Оруженосец - 4

Площадь перед лечебницей превратилась в преисподнюю. Огонь пожирал фасады зданий с жадностью голодного зверя, которого слишком долго держали в клетке. Языки пламени вырывались из окон, лизали крыши, перекидывались на соседние дома, словно чумные крысы, разносящие заразу. Дым, густой и жирный, стелился по самой земле, смешиваясь с дождём и создавая удушливую взвесь, от которой першило в горле и слезились глаза. Видимость оказалась отвратительная. Шагах в десяти всё тонуло в серо-оранжевом мареве, и только всполохи пламени на миг выхватывали из мрака фигуры сражающихся.

Звуки стояли такие, что, казалось, ещё немного, и мои уши просто лопнут. Лязг железа о железо. Крики команд, которые тут же тонули в общем гвалте. Влажные, чавкающие удары, когда клинок входил в мёртвую плоть. И это проклятое, утробное бульканье мертвецов, от которого кровь стыла в жилах. Фоном, словно биение сердца самого ада, надрывался башенный колокол.

Где-то справа, у стены горящего дома, орал стражник. Молодой. Его голос, тонкий и ломкий, срывался на визг.

— Не трогайте раненых! Если укусили, значит, заражён! Не подходить! Не трогать!

Никто его не слышал. Или не хотел слышать. Какой-то ополченец, бородатый мужик с рогатиной вместо алебарды, бросился к упавшему товарищу, который катался по земле, зажимая укушенную руку. Схватил его, потащил прочь от мертвецов.

— Брось его! — заорал молодой стражник. — Слышишь, тупица?! Он уже мёртвый! Через час встанет!

Ополченец не слушал. Он волок раненого, надрываясь, пыхтя, чертыхаясь. Его лицо, красное от натуги и жара, было упрямым. Он не бросит. Не в его натуре. Может, это его сосед, может, сват, может, просто мужик, с которым он пил прошлой субботой в кабаке. Неважно. Свой. А своих не бросают.

Пока не бросают. Пока раненый ещё кричит, ещё корчится, ещё выглядит человеком. А потом, через час, когда он затихнет, а глаза станут белёсыми и мутными, как у варёной рыбы, тогда… Тогда уже будет поздно.

Я отвёл взгляд. Помочь им я не мог. Да и не мне было решать, кого тащить, а кого бросать. Моё дело проще. Стоять за спиной старого пьяницы с мечом и не давать ему подохнуть. Вот и вся моя задача. Не велика, но важна. По крайней мере, для меня.

Я стоял за спиной господина, сжимая в руке кинжал. Тот самый, которым я убил монаха. Лезвие липкое от чёрной крови, рукоять скользила в потной ладони. Моё лицо, я чувствовал это, было покрыто коркой из грязи, сажи и чужой крови. Глаза, наверное, выглядели бешеными. Затравленными. Но цепкими. Я смотрел по сторонам, стараясь не упустить ни одной тени, ни одного движения в дыму. Дышал я ртом, хватая воздух, пропитанный гарью и смрадом горелой плоти.

Ингвар находился впереди. Меч, добрый полуторник, которым он владел с мастерством, отточенным десятилетиями службы, ходил ходуном. Старый рыцарь орал что-то, но слов я уже не разбирал. Только обрывки. «… в голову!», «… не ломаться!», «… псы!». Он был весь в крови и копоти. Волчья голова на дублете превратилась в грязное, бурое пятно. Но он держался. Держался, несмотря на возраст, на одышку, на лишний вес. Держался, как старый, матёрый волк, которого загнали в угол, но который всё ещё может рвать глотки.

Моя задача была проста. Не дать мертвецам зайти ему сбоку или со спины. Прикрывать. Быть его второй парой глаз. Я не воин. Я это знал. Но сейчас это не имело значения. Сейчас имело значение только одно — выжить. И помочь выжить ему.

Из дыма слева, словно призрак, вывалился покойник. Мужчина в кожаном фартуке кузнеца, прожжённом в нескольких местах. Его лицо было серым, а из ноздрей сочилась чёрная жижа. Он шёл, шатаясь, вытянув руки к Ингвару. Господин его не видел. Он был занят другим мертвецом, который лез на него спереди.

Я не думал. Ноги сами скользнули вперёд. Покойник меня не замечал. Его рыбьи, белёсые глаза были прикованы к широкой спине господина. Я зашёл сбоку, пригибаясь, стараясь не шуметь. Хотя какой там шум в этом аду.

Моя рука взметнулась. Кинжал, зажатый обратным хватом, вошёл мертвецу в ухо. Лезвие ушло по самую рукоять, с мерзким, влажным хрустом пробивая хрящ и кость. Я почувствовал, как остриё царапнуло что-то твёрдое внутри черепа.

Мертвец замер. На секунду. Всего на одну короткую секунду. А потом рухнул кулем, словно марионетка, у которой разом обрезали все нити. Я выдернул кинжал. Из уха, толчками, стекала тёмная, почти чёрная жижа, густая и вонючая.

«Ухо», — пронеслось у меня в голове.

Мысль оказалась короткой, злой, без всякого торжества.

«Работает».

Я стоял над телом, и дыхание моё было тяжёлым и рваным. В голове мелькнула странная мысль. Уже четвёртый. Или пятый? Я сбился со счёта. Монах на площади, тот, в проулке, потом ещё один на бегу, теперь вот этот. Четверо за один день. Вчера я был никчёмным оруженосцем, который умел только чистить доспехи, пить эль и шлёпать служанку по заду. А сегодня у меня на счету четыре трупа. Четыре мертвеца, которых я убил собственными руками. Ладно, один был монахом, а тот уже живым. Но всё равно.

Странное чувство. Не гордость. И не ужас. Скорее какое-то тупое, онемелое смирение. Словно я делаю грязную работу, вроде чистки выгребной ямы. Мерзко, воняет, хочется блевать, но кто-то же должен это делать. И этот кто-то, по воле богов и моего чокнутого господина, оказался я.

Я вытер лезвие о штанину мертвеца. Одежда того и так была безнадёжно испорчена — и вернулся за спину господина. Ингвар даже не обернулся. Он просто продолжал рубить, и его меч пел свою кровавую песню.

Краем глаза я заметил движение у края площади. Там, где огонь ещё не добрался до домов, но уже подбирался, работали Огнеборцы. Пятеро. В своих плотных кожаных робах, пропитанных воском, они казались неуклюжими, неповоротливыми фигурами в этом хаосе. Их телега с огромной бочкой стояла тут же, но было видно, что бочка пуста.

— Воды! — орал один из них, тот, что с длинным железным багром.

Его лицо, красное от жара и натуги, было искажено отчаянием.

— Нужна вода! Эта пуста! Всю вычерпали!

Второй Огнеборец, стоявший у бочки, беспомощно развёл руками. Роба его дымилась, а на плече тлела искра, но он, казалось, этого не замечал.

— Нету! — крикнул он в ответ. — Всё! Пожар уходит на Кожевенную! Если не остановим, сгорит весь квартал!

Они посмотрели на пламя. Оно жадно лизало крыши соседних домов, перекидываясь с одного на другое, словно живое, разумное существо. В их взглядах читалось бессилие. Они делали всё, что могли, но этого было недостаточно. Капля в море. Вернее, ведро воды в пылающем аду.

— Тогда ломай! — рявкнул первый, перехватывая багор. — Руби подпорки! Растаскивай! Не дадим ему дальше!

Они бросились к ближайшему горящему дому. Начали баграми цеплять горящие доски, отрывать их, растаскивать в стороны. Искры летели им в лица, оседая на кожаных робах, прожигая их. Они кашляли, задыхались в дыму, но продолжали работать. Отчаянно, яростно, с упорством обречённых.

Я смотрел на них всего мгновение. Дольше нельзя было.

«Этот дождь даже штаны намочить толком не может, — подумал я, чувствуя, как мелкие капли оседают на лице, смешиваясь с потом и кровью. — А они с баграми против целого ада. Храбрецы. Или безумцы. Что, впрочем, одно и то же».

Я отвёл взгляд. Времени глазеть не было. Из дыма, справа от господина, появились ещё две тени. Я шагнул вперёд, перехватывая кинжал. Сейчас будет жарко.

Старый Гюнтер сражался в трёх шагах от меня. Я слышал его хриплое дыхание и ругань, которой он сопровождал каждый удар. Тот был молчуном. За весь год, что я знал его, он сказал, может, слов двадцать. Всё больше кивал да хмыкал. Но сейчас, в бою, словно прорвалась какая-то плотина, и из него полились такие выражения, от которых покраснела бы и портовая шлюха.

— На, тварь, жри железо! — рычал он, рубя мечом наотмашь. — Чтоб тебя Камень раздавил! Чтоб тебя крысы жрали, пока ты ещё дёргаешься! На! На! Подыхай, сволочь!

Каждый удар его меча сопровождался хрустом кости или влажным чавканьем рассечённой плоти. Гюнтер был стар, но рука у него всё ещё тяжёлая. Он бил точно, экономно, без лишних замахов. Старая школа. Его учили воевать ещё при отце нынешнего короля, когда горные кланы спускались с перевалов и жгли приграничные деревни. Тогда он был молод и горяч. Сейчас он был стар и холоден. Но рубил так же.

Рядом с ним, плечом к плечу, стоял Рольф. Его правая рука, обожжённая до мяса, висела плетью, но левой он сжимал короткий меч и отмахивался от лезущих мертвецов, как от назойливых мух. Боль, должно быть, была адская, но здоровяк терпел, стиснув зубы так, что на скулах ходили желваки.

— Гюнтер! Слева! — рявкнул Рольф, заметив движение в дыму.

— Вижу! — откликнулся старик, разворачиваясь. — Сам справлюсь! Ты прикрой щенка!

Он имел в виду меня. Я это понял и не обиделся. Щенок так щенок. Лишь бы выжить.

И тут я услышал это. Цокот копыт. Частый, резкий, перекрывающий даже шум боя. А затем — пронзительный женский крик. Боевой клич. Высокий, звенящий, полный ярости.

Сначала я решил, что это подкрепление из замка. Или конная стража, которую наконец-то раскачали из казарм. Но звук был не таким. Копыта били по камню не размеренно, по-армейски, а стремительно, яростно, с какой-то бешеной энергией, от которой мостовая гудела под ногами.

А потом я почувствовал это. Странное ощущение, будто воздух вокруг сгустился, стал плотнее. Волоски на руках встали дыбом. Привкус железа на языке. Молния? Магия? Я не разбирался ни в том, ни в другом, но тело отреагировало раньше разума, заставив меня вздрогнуть и обернуться.

Да, я обернулся. Из боковой улицы, той самой, откуда я пришёл, на площадь ворвались всадницы. Пять лошадей. Впереди, на вороном жеребце, неслась Сайла. Волшебница из Башни Шёпота. Та самая, с Совета, в фиолетовом платье и с грудью, едва не вываливающейся из корсета. Только сейчас на ней было не то роскошное платье. Поверх облегающего тёмного одеяния развевался плащ цвета грозового неба. Волосы, чёрные, как вороново крыло, разметались по ветру, и даже дождь, казалось, не смел к ним прикоснуться. Лицо её было сосредоточенным, холодным, будто выточенным из мрамора. Глаза горели. Не огнём безумия, как у монахов, а пламенем ярости.

За ней, держась чуть позади, скакали четыре послушницы, молодые девушки в простых серых плащах. Их лица были бледными, испуганными, но в глазах читалась непоколебимость. Они следовали за своей наставницей, готовые выполнить любой приказ.

Каждая из послушниц сидела в седле с той же прямой, уверенной посадкой, что и их наставница, хотя было видно, что страх сковывает их изнутри. Руки, вцепившиеся в поводья, были побелевшими от хватки. Но они держались. Их учили держаться. В Башне Шёпота, как я слышал, дисциплина была железной. Строже, чем в казармах. Строже, чем в монастыре. Девушек ломали и перековывали, как клинки в кузнице, превращая из простых крестьянок и дочерей торговцев в орудия магической войны. И сейчас эта выучка была видна в каждом их движении, в каждом повороте головы.

Одна из них, рыжая с веснушками, самая младшая из четырёх, ехала последней. Её лошадь, белая кобылка с длинной гривой, нервно прядала ушами и пританцовывала на месте, словно чувствуя страх хозяйки. Девочка одной рукой держала поводья, а другой стискивала что-то на груди. Амулет? Талисман? Может быть, просто камешек на верёвочке, который дала ей мать, провожая в Башню. Безделушка, не стоящая ни гроша, но в такую минуту она была дороже любого магического артефакта.

Впереди них ехала Сайла, и разница между наставницей и ученицами бросалась в глаза, как разница между волчицей и щенками. Волшебница держалась так, словно вся эта бойня вокруг была лишь лёгким неудобством, досадной помехой на пути. Ни следа страха. Ни тени сомнения. Только холодная, сосредоточенная ярость, исходившая от неё, как жар от раскалённого металла.

— Башня Шёпота! — заорал кто-то из стражников, тот самый, с седыми усами, узнав Сайлу. — Сёстры! Сёстры здесь!

По рядам сражающихся прокатился гул. Гул облегчения. Словно само присутствие этих женщин могло изменить ход боя. Впрочем, скорее всего, так и было.

— Ну всё, — выдохнул солдат с гербом Корбетта.

Лицо вояки, измазанное сажей, осветилось надеждой.

— Сейчас эти колдуньи быстро разберутся с нежитью.

Другой стражник, молодой парень, осенил себя знаком Солнца — редкий жест в королевстве, где поклонялись Камню, но, видимо, в минуту отчаяния все средства хороши.

— Слава богам, — прошептал он, и его губы дрожали.

Сайла осадила коня, подняв его на дыбы. Жеребец всхрапнул, перебирая ногами в воздухе, и грузно опустился на передние копыта. Волшебница вскинула руку. С её тонких, изящных пальцев, унизанных перстнями, сорвался поток воздуха. Не просто ветер. Плотный, видимый глазу, как дрожащее марево над раскалённой дорогой в летний полдень. Воздух вокруг её руки задрожал, загудел, наливаясь силой.

Звук раздался низкий, утробный, будто где-то глубоко под землёй проснулся древний зверь и зарычал.

Поток воздуха ударил в группу мертвецов, что лезли из пролома в стене. Их было пятеро. Они шли плотной кучей, вытянув руки. Серые лица были обращены к живым. Удар был чудовищным. Мертвецов просто разорвало. Не отбросило, не сбило с ног. Разорвало на куски. Конечности полетели в разные стороны, словно щепки от взорвавшегося бочонка с порохом. Ошмётки плоти, чёрные, гнилые, зашлёпали о стены домов, о брусчатку, о щиты солдат.

Солдаты взревели. Одобрительно, яростно, с торжеством. Кто-то даже засмеялся. Смехом человека, который только что заглянул в глаза смерти и увидел, что смерть отступила. И чего там греха таить. Я сделал нечто похожее, приветствуя волшебниц.

Я почувствовал, как что-то отпустило внутри. Какой-то узел, стянувшийся в животе с самого утра, вдруг ослаб. Облегчение. Настоящее, тёплое, почти физически ощутимое облегчение. Будто кто-то снял с плеч каменную глыбу, которую я тащил весь день.

— Ну наконец-то! — вырвалось у меня, и я сам удивился радости в собственном голосе. — Слава богам! Давно бы так!

Рядом со мной захохотал какой-то стражник, здоровый детина с разбитым носом и сломанной алебардой в руках. Он хохотал, как безумный, запрокинув голову, и слёзы, то ли от смеха, то ли от дыма, текли по его закопчённому лицу.

— Колдуньи! — ревел он, размахивая обломком алебарды, как флагом. — Наши колдуньи! Вот вам! Вот вам, твари безмозглые! Жрите магию!

Даже Ингвар, мой старый, вечно недовольный господин, позволил себе ухмыльнуться. Я видел это боковым зрением. Короткая, кривая ухмылка на заляпанном кровью и копотью лице. Он ничего не сказал, но в этой ухмылке читалось одно. Надежда. Маленькая, осторожная, как огонёк свечи на ветру, но надежда.

Молодой солдат с гербом Корбеттов, что минуту назад выглядел так, будто вот-вот обмочится от страха, вдруг расправил плечи и перехватил меч поудобнее. Уверенность возвращалась. Жизнь возвращалась. Мы ещё не проиграли. С магией на нашей стороне, с этими женщинами, которые одним взмахом руки разрывали мертвецов на куски, мы ещё можем выстоять.

Я с восторгом смотрел на Сайлу. Вихрь вокруг неё улёгся, но воздух всё ещё дрожал. Она сидела в седле прямо, гордо, словно королева на троне. Её грудь, обтянутая мокрой тканью, вздымалась от частого дыхания.

«А она ничего, — подумалось мне, и мысль эта была совершенно неуместной в данный момент. — Жаль, платье длинное. Хотя, с такой магией, какая разница, какое платье».

Я отвёл взгляд. Хватит глазеть. Вокруг всё ещё был ад, и мой господин всё ещё рубился впереди.

— Со стороны переулка идут! — заорал кто-то.

Послушницы спешились и рассредоточились по площади. Они тоже творили магию. Их воздушные волны были слабее, чем у Сайлы, но всё равно отбрасывали мертвецов, сбивали их с ног, давая солдатам время добить.

Одна из них, та самая рыжая, с веснушчатым лицом, подошла к пролому в стене, откуда продолжали лезть заражённые. Рядом с ней встал стражник с алебардой, прикрывая её. Она вытянула руку, и её губы зашевелились.

Я видел её лицо. Совсем детское. Веснушки на носу и щеках, мелкие, рыжие, как просяные зёрнышки. Губы, обкусанные от волнения. Глаза, серые, огромные, полные страха. Она была моложе меня, может быть, на год, а может, на два. Ей бы сидеть в тепле, вышивать салфетки или месить тесто, помогая матери. Ей бы хихикать над шутками парней на деревенской ярмарке. Ей бы жить.

Но она стояла здесь. Перед проломом в горящей стене, откуда лезли мертвецы. С поднятой рукой. С дрожащими губами. Одна.

Стражник, который прикрывал её, был не лучше. Пожилой мужик с измаждённым лицом и грязной повязкой на левой руке, из-под которой проступала кровь. Его алебарда была погнута, а щит треснул пополам. Он стоял рядом с девчонкой, тяжело дыша, и в его глазах читалось то же, что и у неё. Страх. И готовность.

— Изыдите… — прошептала она слабым, дрожащим голосом. — Изыдите во тьму…

Воздух вокруг неё задрожал. Двоих мертвецов, что лезли из пролома, отшвырнуло назад, разорвав на куски. Но из дыма, слева, из-за обломков рухнувшей стены, вывалились ещё трое. И ещё двое справа. Они окружали её.

— Сестра, назад! — заорал стражник, замахиваясь алебардой.

Поздно. Мертвецы навалились на неё. Один схватил за руку, которую она выставила для заклинания. Второй вцепился в волосы, рванул, заставляя её закричать. Третий вгрызся зубами в плечо, прямо сквозь серую ткань плаща. Она закричала. Высоко, захлёбывающе. Криком боли и ужаса. Стражник бросился на помощь, но четвёртый мертвец, появившийся словно из ниоткуда, сбил его с ног, навалился сверху. Крики стихли. Только рычание и влажное чавканье.

Стражник, прикрывавший её, лежал рядом. Мертвец находился сверху и вгрызался в лицо. Буквально. Я слышал хруст хрящей и кости, и звук этот был настолько отвратительным, что мой желудок, уже пустой и измученный, попытался вывернуться наизнанку. Я сглотнул горькую, обжигающую желчь и отвёл взгляд.

Рядом со мной кто-то выругался. Длинно, виртуозно, с такими подробностями, которых я не слышал даже в портовых кабаках. Я обернулся. Это был Гюнтер. Старый ветеран стоял, уставившись на растерзанное тело послушницы, и его лицо, обычно каменное и невозмутимое, оказалось перекошено. Не от страха. От ярости. Холодной, тяжёлой, старческой ярости, которая не кричит и не размахивает руками, а просто сжимает челюсти и точит клинок.

— Девчонка, — произнёс он глухо. — Совсем ещё девчонка. Ровесница моей внучки. Суки. Мёртвые суки.

Он сплюнул, перехватил меч и двинулся вперёд, к месту, где лежала послушница. Мертвецы, которые ещё копошились над телом, даже не успели поднять головы. Гюнтер рубил молча, без своей обычной ругани. Только хруст костей и чавканье лезвия, входящего в мёртвую плоть. Он убил их всех за секунды. Потом остановился, тяжело дыша, и посмотрел вниз, на то, что осталось от рыжей девочки. Постоял так пару мгновений. Потом наклонился и закрыл ей глаза.

Я видел это краем глаза. И отвёл взгляд.

«Плохо», — только и подумал я.

Мысль оказалась короткой, как удар ножа. Ни сочувствия, ни ужаса. Только холодная констатация факта. Ещё одна смерть. Ещё одна жертва этого проклятого дня.

Вторая послушница пыталась удержать лошадь. Животное, обезумевшее от огня и запаха смерти, плясало на месте, закатывая глаза, храпя и пытаясь встать на дыбы. Девчонка вцепилась в поводья, а её лицо было белым от страха, но она не сдавалась.

Сверху раздался треск. С крыши горящего дома, той, что уже наполовину провалилась, сорвался мертвец. Горящий. Объятый пламенем с головы до ног. Он летел вниз, словно огненная комета, и рухнул прямо на круп лошади.

Удар был страшным. Лошадь дико заржала. Её задние ноги подломились с влажным, отвратительным хрустом. Хребет сломался. Животное рухнуло набок, придавив ногу послушницы. Девушка даже не успела закричать. Мертвец, не обращая внимания на собственные переломанные кости, вцепился ей в горло. Зубами. Я видел, как его челюсти сомкнулись на её нежной коже, как брызнула кровь. Она захрипела, забулькала, и тело волшебницы обмякло.

«Твою ж…» — пронеслось у меня в голове.

Я снова отвёл взгляд. Смотреть на это было выше моих сил. Мне казалось, что с появлением волшебниц, мы с лёгкостью сможем одолеть нежить, но они также легко дохли, как и солдаты.

Сайла на коне видела всё. Лицо, только что холодное и сосредоточенное, исказилось. Она вскинула руку, чтобы ударить по мертвецам, что убили её послушниц, но с пальцев сорвалась лишь жалкая искра. Поток воздуха, который она вызвала, был слабым, дрожащим. Он отбросил одного мертвеца, но тот тут же поднялся и снова пошёл. Волшебница выдыхалась. Её лицо побледнело, по вискам струился пот, смешиваясь с дождём и сажей.

Я видел, как её руки дрожат. Те самые руки, которые минуту назад одним жестом разрывали мертвецов на куски. Сейчас они тряслись мелкой дрожью, как у старухи. Пальцы, унизанные перстнями, судорожно сжимались и разжимались, словно пытаясь нащупать что-то, что ускользало. Магию. Силу. То, что делало её больше, чем просто красивая женщина на коне. И это что-то уходило, вытекало из неё, как вода из дырявого ведра.

Жеребец под ней тоже нервничал. Вороной красавец плясал на месте, прядая ушами, косясь лиловым глазом на горящие руины. Пена на его морде была розовой от крови, а бока вздымались тяжело, как кузнечные меха. Он чуял опасность. Животные всегда чуют.

Рядом с Сайлой возникла третья послушница. Темноволосая, с узким лицом и острыми скулами. Она подбежала к лошади волшебницы и схватилась за стремя.

— Госпожа! — крикнула она, и голос её звенел от отчаяния. — Мира! Они убили Миру! И Лианну! Госпожа, нам нужно уходить! Мы не можем…

— Молчать! — оборвала её Сайла.

Голос волшебницы звучал жёстко, но за этой жёсткостью я расслышал трещину. Тонкую, едва заметную. Как трещина в стекле, которое вот-вот лопнет.

— Мы не отступаем, — произнесла она, но слова давались ей с трудом. — Не перед ними. Не сейчас.

— Сил… не хватает… — прохрипела послушница себе под нос слова, которые я смог расслышать.

Она огляделась. Увидела труп первой послушницы, растерзанный, в грязи. Увидела вторую, под мёртвой лошадью, с перегрызенным горлом. Глаза расширились. В них, впервые за всё время, мелькнуло что-то человеческое. Ужас. Боль. Потеря.

— Мира… — прошептала она едва слышно. — Лианна…

И в этот момент ад, который и так уже царил на площади, стал ещё глубже, ещё шире.

Солдат Корбеттов, стоявший в пяти шагах от меня, вдруг побледнел. Он смотрел куда-то мне за спину, и лицо его, только что оживлённое надеждой, вытянулось, посерело, словно с него содрали кожу.

— Нет, — прошептал он. — Только не это. Только не они.

Я обернулся.

Звук дошёл до меня раньше, чем картинка сложилась в голове. Мерный топот. Не сапог, а босых ног. Десятков босых ног по мокрому камню. И пение. Низкое, монотонное, на одной ноте. Не молитва и не гимн. Скорее вой. Волчий вой, переложенный на человеческие голоса. Я узнал этот ритм. Так пели только одни люди во всём королевстве. Монахи Огня.

Из той же улицы, откуда совсем недавно выехала Сайла со своими послушницами, выходили они. Три десятка, не меньше. Все в одинаковых тёмно-красных рясах, подпоясанных простыми верёвками. Капюшоны надвинуты глубоко на лица, скрывая их в тени. Но я и без того знал, что прячется под ними. Бледные, измождённые лица с горящими фанатичным огнём глазами. У некоторых в руках были посохи с железными навершиями, увенчанными символами Пламени, языками огня, выкованными из тёмного металла. Другие шли с пустыми руками, но их ладони воздевались к небу, и с кончиков пальцев срывались крошечные искры, шипящие под дождём.

— Очистить скверну! — раздался зычный голос монаха, шедшего впереди. — Именем Пламени! Всё, что заражено, должно сгореть! Всё, что несёт скверну, должно быть обращено в пепел!

Предводитель был высок, костляв, с изрытым оспинами лицом. Его глаза, запавшие и горящие лихорадочным блеском, метались по площади, выхватывая цели. Каждого живого и каждого мёртвого он оценивал одним коротким взглядом и выносил приговор мгновенно. Его губы шевелились, нашёптывая молитвы, а пальцы, длинные и костлявые, уже светились изнутри тусклым оранжевым огнём.

— За ним! — орал он, указывая перстом на группу стражников, которые рубились с мертвецами у горящего дома. — Всех! Живых и мёртвых! Скверна не различает! Очистить!

Рядом с ним двигался ещё один монах, пониже, но шире в плечах. На его лысой голове, мокрой от дождя, была вытатуирована руна Огня, грубо, криво, словно выжженная калёным железом. Он нёс в руках железный посох, навершие которого раскалилось докрасна, несмотря на ливень. Пар поднимался от него, смешиваясь с дымом.

Третий монах, молодой, едва ли старше меня, шёл чуть позади. Его лицо было бледным, почти зелёным, а руки тряслись. Он не выглядел как фанатик. Он выглядел как человек, которого заставили идти сюда против воли и который мечтал оказаться где угодно, только не здесь. Но он шёл. Потому что ослушаться Бранда означало смерть. Или кое-что похуже.

Стражники и солдаты, ещё минуту назад воевавшие с мертвецами, теперь оказались между двух огней. В буквальном смысле. Впереди мертвецы. Позади монахи с огненной магией, которые не разбирают, где свой, а где чужой. Кто-то пытался кричать, объяснять, что здесь живые, что не надо стрелять. Но проклятые культисты не слушали. Или не хотели слушать.

Служители огня рассыпались по площади, будто крысы, почуявшие падаль. Они двигались быстро, целенаправленно, занимая позиции. Их лица, которые мне удавалось разглядеть под капюшонами, были отрешёнными, безумными. Им всё равно, кто перед ними. Мертвец, стражник, женщина с ребёнком. Для них существовала только скверна. И скверна должна была гореть.

Первый огненный шар сорвался с ладони одного из монахов. Небольшой, размером с кулак, он полетел, шипя и разбрызгивая искры, и врезался в группу людей, сражавшихся у стены. Там находились и мертвецы, и живые стражники, которые пытались сдержать их натиск.

Взрыв. Оглушительный хлопок, от которого заложило уши. Во все стороны полетели куски тел. Обугленная плоть, обломки костей, клочья одежды. И мертвецы, и живые — всё смешалось в одном кровавом месиве. Кто-то из стражников, кому повезло оказаться чуть дальше, заорал от ужаса, отшатываясь, закрывая лицо руками от летящих ошмётков.

— Вы что творите, ублюдки?! — заорал я, но мой голос потонул в общем гвалте. — Там наши! Там живые люди!

Меня никто не слышал. Да если бы и слышали, то им было плевать. Стоило лишь вспомнить того монаха, который своей магией запустил этот механизм, разрушив лечебницу.

Голос мой утонул в грохоте, как щепка в водовороте. Я орал, размахивая руками, орал так, что горло саднило и в глазах темнело от натуги. Но никто не обращал на меня внимания. Монахи продолжали швырять огненные шары, солдаты метались в панике, мертвецы шли своим размеренным, мертвецким шагом. Хаос.

Ингвар, стоявший впереди, обернулся на грохот и выругался. Ёмко, грязно, с тем особенным мастерством, которое приобретается за десятилетия военной службы.

— Культисты! — прорычал он, узнав красные рясы. — Эти долбанные уроды! Они нас всех поджарят!

— Что делать, господин?! — крикнул я, перекрывая шум.

— Что делать?! — посмотрел он на меня так, словно я спросил, какого цвета небо. — Бежать, вот что делать! Все! Отступаем! Гюнтер! Рольф! Уходим!

Второй шар. Третий. Монахи швыряли их во все стороны, не целясь. Один ударил в группу заражённых, что лезли из пролома, разметав их в клочья. Другой врезался в стену горящего дома, и та, не выдержав, рухнула, подняв тучу искр и пепла. Третий упал прямо в гущу солдат Корбеттов, которые пытались организовать оборону. Крики боли, вопли ужаса. Площадь превратилась в месиво из огня, дыма, крови и разлетающейся плоти.

«Фанатики поганые», — пронеслось у меня в голове.

Мысль была яростной, злой, полной ненависти.

«Чтоб вас самих черви сожрали. Чтоб ваше пламя, которому вы молитесь, выжгло вам кишки изнутри. Чтоб ваши матери выли над вашими обугленными костями, пока сами не околеют. Ублюдки безмозглые. Дерьмо собачье».

Я пригнулся, уворачиваясь от летящего ошмётка. Что-то мокрое и липкое шлёпнулось на брусчатку рядом со мной. Я не стал смотреть, что это. Я искал глазами Ингвара. Где он? Только что был впереди, рубил мертвецов. А теперь только дым, огонь и мечущиеся тени.

Жар от нового взрыва обдал мне лицо, опалив брови. Кожа на лбу стянулась, и я инстинктивно зажмурился, закрывая глаза рукой. Когда снова открыл их, то увидел, как в десяти шагах от меня стражник, тот самый детина с разбитым носом, который минуту назад хохотал и размахивал сломанной алебардой, лежит на земле. Половина его лица была залита чем-то бурым и дымящимся. Он не шевелился.

Рядом с ним, на коленях, стоял его товарищ. Молодой парень с вихрастыми рыжими волосами, мокрыми от дождя и пота. Он тряс лежащего за плечи, пытаясь поднять, и кричал ему в лицо что-то, чего я не мог разобрать в шуме. Потом понял, что кричать бесполезно, что детина мёртв, и замер. Руки его, всё ещё сжимающие плечи мертвеца, медленно разжались. Он посмотрел на свои ладони, липкие от крови, и вдруг заплакал. Не заорал, не запричитал. Просто заплакал, тихо, по-детски, глотая слёзы.

Я отвернулся. Лицо горело. Не от жалости. От бессилия. Я ничего не мог сделать. Ничего. Ни для них, ни для себя. Только бежать. Только искать своего господина в этом проклятом дыму и надеяться, что мы оба выберемся отсюда живыми.

— Господин! — заорал я, перекрывая шум. — Господин Ингвар!

Ответа не было. Только грохот взрывов, крики, рычание. Я крутил головой, пытаясь разглядеть знакомую фигуру, знакомый дублет с волчьей головой. Ничего. Только ад вокруг.

И тут я вновь увидел Сайлу. Она пыталась развернуть коня. Её лицо, ещё недавно холодное и сосредоточенное, теперь было искажено. Она видела гибель своих послушниц. Видела, как монахи Огня превращают площадь в огненную могилу. Она вскинула руку, пытаясь сотворить заклинание, но с пальцев сорвалась лишь жалкая искра. Магия не слушалась. Силы были на исходе.

Огненный шар, брошенный кем-то из монахов, врезался в стену дома в пяти шагах от неё. Взрыв. Оглушительный хлопок. Звон в ушах. Меня качнуло, несмотря на расстояние. А Сайлу просто сдуло с седла. Она рухнула на землю, сильно приложившись боком о брусчатку. Платье колдуньи задралось, обнажая ноги в чулках. Волшебница попыталась подняться, но руки подломились, и она снова упала. Её жеребец понёсся прочь, но следующий взрыв подбросил коня в воздух, разрывая на несколько дымящихся ошмётков.

Я видел её лицо. В саже. Волосы растрёпаны, прилипли к щекам и лбу. Глаза расширены, а в них боль, растерянность и страх. Та самая могущественная волшебница, что на Совете смотрела на всех свысока, сейчас лежала в грязи, оглушённая и беспомощная.

И к ней, шатаясь, приближался мертвец. Некогда бывший мужчина в рваной рубахе, с серым лицом и белёсыми глазами. Он тянул к ней руки, и из его разинутого рта, полного гнилых зубов, текла чёрная жижа.

— Нет… — прохрипела Сайла, пытаясь отползти.

Видимо, ноги её не слушались. Она скребла пальцами по мокрой брусчатке, но не могла сдвинуться с места.

— Нет! Не хочу!

А потом она закричала. Громко, пронзительно, от ужаса. Криком не могущественной волшебницы, а обычной женщины, загнанной в угол.

«Дерьмо», — подумал я. И ноги сами понесли меня вперёд.

Я огляделся по сторонам. Рядом, на земле, лежал труп стражника. Молодой парень. Его горло было разорвано, остекленевшие глаза смотрели в небо. В руке, сведённой предсмертной судорогой, он сжимал топор. Одноручный, с широким лезвием и крюком на обухе. Добротное оружие. Не чета моему кинжалу.

Я нагнулся, разжал его мёртвые пальцы и выхватил топор. Рукоять, обмотанная потёртой кожей, легла в ладонь. Тяжелее кинжала, но так даже лучше. Я побежал к Сайле.

Мертвец уже наклонился над своей жертвой. Его руки тянулись к её горлу, к её лицу. Она зажмурилась, вжав голову в плечи, ожидая смерти.

Я подлетел сбоку и рубанул. Сверху вниз, по диагонали, вкладывая в удар весь свой вес, всю свою злость, весь свой страх. Лезвие топора вошло мертвецу в висок. Кость треснула с влажным, отвратительным хрустом. Чёрная кровь брызнула на стену, на мой рукав, на платье Сайлы. Мертвец замер на мгновение, а потом рухнул набок, словно подкошенный.

Я выдернул топор из его черепа и повернулся к волшебнице. Она лежала на земле, глядя на меня расширенными от ужаса глазами. В них, вместе со страхом, мелькнуло что-то ещё. Недоумение. Словно она не могла понять, почему этот грязный оборванец, которого она видела первый раз в жизни, только что спас её.

— Вставай! — рявкнул я, хватая её за руку.

Я рванул её вверх, не церемонясь. Она вскрикнула от боли в ушибленном боку, но я не обратил внимания. Сейчас было не до нежностей. Рывком поставил её на ноги. Она покачнулась, но устояла.

Я огляделся. В десяти шагах, прижав уши и дрожа, стояла чья-то лошадь. Чудом уцелевшая, напуганная, но живая. Рядом с ней валялся труп ещё одного мертвеца, видимо, того, что пытался на неё напасть. Лошадь всхрапывала, перебирала копытами, но не убегала. Ждала хозяина, который, возможно, уже мёртв.

— Туда! — крикнул я, таща Сайлу за собой.

Но она упёрлась. Её ноги, казалось, приросли к земле. Волшебница смотрела в сторону, туда, где лежали растерзанные тела послушниц, и её глаза были пустыми, остекленевшими. Шок. Она находилась в шоке. Губы шевелились, беззвучно шепча имена. Мира. Лианна. Карина. Марсия.

— Шевелись, твою мать! — рявкнул я ей прямо в лицо, дёргая за руку так, что она чуть не упала. — Ты хочешь сдохнуть здесь, как твои девчонки, тупая дура?! Хочешь, чтобы эти ублюдки в рясах поджарили тебя заживо?! А ну очнись, колдунья драная! Твои слёзы им не помогут! Ты можешь горевать потом, если выживешь! А сейчас, ноги в руки и бегом, пока я тебя за волосы не потащил к чертям собачьим!

Она вздрогнула. Глаза, только что пустые, сфокусировались на мне. В них мелькнула искра. Не благодарности, а ярости. Она словно очнулась от гипноза. Её лицо исказилось, но теперь это была не растерянность. Это была злость. Злость на себя, на монахов, на весь этот проклятый мир.

Она рванулась вперёд, к лошади, уже не нуждаясь в моей поддержке. Я бежал рядом, прикрывая её сбоку. Мы достигли кобылки. Сайла попыталась залезть в седло, но ушибленная нога подвела. Она оступилась, едва не упав.

Я не стал ждать. Я подхватил её, чувствуя ладонями упругую плоть сквозь мокрую ткань, и буквально закинул в седло. Волшебница ойкнула, но удержалась, вцепившись в поводья. Я поставил ногу в стремя, собираясь сесть впереди неё.

И в этот момент к нам подобрался второй мертвец. Я не заметил его. Он появился словно из-под земли, из дыма. Его рука, холодная и липкая, вцепилась в подол плаща Сайлы.

— Отвали! — взвизгнула она.

Треск ткани. Плащ, а вместе с ним и значительная часть платья, с треском оторвались, обнажая волшебницу. Она вскрикнула, хватаясь за остатки одежды. Мертвец, не удовлетворившись плащом, потянулся к её щиколотке.

Я, уже сидя в седле впереди неё, обернулся. Кадавр тянул её вниз, и его гнилые зубы уже клацали в опасной близости от её ноги.

— Иди к чёрту! — рыкнул я, замахиваясь топором.

Удар сверху вниз. Лезвие обрушилось на голову мертвеца, проломив череп, словно яичную скорлупу. Он отпустил ткань и рухнул на землю.

Я не стал ждать, пока появятся новые, а просто врезал пятками в бока лошади, сжимая их изо всех сил.

— Пошла! Пошла, тварь упрямая!

Лошадь всхрапнула, заржала и сорвалась с места. Галопом. Мы понеслись сквозь дым и огонь, прочь от этого проклятого места.

Вокруг продолжали грохотать взрывы. Монахи Огня швыряли шары, не разбирая, где свои, где чужие. Пламя перекидывалось всё дальше, пожирая дом за домом. Горящие обломки летели во все стороны, словно стрелы. Я пригибался к гриве лошади, чувствуя, как Сайла вцепилась в меня сзади. Пальцы, цепкие и дрожащие, впились в мои плечи.

Мы неслись через площадь. Я направлял лошадь туда, где дым был реже, где, как мне казалось, находился выход. Впереди, в дыму, возникла фигура. Человек в тёмно-красной рясе. Монах Огня. Он стоял, раскинув руки, словно приветствуя нас. На его ладонях, обращённых к небу, загорался новый огненный шар. Сперва маленькая искра, а потом пульсирующий сгусток пламени, растущий с каждым мгновением. Лицо с откинутым капюшоном, было безумной маской. Глаза горели фанатичным огнём. Всё, что движется, должно было очиститься в Пламени.

— Очиститесь! — завопил он, и его голос перекрыл даже шум пожара. — Очиститесь в священном Пламени! Отдайте свою скверну огню!

Я не сбавлял хода, а наоборот ещё сильнее врезал пятками в бока лошади, заставляя её нестись быстрее. Мы летели прямо на монаха. Расстояние сокращалось. Десять шагов. Пять. Он уже заносил руку, чтобы метнуть в нас шар.

Я выбросил ногу вперёд, целясь ему в лицо.

— Очистись сам! — проорал я.

Удар. Носок моего сапога, грязного, мокрого, воняющего конским навозом и уличной гнилью, врезался монаху в челюсть. Хруст кости. Я почувствовал его даже сквозь толстую кожу сапога. Тот отлетел в сторону, словно тряпичная кукла, кувыркаясь в грязь. Огненный шар на его ладони, не успев сорваться, погас, зашипев под дождём.

Я почувствовал, как мои зубы обнажились в оскале. Дикая, злая радость. Радость человека, который только что пнул в лицо того, кто пытался его убить. Не благородная. Не рыцарская. Грязная, мелкая, жалкая радость оборванца, который выжил вопреки всему.

— Получи, мразь! — выкрикнул я, оборачиваясь в седле, чтобы увидеть, как он падает. — Привет от оруженосца Ингвара!

Монах лежал в грязи, и его челюсть была свёрнута набок под неестественным углом. Кровь текла по подбородку, смешиваясь с дождевой водой. Он пытался подняться, но ноги не слушались. Сейчас он являлся просто человеком. Просто жалким, избитым человеком в мокрой красной рясе, валяющимся в грязи.

Сайла, прижавшаяся ко мне сзади, ничего не сказала. Но я почувствовал, как её пальцы на моих плечах на секунду сжались чуть крепче. Одобрение? Или просто рефлекс от удара? Не знаю. И мне было плевать.

Лошадь пронеслась дальше, в переулок. Тёмный, узкий, вонючий. Но там не было огня. Там не было монахов. Там была только спасительная темнота.

Сайла прижималась ко мне, обхватив руками. Я чувствовал спиной её тело, её дрожь. Её грудь, прижатую к моей спине сквозь мокрую ткань. Дыхание, частое и прерывистое, у моего уха.

— Держи правее! — выдохнула она, и её голос дрожал. — Там тупик! Правее, дурья башка!

Я рванул поводья, направляя лошадь вправо. Мы нырнули в ещё более узкий проулок, задевая плечами стены. Где-то позади продолжали греметь взрывы. Но они становились всё тише, всё дальше. Мы уходили. Уходили из этого ада.

Лошадь несла нас по лабиринту переулков, и я молился только об одном. Чтобы она не споткнулась. Чтобы не сломала ногу. Чтобы вынесла нас подальше от этого проклятого места.

Наконец, мы вырвались из лабиринта переулков в какую-то тихую улочку. Пожар остался позади, но зарево освещало небо, окрашивая низкие тучи в багровые и оранжевые тона. Дождь всё так же сеял с неба мелкой водяной пылью. Сумерки сгущались, и в этом жутком, неестественном освещении мир казался ненастоящим. Декорацией к какому-то кошмарному спектаклю.

Лошадь, выскочив из узкого проулка на открытое пространство, замедлила шаг и перешла с галопа на рысь, а потом и вовсе на шаг. Она была измотана. Бока ходили ходуном, на морде пузырилась пена, и при каждом шаге её копыта тяжело бухали по мостовой, как будто удары молота по наковальне. Я не стал её подгонять. Животное и так отдало всё, что могло.

Мы оказались на какой-то улице, название которой я не знал. Или забыл. В такие моменты память работает странно. Она цепляется за детали, за мелочи, за ерунду, но напрочь вычёркивает всё важное. Вот, например, я отчётливо помню, что у лошади Ингвара на левом копыте была потёртая подкова. Помню запах конского пота, смешанного с запахом мокрой кожи и железа. Помню, как капля дождя скатилась по мочке моего уха и упала за шиворот, вызвав мурашки. А как мы проскочили последний поворот, вывернули из огненного тоннеля, какой улицей ехали, не помню. Начисто.

Я натянул поводья, останавливая лошадь. Животное тяжело дышало, бока его вздымались, словно кузнечные меха. С морды, вместе с пеной, падали капли. Я огляделся. Погони не было. Только отдалённый гул пожара, редкие крики и непрерывный, надрывный звон колоколов, доносящийся сюда, будто из другого мира.

Я выдохнул. Медленно, протяжно, как будто выпускал из лёгких весь ад, который в них накопился за последний час. Руки, сжимающие поводья, тряслись. Не от холода, хотя я промок до нитки и дрожал. От отходняка. Тело, которое последние полчаса работало на чистом адреналине, на животном инстинкте выживания, теперь требовало расплаты. Мышцы ныли, суставы скрипели, а в голове стоял звон, словно по ней ударили колоколом.

Я осмотрел себя. Руки в чёрной крови мертвецов. Рубаха порвана в трёх местах. На груди, на плечах, на животе наливались новые синяки, дополняя коллекцию, начатую монахом у лечебницы. Скула распухла ещё больше и ныла тупой, зудящей болью. На ладони, той, которой я сжимал рукоять топора, вздулся водяной мозоль. Он уже лопнул, и кожа под ним горела.

— Хорош, — пробормотал я себе под нос, осматривая свои ладони. — Красавец. Невесту бы мне сейчас, а не лошадь.

Сайла оставалась в седле позади меня. Я чувствовал её тепло, её дрожь. Она молчала. Я обернулся.

Волшебница сидела, выпрямившись, но её лицо было бледным, словно у покойницы. В саже, с разводами грязи. Волосы, мокрые и спутанные, прилипли к голове, к щекам, к шее. От её роскошного платья остались лишь жалкие лохмотья, едва прикрывающие тело. Собственно, платья на ней уже не было. Только тонкая камиза, нижняя рубаха, мокрая насквозь и облепившая фигуру, очерчивая высокую, полную грудь, тонкую талию, крутые бёдра. Одно бедро было полностью открыто, и на бледной коже выделялся кровоподтёк. Синяк от падения.

Она смотрела в сторону зарева. Глаза её были пустыми. Но потом, медленно, они наполнились чем-то другим. Не скорбью, а ненавистью. Чистой, концентрированной ненавистью.

Я видел, как подрагивает её нижняя губа. Едва заметно. Но я видел. Потому что смотрел. Потому что, несмотря на весь ад, грязь и кровь, я всё ещё был мужчиной, и я всё ещё смотрел на красивую женщину. Пусть грязную, побитую, полуголую, в рваных лохмотьях. Но красивую. Красота, чёрт бы её побрал, никуда не девается, даже когда мир катится в Бездну.

Она долго молчала. Секунды тянулись, как капли мёда с ложки. Я ждал. Не знал чего. Слов? Приказа? Слёз? Может быть, всего сразу. Но Сайла не плакала. Она просто смотрела на зарево, на тот рыжий свет, который всё ещё тлел над крышами Нижнего города, и в её глазах отражалось пламя. Маленькое, далёкое, но яркое. Словно собственный огонь, горящий где-то внутри неё, вырвался наружу и посмотрел на себя со стороны.

А потом что-то в ней надломилось. Не сломалось, нет. Именно надломилось, как ветка дерева, которая гнётся, трещит, но до конца не отламывается. Повисает на последних волокнах, искривлённая, уродливая, но ещё живая.

— Грёбаные фанатики, — прошептала она.

Говорила она тихо, но в голосе звенела такая злоба, что у меня мурашки побежали по спине.

— Трахнутые в жопу безмозглые ублюдки. Чтоб их матери выли над их обугленными костями. Чтоб они горели в Бездне вечно, захлёбываясь собственным дерьмом. Пусть их же собственный огонь плавит им глотки, когда они попытаются помолиться. Гниль поганая. Мрази.

Я замер, смотря на неё. Не ожидал. От такой красотки, от могущественной волшебницы, советницы короны, и такие слова. Да я сам так не ругался. Ну, почти.

«Ого, — подумал я, чувствуя, как на губах сама собой появляется тень улыбки. — А леди знает пару хороших слов. Очень хороших. Надо будет запомнить».

Я слегка обернулся в седле, чтобы лучше её видеть. Мой взгляд невольно скользнул по стройной фигуре. Мокрая ткань камизы прилипла к груди, и я видел всё. Каждый изгиб, каждый контур. Тёмные круги сосков, проступающие сквозь тонкую ткань. Бедро, открытое до самой талии, гладкое, округлое.

Дождь стекал по её коже, оставляя блестящие дорожки на бледной шее, на плечах, на ключицах. Волосы, мокрые и тяжёлые, прилипли к лицу, к вискам, к шее, обрамляя его, как чёрная рамка. Она была красива даже сейчас. Особенно сейчас. В этой наготе не было ничего вульгарного. Ничего от тех портовых шлюх, которые задирают юбки за медный грош. Это была красота другого порядка. Опасная. Как лезвие ножа, которое сверкает в лунном свете. Красота, от которой не хочется улыбаться. Хочется сглотнуть и отступить на шаг.

Но я не отступил. Я смотрел. Потому что был дураком. Потому что был мужчиной. Потому что, чёрт возьми, за весь этот проклятый день мне не досталось ни одного приятного зрелища, и я решил, что имею право хоть на что-то.

Она заметила мой взгляд. Глаза, только что метавшие молнии в сторону монахов, сузились и впились в меня.

— Глаза не сломал? — резко спросила она, и в её голосе не было и тени той слабости, что минутой раньше.

Только холодное, режущее презрение. Она смотрела на меня, как на таракана, заползшего на обеденный стол. Нет, хуже. Как на таракана, который заполз на обеденный стол и имел наглость при этом что-то разглядывать.

— Я… нет, я не… — промямлил я, и собственный голос показался мне жалким.

— Ты именно «да», — отрезала она. — Мне только что мертвец чуть горло не перегрыз, а ты пялишься на мои сиськи, как недоенный козёл на доярку. Герой, нечего сказать.

«Недоенный козёл? Интересно. Это как?»

Я тут же отвёл взгляд, чувствуя, как щёки заливает краска. Хорошо, что из-за грязи и в темноте этого не видно.

— Простите, леди, — буркнул я, глядя прямо перед собой, на мокрую шею лошади.

Я извернулся в седле, стащил с себя остатки плаща. Того самого, что был на мне с утра. Он был рваный, мокрый, в грязи, в крови, и моей, и чужой, и монаха, и мертвецов. Но это было лучше, чем ничего. Я протянул его ей.

— Вот, прикройтесь.

Плащ был дрянной. Я это прекрасно знал. Грязный кусок сукна, пропитанный потом, дождём, кровью мертвецов и каким-то ещё дерьмом. Ткань была рваной в нескольких местах, а подол обгорел. Если бы я предложил такую тряпку Агнесс, нашей служанке, она бы запустила тарелкой мне в лицо. Но сейчас это было всё, что у меня было. Всё, что я мог предложить женщине, которая минуту назад могла одним жестом разорвать десяток мертвецов на куски.

Она посмотрела на плащ. Потом на меня. В её взгляде мелькнуло что-то похожее на брезгливость, но она быстро справилась с собой.

— Это что? — спросила она тоном, каким спрашивают у трактирщика, почему в похлёбке плавает муха.

— Плащ, — ответил я неуверенно.

— Это не плащ. Это помойная тряпка.

— Другой нет.

Она ещё секунду смотрела на меня, словно решая, стоит ли принимать подобное оскорбление. Потом молча взяла плащ и накинула на плечи.

Я слышал, как зашуршала ткань. Она закуталась в него, пряча свою наготу. Я почувствовал облегчение. Смотреть на неё в таком виде было… тяжело. Отвлекало.

— В замок, — произнесла она после паузы.

Её голос снова стал твёрдым, властным. Тоном приказа.

— Поедешь со мной. Дорогу знаешь?

— Знаю, — ответил я. — Через Верхний город. Там тише.

— Быстрее, — бросила она. — Пока эти безумцы не перекрыли подъёмы к замку.

— Куда конкретно? — спросил я, разбирая поводья. — Замок большой, дверей много. Через какие ворота?

— Через Малые. На серпантине. Знаешь, где?

— Знаю. Я там сегодня утром был. С господином. На Совете.

Она бросила на меня быстрый, оценивающий взгляд.

— На Совете? — переспросила она, и в голосе прозвучала нотка удивления. — Ты был на Совете Короны?

— За спиной стоял. Как мебель.

Она хмыкнула. Коротко, без улыбки.

— Мебель. Подходящее описание.

Я стиснул зубы, но ничего не ответил. Спорить с ней было всё равно что спорить с ветром. Бесполезно и унизительно.

Я развернулся в седле, берясь за поводья. Сайла обхватила меня руками. Без нежности, без благодарности. Просто чтобы не упасть. Пальцы вновь вцепились в мою рубаху на груди. Я тронул лошадь шагом. Мы двинулись вверх, к Верхнему городу.

«Поедешь со мной, — мысленно передразнил я её. — Не »пожалуйста«. Не »спасибо, что спас мне жизнь, вытащил из-под носа у мертвецов и монахов«. Приказ. Ну да. Я никто. Просто повезло, что лошадь подо мной. Просто повезло, что оказался рядом. Слуга. Вещь. Инструмент. Ладно. По крайней мере, в замке сухо. И, может быть, там найдётся выпивка».

Мы ехали молча. Лошадь шла шагом, восстанавливая дыхание. Вокруг сгущались сумерки, и зарево пожара за нашей спиной казалось отсветом преисподней. Я вёл лошадь вверх, к Верхнему городу, к замку. К тому, что ждало нас там. И понятия не имел, что это будет.

Мы въехали в Верхний город, когда сумерки окончательно сгустились, превратив серый, дождливый день в тёмную, промозглую ночь. Копыта лошади зацокали по ровному булыжнику мостовой. Здесь, наверху, улицы были вымощены добротно, без выбоин и колдобин, в которых можно было сломать ногу. Дома, выстроившиеся вдоль улицы, были высокими, с черепичными крышами и коваными решётками на окнах. Никакой облезлой штукатурки, никакой гниющей дранки. Камень, дерево, металл. Всё добротное, основательное, дорогое.

И тишина. Вот что поражало больше всего. Там, внизу, в Нижнем городе, был ад. Крики, взрывы, рычание мертвецов, звон колоколов. А здесь, наверху, стояла тишина. Напряжённая, неестественная, будто весь Верхний город затаил дыхание и ждал, чем всё кончится. Окна домов закрывали ставни, но из щелей между досками пробивался свет. Жёлтый, тёплый, живой. За этими стенами, за этими решётками, текла жизнь. Притаившаяся, испуганная, но всё ещё жизнь. Богатые заперлись в своих каменных норах, выставили охрану и молились своим богам, чтобы буря пронеслась мимо.

Мы проехали мимо особняка с гербом над входом. Три серебряные рыбы на синем поле. Дом кого-то из купеческой знати. У входа, переминаясь с ноги на ногу под дождём, стояли двое воинов с алебардами. Частная охрана. Хмурые лица, напряжённые позы. Они проводили нас взглядами, но ничего не сказали.

— Как тебя зовут? — вдруг спросила она.

Я чуть не свалился с лошади от неожиданности. Она? Спрашивает? Моё имя?

— Эрик, — ответил я, справившись с удивлением. — Эрик. Оруженосец рыцаря Ингвара из Дунгарда. Королевская гвардия.

Пауза.

— Эрик, — повторила она, будто пробуя слово на вкус.

И в её тоне не было ни тепла, ни интереса. Просто констатация. Запомнить на случай, если пригодится.

— Ладно. Эрик.

Больше она ничего не сказала. Мы продолжали ехать.

«Эрик, — мысленно передразнил я её тон. — Ладно, Эрик. Как будто удостоила. Как будто королевскую грамоту выписала. Ну спасибо. Я польщён. Нет, правда, я так польщён, что прямо готов с лошади упасть от восторга».

Но внутри, где-то глубоко, в той части, которую я обычно заливал элем, шевельнулось что-то тёплое. Маленькое. Глупое. Она спросила моё имя. Она знает, как меня зовут. Это… что-то.

Я натянул поводья, останавливая лошадь. Впереди, перегораживая перекрёсток, стояла деревянная баррикада, наспех сколоченная из досок, ящиков и какой-то мебели. За баррикадой, в мерцающем свете масляных ламп, двигались тени.

Один из стражников выступил вперёд, поднимая руку.

— Стой! Кто едет?

— Леди Сайла из Башни Шёпота, — ответил я, прежде чем волшебница успела открыть рот. — Советница Его Величества. Мы едем в замок.

Стражник, пожилой мужик с кустистыми бровями и шрамом на подбородке, прищурился, всматриваясь.

— Леди Сайла? — переспросил он с недоверием. — А это что за…

Он посмотрел на мой вид, на грязное, окровавленное лицо, на порванную одежду, и осёкся.

— Пропусти, — коротко бросила Сайла из-за моей спины.

Голос её звучал так, что возражать не хотелось. Как удар кнута по мокрой спине.

— Немедленно.

Стражник побледнел. Не от моего вида, а от её голоса. Он отступил, давая знак своим людям растащить баррикаду. Доски заскрипели, ящики поползли в стороны. Мы проехали, и я почувствовал на себе их взгляды. Взгляды людей, которые видели двух чудом выживших из ада и не знали, завидовать им или жалеть.

«Верхний город, — размышлял я, направляя лошадь вверх по улице. — Здесь всегда было тихо. Слишком тихо. А сейчас, как на кладбище. Богатые уже заперлись в своих каменных норах, выставили охрану и думают, что их стены спасут. Интересно, они понимают, что если Нижний падёт, их стены не спасут? Что мертвецам плевать на богатство и титулы? Что огонь не разбирает, чей дом жечь, бедняка или лорда? Понимают. Просто предпочитают не думать. Так проще. Так спокойнее».

Мы проехали мимо фонтана с каменной девой. Днём здесь журчала вода, и служанки приходили с кувшинами. Сейчас вода не лилась. В чаше фонтана, среди мокрых листьев и мусора, принесённого ветром, плавала дохлая крыса. Символично. Даже здесь, в сердце богатства и власти, просочилась гниль.

Впереди, на фоне багрового от зарева неба, вырастали стены замка Эренгард. Чёрные, мрачные, они вздымались над городом, словно каменный ястреб, готовый сорваться вниз. Зубцы стен, похожие на оскаленные клыки, вгрызались в низкие тучи. Замок казался неприступным. Последним оплотом порядка в этом сходящем с ума мире. Но я знал, что и там, за этими стенами, нет покоя. Слухи о смерти короля, о перевороте, о Корбеттах, рвущихся к власти. Всё это кипело и бурлило, как котёл с прокисшей похлёбкой, готовый вот-вот взорваться.

Мы подъехали к подножию серпантина. Дорога, вырубленная в скале, круто уходила вверх, к главным воротам замка. Вдоль неё, через равные промежутки, стояли каменные столбы с железными чашами, в которых горели факелы. Но сегодня горели они через один. Экономили масло? Или просто не хватало рук, чтобы зажигать? У начала подъёма, перегораживая путь, стояли Малые Ворота. Массивная решётка из кованого железа, опущенная до самой земли. За ней, в свете факелов, виднелись силуэты стражников.

— Закрыто, — произнёс я вслух очевидное, натягивая поводья. Лошадь остановилась, всхрапнув.

Сайла выпрямилась в седле за моей спиной. Я почувствовал, как она расправила плечи, словно собираясь с силами. А потом она заговорила. Но это был не обычный голос. Он звучал громко, властно, раскатисто. Усиленный магией. Даже в моих ушах зазвенело, а лошадь под нами испуганно переступила ногами.

— Именем короны! — прогремел её голос над пустой дорогой. — Леди Сайла из Башни Шёпота! Советница Его Величества!

Тишина. Только дождь шелестит по камням, да факелы шипят, роняя капли. За решёткой движение, но ворота не открывают.

Сайла подалась вперёд, и её голос стал ещё жёстче, ещё злее.

— Открывайте, или я поднимусь сама! И клянусь Камнем-Основателем, тому, кто меня задержит, я вырву язык через задницу!

Я чуть не поперхнулся собственной слюной.

«Жёстко, — пронеслось в голове. — Очень жёстко. Надо запомнить эту фразу. Пригодится».

На стене, за решёткой, показался стражник. Он всмотрелся в нас, прикрывая глаза от дождя ладонью.

— Леди Сайла? — его голос был неуверенным, дрожащим. — Приказ лорда-командующего — никого не впускать без личного разрешения принца…

— Я советница короны, а не «никого»! — перебила его Сайла. — У меня донесение о государственной измене! Если ты меня не впустишь, я лично прослежу, чтобы тебя вздёрнули на этой самой решётке! Открывай, болван!

Пауза. Томительная, долгая. Я слышал, как переговариваются его товарищи за стеной. Потом раздался скрежет. Решётка дрогнула и медленно поползла вверх. Я тронул лошадь, и мы въехали под арку Малых Ворот.

Внутренний двор замка встретил нас суетой. Но это была не та паническая суета, что царила в Нижнем городе. Здесь всё было упорядоченно, организованно. Много солдат. Они стояли группами, проверяли оружие, переговаривались вполголоса. Слуги сновали туда-сюда, таская тюки, вёдра, какие-то ящики. У кузницы, несмотря на поздний час, горел огонь, и слышались удары молота. Кто-то точил мечи, кто-то чинил доспехи. Несколько лошадей стояли у коновязи, и конюхи чистили их, снимая мокрые попоны.

Я спешился, чувствуя, как затекли ноги после долгой скачки. Сайла слезла сама, морщась от боли в ушибленной ноге, но все-таки стояла твёрдо. Мой грязный, рваный плащ, в который она куталась, волочился по земле, но ей, казалось, было плевать.

Ноги подкосились, и я едва не упал, вцепившись в седло. Мышцы бёдер свело судорогой, и я зашипел сквозь зубы, пережидая боль. Лошадь фыркнула, обдав мне лицо тёплым, влажным дыханием, от которого пахло сеном.

Сайла спешилась сама, отказавшись от моей протянутой руки. Просто проигнорировала. Перекинула ногу через круп лошади и спрыгнула. Приземлилась неловко, так как ушибленная нога подвернулась, и она покачнулась. Но тут же выпрямилась, вздёрнув подбородок. Мой драный плащ на её плечах выглядел нелепо, как мешковина на мраморной статуе. Но она несла его с таким достоинством, словно это была мантия из горностая.

Я невольно хмыкнул. Порода. Её можно одеть в рогожу, измазать в грязи, побить, унизить, но она всё равно будет нести себя так, словно весь мир обязан ей за то, что она ступает по его жалкой поверхности.

Мимо нас пробежала группа слуг, тащивших бочонки с водой из колодца. Один из них, мальчишка лет двенадцати, споткнулся и растянулся на брусчатке, расплескав воду. Бочонок покатился по камням, подпрыгивая и грохоча. Мальчишка заскулил, хватаясь за ушибленное колено. Никто не остановился помочь. Все были слишком заняты.

К нам подбежал слуга в ливрее замка. Молодой парень с вытянутым, лошадиным лицом и испуганными глазами. Он низко поклонился волшебнице.

— Леди Сайла! — выдохнул он. — Слава Камню, вы живы! Вы ранены? Позвать лекаря? Его Величество…

— Нет, — отрезала она, даже не взглянув на него. — Где Совет?

— Его Высочество принц Гарет в Гремящем Чертоге, — затараторил слуга. — Там собрались лорды. Обсуждают положение…

— Проводи, — перебила она.

Слуга кивнул и засеменил вперёд, указывая дорогу. Сайла сделала шаг за ним, но остановилась. Обернулась ко мне. Её взгляд скользнул по моему лицу, по грязной, рваной одежде, по топору, который всё ещё находился в петле на поясе. В её глазах не было благодарности. Только холодная оценка. Словно она прикидывала, могу ли я ещё пригодиться.

— Ты, — произнесла она тоном, не терпящим возражений. — Как там тебя. Жди здесь.

И ушла. Просто повернулась и ушла, хромая, в сторону донжона, оставив меня стоять посреди двора, как вкопанного.

«Жди здесь, — мысленно повторил я, глядя ей вслед. — Как там тебя. Как собаку. Сидеть. Место. Голос. Ну-ну. Спас ей жизнь, вытащил из лап мертвеца, прорвался через огонь и монахов, а в благодарность »жди здесь«. Прекрасно. Просто прекрасно».

Я огляделся по сторонам. Солдаты, слуги, лошади. Все были заняты делом. Никто не обращал на меня ни малейшего внимания. Грязный простолюдин с чужой лошадью. Мусор. Пустое место. Я вздохнул и подвёл лошадь к коновязи. Привязал её, проверил, крепко ли держится узел. Потом прислонился к стене конюшни, скрестив руки на груди, и стал ждать.

Время тянулось медленно, будто клей. Я стоял у стены, чувствуя, как холод от камня проникает сквозь мокрую одежду, забираясь в самые кости. Дождь продолжал падать с неба, но здесь, во дворе, под навесами, было почти сухо. Почти. Всё равно вода находила путь, стекая по стенам, капая с крыш, собираясь в лужи на брусчатке.

Мимо меня прошли двое стражников. Они несли куда-то ящик с какими-то припасами и тихо переговаривались. Я навострил уши.

—… король харкает кровью, — донеслось до меня. Говорил первый стражник, тот, что постарше, с седыми усами. — Лекаря говорят, до утра не дотянет. Кашель его совсем замучил. Кровью харкает.

— А королева? — спросил второй, помоложе.

Первый оглянулся по сторонам, будто боясь, что их подслушают. Потом наклонился к товарищу и понизил голос, но я всё равно расслышал.

— Заперта в своих покоях. Принц приказал. Для её же безопасности, говорит.

Второй хмыкнул.

— Безопасность. Как же. Знаю я такую…

— Тише ты, дурак, — шикнул первый. — Стены имеют уши. Нам-то что? Наше дело службу нести. А кто там на троне сидит, нам без разницы. Лишь бы платили вовремя.

Они прошли мимо, не заметив меня. Я проводил их взглядом.

«Король умирает, — подумал я. — Королева под замком. Принц захватывает власть. В городе чума и огонь. Монахи Огня жгут всех без разбора. А я просто стою. Камень-Основатель, как же это всё… обычно. Именно так и должен выглядеть конец света. Не героически, не красиво. А вот так. Грязно, подло и нелепо».

Я сплюнул под ноги. Слюна была горькой, с привкусом гари.

Прошло, наверное, около часа. Может, больше. Я потерял счёт времени. Суета во дворе то затихала, то возобновлялась с новой силой. Прибывали новые солдаты, уходили старые. Кого-то несли на носилках, раненых с баррикад. Кто-то кричал, отдавая приказы. Где-то ржала лошадь. А я всё стоял, прислонившись к стене, и ждал. Ждал, сам не зная чего. Приказа. Следующего пинка. Или просто утра.

Наконец двери донжона распахнулись, и из них вышла Сайла. Она шла быстро, прихрамывая, и её лицо было мрачнее грозовой тучи. Мой плащ, в который она так и куталась, развевался на ходу, открывая ноги в чулках, но ей, похоже, было плевать. Она целенаправленно двигалась ко мне.

Я выпрямился, отлепляясь от стены. Она подошла и остановилась напротив. Её глаза смотрели сквозь меня, словно я был пустым местом.

— Принц — идиот, — отрывисто произнесла волшебница, и в её голосе звенела едва сдерживаемая ярость. — Ему плевать на монахов. Ему плевать на пожар. Он думает только о троне. О том, как удержать власть. Меня не слушают. Никто не слушает.

Я молчал. А что я мог сказать? «Сочувствую»? «Я же говорил»? Я просто ждал.

Она помолчала, глядя в сторону, на зарево пожара, что всё ещё освещало небо над замком. Потом, не глядя на меня, бросила:

— Мне нужно место, где можно перевести дух. Библиотека. Восточное крыло. Там тихо.

Она помолчала, потом повернулась ко мне. Взгляд скользнул по мне сверху вниз, от макушки до сапог. Оценивающий, холодный, но на этот раз в нём мелькнуло что-то ещё. Не благодарность. Упаси боги. Скорее, прагматичный расчёт. Как у торговки на рынке, которая щупает репу, прикидывая, стоит ли покупать.

— Ты, — произнесла она. — Воняешь. Выглядишь как бродяга. Ведёшь себя как хам. Пялишься, как козёл.

Пауза.

— Но ты мне сегодня пригодился. Так что жди здесь, пока я решу, что с тобой делать.

— Я не собака, чтобы ждать, — вырвалось у меня, и я тут же пожалел.

Её глаза сузились.

— Нет, не собака, — согласилась она ледяным тоном. — Собака хотя бы чистая. И не пялится на хозяйку.

Я открыл рот и закрыл его. Нечего было возразить. Она разделала меня, как Гюнтер мертвеца. Чисто, экономно, без лишних движений.

Она развернулась и пошла снова в сторону донжона. Я остался стоять.

— Ты чего застыл, как болван? — резко бросила она через плечо. — За мной.

Я вздохнул, и пошёл за ней.

«Ты, за мной, — мысленно передразнил я её, шагая на полшага позади. — Даже по имени не назвала. Я для неё просто вещь. Которая возит, спасает и ждёт. Инструмент. Грязный, вонючий, но полезный. Ну и ладно. По крайней мере, в библиотеке сухо».

Мы шли по коридорам донжона. Здесь было светлее, чем во дворе. На стенах, в железных кольцах, горели факелы, отбрасывая на каменные плиты пола дрожащие тени. Встречные слуги и стражники кланялись Сайле, прижимаясь к стенам, чтобы пропустить. На меня они косились с плохо скрываемым недоумением. Кто этот грязный оборванец? Почему он идёт за леди? Но раз при леди — значит, имеет право. Спрашивать никто не решался.

Мы прошли мимо раненого солдата, которого несли на носилках двое слуг. Его нога была замотана окровавленными тряпками, и он тихо стонал, закусив губу. Сайла, не замедляя шага, бросила носильщикам:

— В лечебницу, быстро. И скажите лекарям, чтобы не экономили мазь из окопника.

Слуги закивали и поспешили дальше. Я проводил их взглядом.

«Хоть что-то человеческое, — подумалось мне. — Значит, не совсем ледяная статуя».

Мы свернули в боковой коридор, потом ещё раз, и ещё. Я уже потерял счёт поворотам. Замок казался огромным, лабиринтом из камня. Наконец Сайла остановилась перед высокой дубовой дверью с коваными петлями. Толкнула её, и мы вошли в библиотеку.

Это была большая комната, уставленная высокими стеллажами из тёмного дерева. Я переступил порог и невольно остановился. Книг было столько, что от их количества перехватывало дыхание. Корешки, кожаные, потрескавшиеся, некоторые с золотым и серебряным тиснением, тянулись от пола до потолка, забивая каждый дюйм полочного пространства. Между стеллажами, в узких проходах, стояли ещё стопки, сваленные прямо на пол. Свитки, перевязанные бечёвкой, торчали из корзин.

Я, надо признаться, читать умел. Кое-как. Буквы знал, складывать их в слова мог, но медленно, с трудом, шевеля губами, как деревенский дурачок. Марта научила меня азам, когда я ещё был мальчишкой, тыча пальцем в страницы молитвенника и награждая подзатыльником за каждую ошибку. Но книги как таковые не вызывали у меня ни трепета, ни интереса. Они были для людей другого сорта. Для тех, кто мог позволить себе сидеть в кресле с кубком вина и листать страницы, пока за окном светит солнце. Не для тех, кто чистит чужие сапоги и спит в каморке под крышей.

Но даже я, неотёсанный болван, почувствовал что-то, переступив порог. Тишину. Настоящую тишину, которой не было ни на площади, ни в переулках, ни даже в замковом дворе. Здесь стены были толстыми, полки забиты до отказа, и звук просто не мог пробиться сквозь эту крепость из камня и бумаги. Здесь было тихо, как в могиле. Только без мертвецов. Надеюсь.

В углу, у стрельчатого окна, выходящего во внутренний сад, стоял массивный стол с резными ножками и несколько кресел. На столе горела одинокая масляная лампа, отбрасывая на стены колеблющийся круг света. Всё остальное тонуло в полумраке. Пахло пылью, старым пергаментом, воском

Сайла вошла, огляделась. Пусто. Она прошла к столу и тяжело опустилась в кресло, вытянув ушибленную ногу. Скинула мой плащ на спинку, оставшись в своих лохмотьях. Мокрая камиза всё так же облепляла её тело, но ей, казалось, было уже всё равно.

— Вина, — приказала она в пустоту, устало и безжизненно. — Или чего покрепче. Вон там.

Её лицо, освещённое неровным светом лампы, казалось маской. Белой, без единого следа румянца. Только грязь, сажа и полоска засохшей крови на виске. Руки, ещё недавно извергавшие потоки магической силы, безвольно лежали на подлокотниках. Пальцы, длинные и тонкие, чуть подрагивали.

Она выглядела старше, чем на Совете. Там, при свете факелов Гремящего Чертога, она казалась неуязвимой. Богиней, снизошедшей к смертным. Сейчас же, в полумраке библиотеки, в грязи и лохмотьях, она была просто женщиной. Усталой, побитой, потерявшей четырёх учениц. Человеком из плоти и крови, который может чувствовать боль и страх.

Эта мысль была странной и неуместной, но она пришла мне в голову и не хотела уходить. Я стоял и смотрел на неё, и впервые за весь день чувствовал что-то, кроме страха и отвращения. Что-то тихое и неудобное, похожее на жалость. Хотя я был уверен, что если бы она узнала, что я её жалею, она бы вырвала мне язык. Через задницу, как она и обещала стражнику у ворот.

— Ты так и будешь стоять и пялиться на меня? — спросила она с раздражением, не открывая век. — Или все-таки принесёшь вина?

У стены, на небольшом столике, стоял графин из тёмного стекла и несколько кубков. Я подошёл, откупорил графин, понюхал. Вино. Красное, терпкое. Я налил полный кубок и подал ей. Она взяла его, не глядя, и сделала большой глоток. Потом ещё один.

Я стоял, переминаясь с ноги на ногу. Ждал. Потом, осмелев, взял второй кубок, налил и себе. В конце концов, я это заслужил. Сегодня я убил монаха, двух мертвецов, или больше даже. Спас могущественную волшебницу и прорвался через огненный ад. Я имею право на глоток вина.

Вино, кстати, было хорошим. Не то пойло, что подавали в «Утопленнице» или «Пьяном единороге». Настоящее вино. Из королевских погребов, наверное. Густое, тёмно-красное, с привкусом вишни и чего-то ещё, что я не мог определить. Может быть, дуба. Или ванили. Богатые люди пьют другие напитки. Они даже пьют по-другому. Медленно, наслаждаясь. Я же хлебнул полный кубок в два глотка, как привык, и едва не поперхнулся от неожиданной крепости.

Сайла открыла один глаз и посмотрела на меня. Без выражения.

— Если блевать надумаешь, блюй за дверью, — произнесла она. — Здесь книги.

— Я не блюю от вина, — ответил я, ставя кубок на стол. — Только от пива. И то, если смешаю с элем.

Она закрыла глаз обратно. На её губах, может быть, мелькнула тень усмешки. А может, мне показалось.

Сайла молчала, глядя в окно, в дождливую ночь. Потом заговорила. Глухо, зло, не поворачиваясь.

— Мои девочки мертвы. Лианна. Мира. Карина. Марсия. Я их учила. Я привела их в этот город. В этот проклятый город. Они верили мне. А я привела их на смерть.

Она снова замолчала. Я не знал, что сказать. Да и нужно ли было что-то говорить?

— Монахи Огня ответят, — произнесла она жёстко, и в её голосе зазвенел металл. — Я лично вырву сердце этому святоше Бранду. Медленно. Очень медленно. Он будет молить о смерти, но я не дам ему умереть, пока не насмотрюсь в его глаза.

Она допила вино и поставила кубок на стол. Потом медленно повернулась ко мне. Впервые за всё время она посмотрела на меня прямо. Не сквозь. В глаза.

— Ты, — произнесла она, посмотрев на собственные руки. — Там, на площади. Ты спас меня. Зачем?

Её голос был другим. Не тем ледяным, командным тоном, которым она говорила до этого. Тише. Мягче. Нет, не мягче, это неправильное слово. Скорее, честнее. Словно она на мгновение сняла свою непроницаемую маску и позволила себе быть просто человеком. Человеком, который не понимает, почему другой человек, незнакомый, грязный, ничтожный, рисковал жизнью ради неё.

Она смотрела на меня, и в её глазах, тёмных, глубоких, я видел настоящее недоумение. Не притворное. Настоящее. Словно мой поступок не вписывался ни в одну из схем, по которым она привыкла оценивать людей. Слуги служат за деньги. Солдаты воюют за присягу. Маги помогают магам из профессиональной солидарности. А я? Кто я? Грязный оруженосец, который не знает её и которому она ничего не обещала. И всё же я полез к мертвецу, чтобы рубануть его топором по башке. Это не укладывалось в её картину мира. И это её раздражало.

Я пожал плечами.

— Не знаю. Просто… так получилось само. Ноги сами понесли.

Она прищурилась, изучая моё лицо.

— Ты мог убежать. Все убежали. А ты полез в огонь. Ради чего? Ради кого? Ты же даже не знаешь меня.

Я честно задумался. А действительно, ради чего? Ради неё? Ради себя? Я не знал.

— Я не думал, — признался я, и это была правда. — Просто увидел, что вы падаете, что к вам лезет мертвец. И всё. Ноги сами понесли. Я не думал.

Она смотрела на меня долго. Очень долго. Я уже начал чувствовать себя неуютно под этим взглядом. Потом она отвернулась.

— Садись, — бросила она, кивая на лавку у стены. — Вон туда. Подальше. А то воняешь сильно.

— Как прикажете, леди Помойная Тряпка, — пробормотал я себе под нос, но достаточно тихо, чтобы она не расслышала.

Хотя, кажется, она расслышала. Потому что её спина, повёрнутая ко мне, чуть напряглась. Но она ничего не сказала. Видимо, решила, что на сегодня достаточно ругани. Или просто слишком устала, чтобы тратить силы на мой язык.

Я поплёлся к лавке. Она стояла у дальней стены, между двумя стеллажами, забитыми книгами в потрёпанных переплётах. Рядом, на полу, валялся раскрытый том, из которого выпала закладка, засушенный листик мяты. Видимо, кто-то читал и бросил, когда начался хаос. Я осторожно обошёл книгу, стараясь не наступить.

Я сел. Лавка была жёсткой, но после долгого дня на ногах она показалась мне королевским троном. Я откинулся спиной к стене, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. В библиотеке было тихо. Только дождь барабанил по стеклу, да где-то вдалеке, приглушённый толстыми стенами, доносился гул пожара.

Сайла смотрела в окно, на зарево. Лицо её, освещённое неровным светом лампы, казалось высеченным из мрамора. Красивое. Холодное. Усталое.

— До рассвета всё равно ничего не сделать, — проговорила она, не оборачиваясь. — Будем ждать. Утра.

Я закрыл глаза.

«Ждать, — подумал я. — Опять ждать. Как всегда. Всю жизнь я только и делаю, что жду. Жду, когда кончится день. Жду, когда нальют эля. Жду, когда господин позовёт. Жду, когда жизнь изменится. Ладно. В библиотеке хотя бы сухо. И вино есть. Уже лучше, чем на улице. Уже лучше, чем в пасти у мертвеца».

Я сделал ещё глоток из своего кубка. Вино было терпким, чуть кисловатым, но приятно согревало изнутри. Я чувствовал, как усталость наваливается на плечи. Веки слипались. Я отставил кубок и откинул голову к стене.

За окном занималось зарево. Город горел. Король умирал. Мертвецы бродили по улицам. А я сидел в библиотеке замка, пил вино с волшебницей и ждал рассвета. Самого обычного рассвета, который, возможно, станет для меня последним.

Сайла, сидевшая в кресле у стола, вдруг произнесла, не поворачиваясь:

— Эрик.

— Да? — откликнулся я, приоткрыв один глаз.

Пауза. Долгая, тягучая. Потрескивание фитиля масляной лампы. Шорох дождя за окном.

— Спасибо.

Одно слово. Произнесённое тихо, сквозь зубы, будто ей физически больно было его выговорить. Словно каждая буква стоила ей усилия, сравнимого с заклинанием.

Я сидел на лавке, глядя в потолок, и чувствовал, как на моём измученном, грязном, побитом лице расползается улыбка. Идиотская, глупая, неуместная улыбка человека, которому только что сказала «спасибо» самая красивая и самая страшная женщина в королевстве.

— Не за что, — ответил я. — Но в следующий раз можете хотя бы не называть меня козлом. Это обидно, если честно.

Тишина.

— Хорошо, козёл, — донеслось из кресла, но на этот раз в её голосе не было яда. Только усталость, и, может быть, самая малость тени улыбки.