямая, выведет к площади. Но если сгоришь или тебя сожрут, то сам виноват. Я тебя предупредил.

Я кивнул и, не сказав больше ни слова, нырнул в указанный проулок, прочь от площади, прочь от завала, прочь от трупа женщины с проломленным черепом. В спину мне дул ветер, неся запах гари и смерти. А впереди, в конце узкой улочки, уже виднелось оранжевое зарево пожара, окрашивающее серый день в цвета ада.

Я бежал, и мысли мои были чернее тучи.

«Ну вот, — думал я, перепрыгивая через очередную лужу. — Ты сам выбрал это. Сам решил идти в пекло. Дурак. Трус. Пьяница. Что ты там сможешь? Ты даже с одним культистом еле справился, и то потому, что монах поскользнулся на дерьме. И ты идёшь туда опять добровольно. А почему? Да потому что старый пьяный дурак, который когда-то подобрал тебя в канаве, сейчас, возможно, истекает кровью в грязи. И кому-то надо будет налить ему вина. Или закрыть ему глаза».

Я нырнул в проулок и сразу почувствовал, как сменился воздух. Здесь, в узкой щели между домами, дождь почти не доставал до земли, но вонь стояла такая, что хоть топор вешай. Кожевенная улица. Самая вонючая улица во всём Эренгарде, а это, поверьте, о чём-то да говорит. В обычные дни здесь стоял такой смрад, что даже крысы обходили это место стороной. Дубильни, чаны с мочой и дерьмом, в которых вымачивали кожи, кучи гниющей требухи, которую выбрасывали прямо на задворки. Сейчас, прибитый дождём, запах стал чуть менее ядовитым, но всё равно пробирался в ноздри и оседал на языке мерзкой плёнкой.

Кожевенная улица тянулась длинной, узкой кишкой между двумя рядами приземистых зданий, в которых располагались дубильни и мастерские. Большинство из них были закрыты. Ставни заколочены, двери заперты. На одной из дверей кто-то нацарапал углём кривую надпись: «Камень-Основатель, помилуй нас». Рядом, на стене, был намалёван грубый рисунок. Черепа с пустыми глазницами. Детская рука, видимо. Или безумная.

Из щели под одной из дверей сочился тонкий ручеёк. Сначала я принял его за дождевую воду, но приглядевшись, заметил, что жидкость слишком тёмная. И слишком густая. Я ускорил шаг, стараясь не думать о том, что за этой дверью.

На перекрёстке с Горшечным переулком путь мне преградила куча мусора, выброшенного из окна второго этажа. Разбитая мебель, тряпьё, какие-то склянки. Видимо, кто-то в спешке покидал дом, выбрасывая всё лишнее. Или просто сходил с ума. В такие дни грань между одним и другим стирается до неразличимости.

Я перелез через завал, цепляясь руками за обломки стула и чертыхаясь. Щепка впилась мне в ладонь, и я зашипел от боли, выдернув её зубами. Кровь выступила на коже, красная, живая, моя. Я смотрел на неё и думал, что эта кровь, моя собственная, горячая, красная, вот и всё, что отделяет меня от тех серолицых тварей. Один укус. Одна рана. И всё. Я стану одним из них.

Я шёл быстро, почти бежал, перепрыгивая через лужи, которые здесь были особенно глубокими и особенно чёрными. Рука сама легла на рукоять кинжала под плащом. Пальцы сжимали её до побеления костяшек. Я не воин. Я никогда им не был. Моё дело, чистить доспехи, таскать вино и глазеть на смазливых служанок. Но сегодняшний день, похоже, решил переписать мою судьбу заново. И, судя по тому, как всё складывается, судьба эта будет короткой.

«Кожевенная, — думал я, огибая огромную лужу, в которой плавало что-то пушистое и дохлое. — Самая вонючая улица в городе. Раньше здесь шагу нельзя было ступить, чтобы не вляпаться в дерьмо. Буквально. Сейчас хоть дождём прибило. И то хлеб. Маленькие радости для того, кто идёт на верную смерть».

Я прошёл мимо чана для дубления кож. Огромная деревянная бочка, врытая в землю, доверху была полная мутной, бурой жижи. На поверхности этой жижи, раскинув лапы, плавала дохлая кошка. Шерсть слиплась, глазницы пустые, и она медленно вращалась, подталкиваемая каплями дождя. Зрелище было настолько мерзким, что я невольно отвёл взгляд.

Дальше по улице стоял дом побогаче остальных. Два этажа, каменные стены, ставни, покрашенные в выцветший зелёный цвет. Дом мастера-кожевника, хозяина ближайшей дубильни. Я знал его в лицо, мрачного бородача по имени Олаф, который славился тем, что платил своим работникам меньше всех в квартале, а жену бил так, что её крики были слышны на соседней улице.

Дверь его дома была открыта. Нараспашку. Это было странно. Я замедлил шаг и заглянул внутрь, стоя на пороге. Темнота. Тишина. Запах, который я узнал сразу. Кровь. Свежая кровь. Сладковатый, металлический запах, от которого сводит желудок.

На полу, в коридоре, лежал мужчина. Лицом вниз. Его рубаха, задравшаяся на спине, была пропитана бурым. Рядом валялся разбитый глиняный кувшин, и вокруг него растеклась лужа молока, смешавшегося с кровью, образуя на полу розовый, тошнотворный узор.

Я не стал заходить. Не стал проверять, жив ли он, мёртв ли, или уже превратился в одного из тех. Я просто закрыл дверь, плотно, до щелчка, и пошёл дальше.

«Господин, — снова вернулись к нему мысли. — Старый пьяный дурак. Ну куда ты влез? Зачем тебе эта бойня? Ты же старый. Пьяный. Толстый. Твой живот скоро лопнет, если ты не перестанешь жрать и пить, как свинья. Тебе бы у камина сидеть, греть свои больные суставы, гладить девок по ляжкам и травить байки о старых войнах. А ты полез в самое пекло. Зачем? За короля? За честь? За дерьмо всё это, вот за что. Королю ты уже не поможешь, если слухи не врут. А честь… Честь не спасёт тебя от зубов мертвеца».

Я завернул за угол и замер. Улица здесь делала поворот, огибая угол полуразрушенного склада, из которого когда-то торговали кожами, а теперь в нём обитали только крысы да бродяги. Стены склада почернели от копоти. Не от сегодняшнего пожара, а от старого, случившегося, может, лет пять назад. Никто не удосужился его восстановить. Зачем? В Нижнем городе пожары случались регулярно, и каждый раз на месте сгоревшего дома просто росла новая лачуга, ещё более кривая и убогая, чем предыдущая. Город наращивал коросту, как больное дерево.

Я прижался к углу и осторожно выглянул. Сердце колотилось так, что, казалось, его было слышно на всю улицу.

Впереди, в конце улицы, где она выходила на площадь перед лечебницей, виднелся отблеск пламени. Оранжевое зарево, пробивающееся сквозь пелену дождя и дыма. Я слышал звуки. Крики. Лязг металла. И это проклятое, утробное рычание, от которого кровь стыла в жилах.

«Ох, дерьмо, — подумалось мне, чувствуя, как ноги сами собой замедляют шаг. — Вот оно. Вот туда тебе и надо. В самое сердце ада. Дурак. Какой же ты дурак».

Я прижался к стене, чувствуя спиной холодный, мокрый камень, и осторожно выглянул из-за угла.

То, что я увидел, заставило меня замереть. Площадь перед лечебницей превратилась в поле боя. В настоящий ад на земле, какой не приснится и в самом страшном кошмаре.

Лечебница горела. Но это был не просто пожар. Здание пылало так, словно его облили маслом. Огонь вырывался из окон, из пролома в стене, лизал крышу, которая уже провалилась в нескольких местах. Чёрный, жирный дым поднимался в небо, застилая его и смешиваясь с дождём, создавая удушливую взвесь. Искры и пепел летели во все стороны, оседая на мокрой брусчатке, на одежде, на лицах сражающихся.

Огонь уже перекинулся на соседние дома. Два здания справа от лечебницы тоже горели. Из их окон вырывались языки пламени, и где-то внутри слышался треск рушащихся перекрытий. Ещё немного, и весь квартал превратится в один огромный костёр.

Но самое страшное было не в огне. Самое страшное было в тех, кто выходил из этого огня.

Их были десятки. Горящие кадавры, выходящие из пролома в стене лечебницы. Кожа обуглилась, почернела, потрескалась, обнажая красное мясо и белые кости. Одежда сгорела, прикипев к телам. Волосы также горели на головах, словно факелы. Но они шли. Шли, шатаясь, вытянув вперёд обугленные руки. Шли на живых.

И не только они. Среди сражающихся я видел и других заражённых. Тех, кто ещё не успел сгореть, но уже был мёртв. Стражники в кожаных доспехах, с которыми я, возможно, перекидывался парой слов в кабаке. Женщины в платьях. Мужчины в одежде ремесленников. Их лица были серыми, глаза белёсыми, а изо рта текла та самая чёрная жижа. Они нападали на живых, вцеплялись в них зубами, рвали плоть. Те, кого они кусали, падали, кричали, а потом… потом, наверное, поднимались снова. Но уже с серыми лицами и белёсыми глазами.

На площади кипел бой. Несколько десятков стражников и солдат сражались с этим ожившим кошмаром. Я видел знакомые сюрко Корбеттов, с тремя чёрными воронами. Их солдаты, те самые, что обогнали меня на улице, были здесь. Они рубились с мертвецами, прикрываясь щитами, на которых плясали отблески пламени. Один из них, здоровый детина, отбивался от горящего кадавра. Мертвец вцепился в его щит, и пламя тут же перекинулось на дерево. Солдат заорал, бросая щит, но мертвец уже схватил его за руку, вонзая зубы в плоть прямо поверх кольчужного рукава. Не прокусил, конечно. Но солдат закричал ещё громче, пытаясь вырваться, хотя и тщетно.

Рядом рубились простые стражники. Я узнал кое-кого. Вон тот, с седыми усами, кажется, служил на Рыночной площади. Сейчас он размахивал алебардой, отгоняя от себя двух заражённых. Один из них, молодой парень в одежде пекаря, с разорванным горлом, лез на него, не обращая внимания на удары. Стражник отсёк ему руку, но мертвец даже не замедлился. Он просто шёл вперёд, и из обрубка хлестала чёрная кровь.

Я видел, как один воин, совсем молодой, почти мальчишка, с пушком на щеках и испуганными глазами, бросил оружие и побежал. Просто бросил алебарду и побежал прочь, прочь от мертвецов, прочь от огня, прочь от ада. Он не добежал. Кадавр, двигавшийся неожиданно быстро, настиг его в несколько шагов и повалил на землю. Стражник закричал, и этот крик оборвался так внезапно, словно кто-то захлопнул крышку гроба.

Я отвернулся. Ладони были мокрыми не только от дождя. Пот, липкий и холодный, покрывал всё тело. Рубаха прилипла к спине. Во рту пересохло, и язык казался деревянным. Я сглотнул вязкую, горькую слюну.

В стороне от основного боя я заметил маленькую группу людей. Не солдат. Обычных горожан. Мужчины и одна женщина. Они стояли у стены дома, прижавшись друг к другу, и лица их были искажены ужасом. Они не сражались и не бежали. Просто стояли и смотрели на происходящее, парализованные страхом, как мыши перед змеёй.

Один из мужчин, пожилой, с бородой, вдруг закричал. Не слова, а просто крик, протяжный, высокий, надрывный. Крик человека, чей разум не выдержал увиденного и лопнул, как перетянутая струна. Он схватился за голову и начал биться лбом о стену дома, раз за разом, оставляя на камне красные следы. Никто из стоящих рядом даже не попытался его остановить. Они были слишком заняты собственным ужасом.

Звуки стояли невыносимые. Крики боли. Рычание мертвецов. Лязг оружия. Треск пламени. И непрерывный, надрывный звон колоколов, который, казалось, ввинчивался прямо в мозг.

«Нет, — подумал я, чувствуя, как страх ледяной рукой сжимает внутренности. — Нет, нет, нет. Я туда не пойду. Это безумие. Там… Там их десятки. И они горят. И они жрут людей. Я туда не пойду. Господин, прости. Я не могу».

Я уже хотел отступить, развернуться и бежать прочь, подальше от этого ада, как вдруг услышал его. Знакомый голос. Хриплый, грубый, прорывающийся сквозь шум битвы.

— Держать строй, псы поганые! — орали из дыма. — Не ломаться! Бей в голову! В голову, я сказал, тупые вы ублюдки!

Я замер. Из дыма, размахивая мечом, выходил господин Ингвар. Он был без шлема. Его лицо, и без того красное и отёчное, сейчас было залито кровью и копотью. Волосы, седые и редкие, прилипли ко лбу. Волчья голова на его дублете заляпана грязью и чем-то бурым, что могло быть только кровью. В руке он сжимал свой полуторник, и лезвие его было алым.

Рядом с ним, спина к спине, сражались несколько его людей. Я узнал их. Все они носили такие же чёрные дублеты с серебряной волчьей головой. Старый Гюнтер, седой ветеран. Молодой Рольф, здоровый парень с бычьей шеей, который вечно ржал над моими шутками. И ещё двое, чьи имена я никак не мог запомнить. Они рубились отчаянно, прикрывая друг друга.

Господин отбивался от двух заражённых сразу. Один, высокий мужчина в рваной одежде, лез на него, вытянув руки. Ингвар взмахнул мечом и снёс ему полчерепа. Клинок вошёл в голову с влажным хрустом, и мертвец рухнул, как будто подкошенный. Второй, женщина с вытекшим глазом, попыталась вцепиться ему в ногу. Господин пнул её сапогом в голову, и она отлетела назад, упав в лужу. Он шагнул к ней и добил ударом сверху.

«Жив, — пронеслось у меня в голове. — Старый пьяный дурак. Жив».

Я смотрел на него и чувствовал, как в груди смешиваются два чувства. Облегчение и ужас. Облегчение от того, что он жив. Ужас от того, что мне, возможно, придётся идти туда. К нему. В это пекло.

«Ты же трус, — сказал я сам себе. — Ты всю жизнь трус. Ты бегаешь от драк, ты прячешься за спины других. Беги. Спрячься. Никто тебя не осудит. Никто даже не узнает. Господин, скорее всего, сдохнет там, и ты станешь свободен. Пойдёшь в кабак, найдёшь себе нового хозяина. Или сопьёшься и сдохнешь в канаве. Какая разница?»

Я потрогал за поясом свой кинжал. Маленький, жалкий кусок металла. Что я смогу им сделать? Против этих тварей? Против огня? Против смерти?

«Но кто тогда будет наливать ему вино? — вдруг подумал я. — Кто будет чистить его доспехи? Кто будет слушать его пьяные байки о старых сражениях? Кто будет получать от него подзатыльники и обзывательства? Кто… Кто вообще будет помнить, что он жил?»

Я выхватил кинжал. Рукоять, холодная и липкая от моей ладони, легла в руку. Я сделал глубокий вдох. Воздух, пропитанный дымом и гарью, обжёг лёгкие. И я побежал. Прямо в ад.

Я бежал, уворачиваясь от летящих искр. Они жалили лицо, оставляя крошечные ожоги, но я не обращал внимания. Передо мной, на брусчатке, лежал труп стражника. Горло его было разорвано, и из раны всё ещё сочилась кровь, смешиваясь с дождевой водой. Глаза, остекленевшие и пустые, смотрели в серое небо. Я перепрыгнул через него, стараясь не смотреть. Нога поскользнулась на чём-то мокром и липком. Кровь. Чья-то кровь, размазанная по камням. Я чуть не упал, но удержал равновесие и побежал дальше.

Вокруг меня кипел бой. Стражники рубились с мертвецами. Кто-то кричал от боли. Кто-то звал на помощь. Кто-то молился, захлёбываясь кровью. А я бежал, сжимая в руке жалкий кинжал, и чувствовал себя полным идиотом.

И тут он появился. Прямо передо мной. Заражённый. Мужчина. У него не было одной руки. Из рваной культи, обмотанной какими-то грязными тряпками, торчал обломок кости. Лицо его было серым, как пепел, а глаза — те самые, белёсые, рыбьи. Изо рта, приоткрытого в беззвучном рычании, текла чёрная жижа.

Он увидел меня. И пошёл. Медленно, шатаясь, целеустремлённо. Единственная уцелевшая рука потянулась ко мне. Я видел его пальцы, скрюченные, с обломанными ногтями, под которыми забилась грязь и запеклась кровь.

«Сдохни, сдохни, сдохни!» — билось у меня в голове.

Я бросился на него, выставив кинжал. Бестолково, не целясь, просто вложив в этот выпад всю свою злость и страх. Лезвие вошло ему в плечо. Вошло легко, словно в трухлявое дерево. Он даже не дёрнулся. Не закричал. Не остановился. Просто продолжал идти, и мой кинжал застрял в его плоти.

Он схватил меня за плащ. Пальцы, холодные и невероятно сильные, сжали ткань и потянули меня к себе. Я увидел его лицо вблизи. Серое, мёртвое. Один глаз вытек, и в глазнице копошился белый червь. Изо рта, полного гнилых зубов, несло сладковатым запахом разложения. Этот мужчина явно умер несколько дней назад и привезённая моряками болезнь подняла его, вернув к подобию жизни.

— Пусти! — заорал я, вырываясь.

Ткань плаща затрещала. Я рванулся изо всех сил, и плащ порвался, оставив в его мёртвой хватке изрядный клок. Мертвец по инерции подался вперёд и рухнул лицом в грязь. Он попытался подняться, упираясь единственной рукой в брусчатку. Его ноги скользили в грязи, он дёргался, словно раздавленная змея, но всё ещё пытался ползти ко мне.

Я не помнил, как оказался сверху. Наверное, прыгнул. Просто бросился на него, как дикий зверь, и вонзил кинжал ему в затылок. Раз. Другой. Лезвие вошло у основание черепа с мерзким хрустом. Я выдернул его и ударил снова. Острие уперлось в кость. Пришлось выворачивать. Кровь хлестала на сапоги, воняла гнилью. Я бил до тех пор, пока череп не проломился окончательно. Пальцы онемели. Кинжал выпал. Я просто сидел на нём и дышал.

Поднял голову. Дышал я тяжело, хватая ртом воздух, пропитанный дымом и гарью. Сердце тревожно колотилось. Перед глазами всё плыло. Я сидел на трупе мертвеца, весь в его чёрной крови, и чувствовал, как меня трясёт. И тут я услышал знакомый рык.

— Ты?!

Я обернулся. Из дыма, словно призрак, появился господин Ингвар. Меч его был в крови, лицо в копоти и грязи. Он смотрел на меня, и в его единственном здоровом глазу читалось изумление, смешанное с яростью.

— Я же приказал тебе сидеть дома, щенок! — прорычал он, делая шаг ко мне.

Я поднялся на ноги, подбирая окровавленный кинжал. Ноги дрожали, но я старался стоять прямо.

— Приказ был разнюхать, что происходит, — ответил я, и мой голос прозвучал хрипло и устало. — Я разнюхал. Лечебница взорвалась. Её взорвал монах Огня. Я его убил. Потом оттуда полезли мертвецы. Горящие. Я побежал. Потом я услышал, что вы здесь. Я пришёл.

Ингвар смотрел на меня. На мой порванный плащ. На кинжал в руке. На труп заражённого у моих ног. На кровь и грязь на моём лице. Он молчал, и это молчание было тяжелее любого крика. Потом он вздохнул. Тяжело, устало, по-стариковски.

— Ладно, — произнёс он, и в его голосе мне послышалось что-то новое.

Не презрение. Не злость. Что-то, похожее на усталое уважение. По крайней мере, мне так хотелось думать.

— Раз пришёл, то дерись. Встань за мной. И не вздумай сдохнуть, понял? Мне потом некому будет наливать вино.

Я встал за его спиной, сжимая кинжал. Вокруг нас смыкалось кольцо из огня, дыма и мертвецов. Бой продолжался. Крики, рычание, лязг металла. Всё это сливалось в один оглушительный шум.

«Ну вот, — подумал я, глядя на широкую спину господина, на его дублет с волчьей головой, залитый кровью и грязью. — Теперь ты точно в дерьме. В самом глубоком дерьме, какое только можно представить. И вылезать отсюда придётся долго. Если вообще получится».

Я оглянулся назад. Площадь за нами была усеяна телами. Мёртвыми, по-настоящему мёртвыми, уже не встающими. И теми, кто ещё шевелился, дёргался в агонии, скрёб пальцами мокрую брусчатку.

Среди убитых имелись и стражники, и горожане, и мертвецы. Все лежали вперемешку, и кровь, красная и чёрная, смешивалась в лужах с дождевой водой, образуя мутные, тошнотворные потоки, стекающие к канавам.

Старый Гюнтер ковылял к нам, поддерживая Рольфа. Здоровяк был жив, но его правая рука, обожжённая до мяса, безвольно висела плетью. Лицо воина было серым от боли. Он не кричал, а только стискивал зубы так, что на скулах перекатывались желваки. Гюнтер, сам весь в крови и копоти, молча тащил его, не говоря ни слова. Он воевал ещё при отце нынешнего короля и привык к виду ран. Но даже его лицо сейчас выглядело постаревшим лет на десять.

— Сколько мы потеряли? — спросил Ингвар, не поворачивая головы.

— Троих, — ответил Гюнтер. — Хенрик мёртв. Его укусили. Я, на всякий случай, добил его сам, пока он не обратился. Ульрих тоже. Ему покойник сломал шею. А третьего, Петера, я потерял из виду в дыму. Не знаю, жив ли.

Ингвар молча кивнул. Его лицо не дрогнуло. Только рука, сжимающая меч, побелела в костяшках.

Господин поднял меч и рявкнул своим людям:

— Держать строй! Не ломаться! Эти твари дохнут, как и все! Бей в голову!

И мы двинулись вперёд, в самое сердце боя. Я шёл за ним, прикрывая его спину, и чувствовал, как страх постепенно отступает, сменяясь чем-то другим. Чем-то холодным и липким, что позволяло мне двигаться, дышать, смотреть на мертвецов и не падать в обморок. Наверное, это и есть то, что называют отчаянием. Или безумием. Или смесью того и другого.

Сбоку от нас, из дыма, вывалился ещё один заражённый. Молодая женщина в рваном платье. Её лицо было серым, а из живота вываливались внутренности, волочась по земле. Она шла на нас, вытянув руки, и из её горла вырывалось то самое булькающее сипение. Господин даже не обернулся. Он был занят другим мертвецом, который лез на него спереди. Я шагнул вперёд, заслоняя его спину.

— Проклятие, — прошептал я, и мой голос дрогнул.

Женщина подошла ближе. Я видел её лицо. Когда-то, наверное, красивое. Теперь же, просто серая маска с белёсыми глазами. Я ударил кинжалом. На этот раз целясь в висок. Лезвие вошло в череп, и женщина рухнула, даже не вскрикнув. Я выдернул кинжал и отступил, тяжело дыша.

— Молодец, щенок, — донеслось до меня сквозь шум боя.

Господин, не оборачиваясь, обращался ко мне.

Я отступил назад, тяжело дыша. Рука, сжимающая кинжал, была липкой от чёрной крови. Она воняла. Не как обычная кровь, живая, с запахом меди и железа. Эта пахла гнилью, разложением, чем-то мёртвым и затхлым, словно вода из болота, в котором годами киснут листья и трупы лягушек.

Я посмотрел на свои руки. Они тряслись. Мелко, противно. Я попытался их унять, сжав кулаки, но дрожь только усилилась. Нервы. Адреналин. Или просто животный страх, который никуда не делся, а лишь затаился, свернулся клубком где-то внутри и ждал момента, чтобы вырваться наружу.

Вокруг нас бой продолжался. Я слышал крики людей, рычание мертвецов, лязг металла. Чей-то голос, срывающийся на визг, звал на помощь. Другой голос отдавал команды, хриплый и властный. Огонь трещал, жрал дерево, и жар его волнами накатывал на нас, обжигая лицо и руки.

Но в этот момент, несмотря на весь этот ад, несмотря на кровь, грязь и ужас, я услышал слова господина. И что-то внутри меня шевельнулось. Что-то маленькое, забитое, затоптанное годами пьянства и никчёмной жизни. Что-то похожее на гордость. Или на тень гордости. Тонкую, как паутина, но всё-таки ощутимую.

— Ещё пару раз так, и, может, я даже перестану называть тебя болваном.

Я ничего не ответил. Я просто стоял, сжимая кинжал, и смотрел на ад вокруг. Ад, в который сам пришёл. И из которого, возможно, уже не выйду.