Оруженосец - 5

Библиотека тонула в полумраке. Две масляные лампы на столе выхватывали из темноты корешки старых фолиантов, тиснённые золотом названия, кожаные переплёты, потрескавшиеся от времени. Свет дрожал, колебался, отбрасывая на стены причудливые тени. За окном, за стрельчатым переплётом рамы, всё ещё полыхало зарево. Город горел. Даже отсюда, сквозь толстые стены замка, доносился отдалённый гул.

Время остановилось. Или мне так казалось. В этой комнате, среди пыльных фолиантов и потрескавшихся корешков, среди запаха пергамента и воска, мир за стенами переставал существовать. Он был где-то там, далеко, за стрельчатыми окнами с частым переплётом. Горел, умирал, рычал голосами мертвецов. Но здесь, в полумраке библиотеки, в дрожащем свете двух ламп, всё казалось нереальным. Сном. Кошмарным, бесконечным сном, от которого невозможно проснуться.

Я слышал, как за окном ветер трепал обрывок ткани, зацепившийся за выступ стены. Она хлопала ритмично, как парус на мачте, то натягиваясь, то обвисая. Где-то внизу, во дворе, перекликались стражники. Голоса были глухими, еле различимыми, словно доносились из-под воды. Иногда звякало железо. Иногда ржала лошадь. И всё это перекрывалось отдалённым, непрекращающимся гулом, который то нарастал, то стихал, как дыхание спящего великана. Город дышал. Горел и дышал.

На столе, рядом с лампами, стояла чернильница, забытая кем-то из учёных или писцов. Бронзовая, с крышкой в виде совы. Рядом лежало перо, на кончике которого засохла капля чернил. Кто-то сидел здесь, писал что-то важное. Трактат? Письмо? Донос? А потом бросил перо и ушёл, когда загрохотали взрывы и стены задрожали. Ушёл, может быть, навсегда. А чернильница осталась. И перо. И недописанная строка на листке пергамента, который я не мог разобрать в полумраке.

Кубок с вином, который я поставил рядом, был пуст. Я не помнил, когда допил. Вкус вина, терпкий и кисловатый, всё ещё стоял на языке, смешиваясь с привкусом железа и гари. Я потрогал разбитую губу. Она распухла, покрылась коркой, и каждый раз, когда я облизывал её, корка трескалась, и рот наполнялся солоноватым привкусом крови. Своей, живой крови. Этот вкус, как ни странно, успокаивал. Напоминал, что я всё ещё жив.

Тело ныло. Всё тело, целиком, от макушки до пяток. Не острой, режущей болью, а тупой, разлитой, как вода, пропитавшая тряпку. Рёбра болели, когда я дышал глубоко. Бедро, куда пришёлся удар монаха, пульсировало при каждом движении. Скула распухла так, что правый глаз приходилось щурить, чтобы видеть нормально. Руки, лежавшие на коленях, были в ссадинах и мозолях, а под ногтями чернела грязь. Красивое зрелище. Хоть портрет пиши. «Герой Эренгарда после битвы». Размер: в натуральную величину. Стоимость: кружка кислого эля.

Сайла же молчала. Она сидела в своём кресле, закрыв глаза, и её лицо в свете лампы казалось маской из слоновой кости. Грязная, потрескавшаяся, но всё равно красивая маска. Она не спала. Я видел, как подрагивают её ресницы, как пальцы на подлокотнике то сжимаются, то разжимаются. Она думала. Планировала. Просчитывала. Даже сейчас, побитая, выдохшаяся, потерявшая учениц, она не позволяла себе просто сидеть и жалеть себя. Другая порода. Другая закалка.

Где-то в глубине замка хлопнула дверь. Потом другая. Потом послышались шаги, быстрые, торопливые, удаляющиеся. Кто-то бежал по коридору. И ещё голоса, приглушённые расстоянием, но напряжённые, взволнованные. Замок не спал. Замок жил, как потревоженный муравейник, в который ткнули палкой.

Волшебница закуталась в принесённую слугой мантию. Тёмно-зелёное сукно, вытертое на локтях, явно с чужого плеча. Под мантией угадывались остатки её собственной одежды, жалкие лохмотья. Она смотрела в окно, на зарево, и лицо её, освещённое неровным светом лампы, казалось сейчас особенно красивым.

Я сидел на лавке у стены. В тени. Моя спина ныла, ноги гудели после целого дня на ногах. Глаза слипались, но сон не шёл. Слишком много всего произошло. Слишком много образов крутилось в голове. Горящие мертвецы. Монах, захлёбывающийся кровью. Лицо господина в дыму. Сайла, падающая с лошади. Всё это мешалось в какой-то безумный, кровавый калейдоскоп.

Я уже начал проваливаться в тяжёлую, липкую дрёму, когда дверь библиотеки отворилась. Без стука. Просто распахнулась, впуская в комнату людей.

Вошли двое. Первого я узнал сразу. Старый маг Бейр. Тот самый, что фыркал на Совете, когда жрец Бранд нёс чушь о демонах. Верховный Хранитель Покоя Королевства. Сейчас его лицо казалось серым от усталости, морщины прорезались глубже. Но глаза смотрели остро, цепко, ничего не упуская. В руке он сжимал свой посох из чёрного дерева, и тот глухо стучал по каменному полу при каждом шаге. На посохе, на навершии, тускло поблёскивал мутный камень, в глубине которого, казалось, что-то шевелилось.

Бейр остановился у порога, окинув комнату цепким взглядом. Его глаза, запавшие, как у филина, на мгновение задержались на мне. Скользнули по моей грязной фигуре, по топору на коленях, по засохшей крови на руках. Потом отвели взгляд. Безразлично. Я для него был частью мебели. Лавкой. Табуреткой. Чем-то, на что можно сесть, но к чему незачем обращаться.

Он вошёл, и вместе с ним вошёл его запах. Не дым и не пот. Что-то другое. Сухое, пыльное, с привкусом мела и чернил. Запах человека, который провёл жизнь среди книг и колб, а не среди людей. Посох его при каждом шаге ударялся о каменный пол, и звук этот, мерный, глухой, был похож на биение сердца старого, уставшего зверя.

Второго я не знал. Сухой, жилистый мужчина лет сорока пяти, с коротко стриженными седыми волосами и острым, словно лезвие ножа, лицом. Губы тонкие, поджатые. Глаза холодные, внимательные, ничего не выражающие. Одет он был скромно, но добротно. Тёмный камзол из тонкой шерсти, без украшений, но сшитый по фигуре. На груди, вышитый серебром герб, весы и раскрытый глаз. Я таких не видел. Но сразу понял, что это за птица. Королевский следователь. Из тех, кто копается в дерьме и находит то, что другие предпочли бы забыть. В руках он держал потёртую кожаную папку, набитую бумагами.

Вейн, как я узнал его имя чуть позже, прошёл к столу и встал сбоку, не садясь. Положил папку перед собой, но не открыл. Стоял прямо, чуть наклонив голову, и ждал. Терпеливо, как человек, привыкший ждать. Привыкший к тому, что важные люди говорят первыми, а он, дознаватель, говорит, когда спросят. Или когда решит, что пора.

Я заметил, что на его правой руке, на тыльной стороне ладони, белел старый шрам. Длинный, ровный, явно от ножа. Не случайная рана. Такой порез получают, когда пытаются отнять у тебя нож, а ты перехватываешь его не за рукоять, а за лезвие. Значит, этот сухарь с бумагами не всю жизнь просидел за столом. Значит, когда-то и он ходил по грязным улицам, искал, находил и, вероятно, убивал. Интересно.

Сайла открыла глаза, когда они вошли. Она не изменила позы, не встала, не поправила волосы. Просто посмотрела на них. Взгляд скользнул по Бейру, остановился на Вейне, снова вернулся к Бейру. Молча. Оценивающе. Как полководец, оглядывающий поле перед боем.

— Рад, что ты жива, — произнёс Бейр, опускаясь в кресло напротив Сайлы. — Я слышал о площади. О девочках… Соболезную.

— Потом, — отрезала Сайла. — Что ты выяснил?

Голос её звучал ровно, жёстко. Ни следа той слабости, которую я видел час назад, когда она шептала имена погибших послушниц. Маска была надета. Плотно, без щелей. Перед Бейром и Вейном сидела не побитая, испуганная женщина, а Леди Сайла, советница короны, волшебница Башни Шёпота. Человек, который принимает решения, а не оплакивает потери.

Бейр, судя по всему, привык к её манерам. Он не стал тратить время на любезности и перешёл к делу.

— Я исследовал образцы. Кровь заражённых, ткани, эфирные слепки. Всё, что смог добыть, пока монахи не сожгли лечебницу. То, что они называют «Глодателями» и объявили низшими демонами, совсем не демоны. Никаких следов инородного присутствия. Ни серы, ни искажений ауры, ничего. Это болезнь. Вирус. Он поражает мозг. Сначала выжигает высшие функции, речь, память, страх, способность мыслить. Потом перезапускает ствол. Остаётся только голод. Движение. Тело оживает, но человека внутри уже нет. Пустая оболочка. Ходячий труп, движимый примитивным инстинктом.

Маг замолчал, давая словам осесть. Его пальцы, унизанные перстнями с мутными камнями, нервно барабанили по навершию посоха. Он смотрел не на Сайлу, а куда-то в пространство перед собой, словно видел там что-то, невидимое остальным.

— Я работал с образцами всю ночь, — добавил он тише. — То, что осталось от лечебницы, то, что я успел забрать до взрыва. Фрагменты тканей, слепки ауры, анализ крови. Всё указывает на одно. Это не магия. Не проклятие. Не демоны. Это болезнь. Такая же болезнь, как чума или оспа, только другая. Новая. Такой мир ещё не видел.

— А лечение? — спросила Сайла.

Бейр покачал головой.

— Пока нет. Возможно, со временем. Если удастся изучить вирус подробнее, найти его слабые места. Но для этого нужны образцы, время, ресурсы. И живые подопытные.

— Живые? — переспросила Сайла, и её голос стал ещё холоднее.

— Живые заражённые, — уточнил Бейр, и по его лицу пробежала тень неудобства. — Те, кого ещё не убили и не сожгли. Если они вообще остались.

Он посмотрел на неё, и в его взгляде я прочёл вопрос, который он не решался задать вслух. Вопрос учёного, готового переступить черту ради знания, но нуждающегося в чьём-то разрешении.

Сайла не ответила. Она повернулась к Вейну, потом вновь к магу.

— Откуда оно? — спросила она наконец.

— С Архипелага. Его привезли. Намеренно.

В разговор вступил второй. Следователь. Он шагнул к столу, положил папку на столешницу и раскрыл её. Пальцы у него были длинные, с аккуратно подстриженными ногтями. Пальцы человека, который привык работать с бумагами, а не с мечом.

— Леди Сайла, — произнёс он ровным, сухим тоном. — Моё имя, как вы знаете, Эдрик Вейн. Я служу короне по части дознания. Его Величество, да продлит Камень его дни, поручил мне расследование обстоятельств прибытия заражённого корабля. Я поднял портовые документы, допросил портовых чиновников, проследил цепочки платежей. Корабль, который пришёл с заражёнными, числился за купцом по имени Орсон. Частная торговля пряностями. Так было записано в портовых книгах.

— Орсон? — нахмурилась Сайла. — Не припомню такого купца.

— Потому что его не существует, — перевернул лист в папке Вейн. — Подставное лицо. Я копнул глубже. Деньги на экспедицию шли через цепочку подставных счетов, через три торговых дома, два из которых фиктивные. Но след, если идти по нему достаточно упорно, привёл в аббатство Святого Пламени.

Сайла выпрямилась в кресле. Глаза её сузились, превратившись в две ледяные щёлочки.

— Монахи? — переспросила она, и в её голосе зазвенел металл.

— Именно, — подтвердил Вейн. — Орден Огня снарядил этот корабль. Под чужим именем. Под чужим флагом. Но под королевским гербом, который они подделали. Они хотели, чтобы все, начиная от портового грузчика до лорда в замке подумали, будто корона привезла чуму. Чтобы обвинить короля. Вызвать гнев народа. А потом прийти самим, с огнём, с молитвами, как спасители. Как те, кто очистит город от скверны, которую, якобы, принесла корона.

В библиотеке повисла тишина. Тяжёлая, как свинец. Я сидел в своём углу и чувствовал, как мурашки бегут по спине. Вот, значит, как. Вот кто за этим стоит. Не случайность. Не беда, прилетевшая с моря. Рукотворная катастрофа. Спланированная, оплаченная, срежиссированная.

Монахи привезли чуму. Намеренно. Заразили город. А потом пришли как спасители, с огнём и молитвами, чтобы на руинах построить свою власть. Сколько людей погибло ради этого? Сотни? Тысячи? Мне вспомнились серые лица моряков в порту. Лекарь Варфоломей. Рыжая послушница, растерзанная мертвецами. Стражник с разбитым носом, хохочущий за секунду до смерти. Все они были фигурами в чужой игре. Пешками, которых сбросили с доски, не задумываясь.

И мой господин. Ингвар. Старый пьяный дурак, который взял меч и пошёл туда, куда совесть велела. И лёг там, в грязи, среди мертвецов, которых привезли святые отцы.

Мне захотелось блевать. Не от вина. От осознания.

Вейн стоял, сложив руки за спиной, и ждал реакции. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах я видел то, что он прятал за маской профессионального равнодушия. Злость. Тихую, методичную злость человека, который раскопал правду и теперь ждёт, когда ей найдут применение.

Сайла сжала подлокотники кресла с такой силой, что дерево жалобно скрипнуло.

— Бранд, — произнесла она, и имя жреца прозвучало как проклятие. — Он знал. С самого начала. На Совете он говорил об очистительном огне, о демонах, о «Глодающих». Он уже всё спланировал. Он знал, что зараза придёт, потому что сам её послал. И когда магистр Варфоломей пытался спасти людей, монахи уже готовились сжечь лечебницу. Они всё знали.

— Не все монахи, — уточнил Вейн. — Заговор был ограничен. Бранд, его ближайший круг, десяток, может, полтора посвящённых. Остальные послушники и монахи, скорее всего, были просто пушечным мясом. Фанатиками, которых накормили верой и послали умирать. Они искренне верили, что чуму наслал Камень за грехи короля. Потому что Бранд им так сказал.

Волшебница покачала головой. Медленно, будто взвешивая каждое слово.

— Красивый план, — произнесла она с ледяной яростью. — Привезти чуму, обвинить корону, дождаться хаоса и прийти спасителем. Только он не учёл одного.

— Чего? — спросил Бейр.

— Что мертвецы не различают, кто в красной рясе, а кто нет. Что огонь не разбирает, кого жечь. И что один грязный оруженосец с топором окажется в нужном месте в нужное время.

Она бросила быстрый взгляд в мою сторону. Мимолётный, почти незаметный. Но я его поймал. И в этом взгляде было что-то, чего я не ожидал. Не благодарность. Не нежность. Просто признание факта. Простой факт, который она констатировала с той же холодностью, с какой говорила обо всём остальном.

— А теперь ещё одно.

Вейн достал из папки ещё один документ, исписанный мелким, убористым почерком.

— Пока вы были на площади, пока город горел, здесь, в замке, произошёл переворот. Принц Гарет объявил себя регентом. Король при смерти, не встаёт с постели, лекаря говорят, что до утра не дотянет. Королева и принцесса изолированы в своих покоях «для их же безопасности». Принца поддержал дом Корбеттов. Лорд Хьюго Корбетт и оба его сына уже здесь, в замке. Их люди заняли ключевые посты. Ворота, донжон, арсенал.

— А король? — спросила Сайла, и в её голосе, впервые за всё время, прозвучала тревога.

Вейн помолчал. Выдержал паузу. Это была профессиональная привычка. Люди, которые допрашивают других, знают цену молчанию.

— Жив, — ответил он наконец. — Пока. Лекаря при нём безотлучно. Кашель усилился, была кровь. Но его величество упрям. Держится.

— Значит, ещё не всё потеряно, — произнесла Сайла, и в её глазах мелькнул огонёк расчёта.

— Не всё, — согласился Вейн. — Но времени мало. Если король умрёт до того, как мы предъявим доказательства заговора монахов, принц Гарет укрепится на троне. А Корбетты позаботятся о том, чтобы все свидетели замолчали. Навсегда.

Бейр, молчавший всё это время, постучал посохом о пол.

— Есть ещё одна проблема, — произнёс он, и его голос звучал мрачно. — Принц не просто мальчишка на троне. Он заключил союз с кем-то ещё. С кем-то, кого я не могу пока определить. Когда я пытался прощупать его ауру, я наткнулся на стену. Магическую защиту. Очень сильную. Такую, которую не ставят обычные придворные маги. Кто-то прикрывает принца извне.

Сайла нахмурилась.

— Кто?

— Я не узнаю почерк.

Они переглянулись. В этом взгляде, коротком и напряжённом, я прочёл больше, чем в их словах. Они оба знали, что дело сложнее, чем казалось. Что за кулисами стоит кто-то ещё. Кто-то, кого они не видят.

Я сидел в своём углу, и мысли мои были простыми и грубыми. Как кувалда. Заговор монахов. Переворот принца. Тайный кукловод. Всё это было слишком сложно для моей головы, привыкшей думать о кружке эля и тёплой бабе. Но одно я понимал точно. Если эти люди не справятся, если принц усидит на троне и замнёт всё, то правда о чуме, о том, кто её привёз и зачем, умрёт вместе с теми, кто её знает. И тысячи смертей останутся безнаказанными. Останутся просто «стихийным бедствием». «Божьей карой». «Волей Камня». И никто никогда не узнает, что это была рукотворная катастрофа, оплаченная золотом фанатиков.

— Принц и Корбетты, — медленно проговорила Сайла, и каждое слово падало, словно камень в воду. — Союз воронов и мальчишки. Мальчишки, который думает, что он уже взрослый и может править.

Она встала. Резко, оттолкнув кресло. Мантия соскользнула с плеча, но она не обратила внимания.

— Нужно вывезти королеву и принцессу. Сейчас же. Пока эти стервятники не решили, что они лишние.

Бейр тяжело вздохнул.

— Дитя моё, — произнёс он, и голос его звучал устало. — Ты думаешь о королеве. Это похвально. Но подумай шире. Если мы сейчас открыто выступим против принца, нас раздавят. У нас нет армии. Нет поддержки лордов. Корбетты перетянули на свою сторону половину Совета ещё до того, как монахи пробили стену. Деньги, обещания, угрозы. Они работали давно. Мы опоздали.

— Мы опоздали?! — резко встала Сайла, и кресло с грохотом отъехало назад. — Опоздали?! Пока мы заседали на Совете и слушали, как этот безумец Бранд цитировал своё Писание, они уже тащили чуму в порт! Пока мы спорили о демонах и вирусах, они уже покупали Корбеттов! А теперь ты говоришь мне, что мы опоздали?!

Голос её сорвался. На секунду из-под маски холодной советницы выглянула та самая женщина, которую я вытащил из-под носа мертвеца на площади. Испуганная. Яростная. Живая.

Бейр не ответил. Он просто смотрел на неё, и в его старых, уставших глазах я видел что-то, похожее на сожаление.

— Поздно, — покачал головой Вейн. — Я пытался. Сразу после Совета. Отправил двоих своих людей к покоям королевы. Они не добрались. Корбетты перехватили их у лестницы в южном крыле. Одного избили и бросили в подвал. Второго… второго я пока не нашёл. Может, жив. Может, нет.

Он сказал это спокойно, но я заметил, как на его скуле дёрнулась жилка. Он потерял человека. Своего человека. И это его задевало, как бы он ни старался скрыть.

— Ворота заперты. Принц отдал приказ, никого не выпускать из замка без его личного разрешения. Даже членов Совета. Даже вас, леди Сайла.

Волшебница открыла рот, чтобы ответить, но не успела.

Снаружи, за стенами библиотеки, раздался глухой, утробный ГРОХОТ. Такой звук бывает, когда падает что-то огромное и тяжёлое. Стены дрогнули. С потолка посыпалась каменная крошка, мелкая пыль, затанцевали язычки пламени в лампах. Я инстинктивно вжал голову в плечи. Все замерли.

— Что это?

Затем, крики. Много криков. Звон металла. Топот десятков, сотен ног по коридорам. Где-то совсем близко.

Дверь библиотеки распахнулась снова. На этот раз, с грохотом, ударившись о стену. В комнату ввалился капитан стражи. Я узнал его. Один из тех, кто был на Совете. Сейчас его лицо было в крови, стекающей из рассечённой брови. Шлем сбит набок, ремешок болтается. Он дышал так, будто пробежал через весь замок, и его глаза были полны ужаса.

— Боги! — выдохнул он, хватаясь за косяк, чтобы не упасть. — Монахи! Они пробили восточную стену! Магией! У них боевые маги Огня, не просто послушники! Они уже внутри замка! Идут к донжону!

Капитан стражи прислонился к стене, хватая ртом воздух. Его грудь ходила ходуном, кольчуга при каждом вдохе поднималась и опускалась с тихим звоном. Кровь из рассечённой брови стекала по щеке, капала на пол.

— Сколько их? — быстро спросил Вейн, и его голос мгновенно стал деловым, собранным.

— Три десятка, может, больше, — сплюнул кровь капитан. — С ними боевые маги. Не те молокососы, что на площади были. Настоящие. Рвут стену как тряпку. У нас человек двадцать бойцов на этом участке. Держим, но ненадолго.

— Корбеттовские солдаты?

— На месте. Дерутся рядом с нашими. Но один хрен, их мало. Нам бы подкрепление, хоть десяток щитов.

Бейр поднялся из кресла. Старик двигался на удивление быстро для своих лет. Перехватил посох обеими руками, и камень на навершии вдруг вспыхнул мутным, холодным светом, словно луна за облаками.

— Идём, — бросил он Сайле. — Мой щит их задержит. Но мне нужна твоя поддержка.

Сайла посмотрела на него. Её лицо было бледным. Она выдохлась на площади, я знал это. Но она кивнула. Без слов. Без колебаний.

— Началось.

Она рванулась к двери. Мантия взметнулась за её спиной, словно крылья. Бейр, кряхтя, поднялся, опираясь на посох, и пошёл за ней. Вейн, захлопнув папку, последовал за ними. Никто не посмотрел в тёмный угол, где сидел я.

Я поднялся, чувствуя, как хрустнули колени. Суставы были деревянными, негнущимися, словно я просидел здесь не час, а целую вечность. Но тело, хоть и протестовало, всё же слушалось. Привычка. Когда тебя с детства пинают, толкают и гоняют, тело учится подниматься. Каждый раз. Сколько бы раз ни упал.

Я взял топор. Рукоять легла в ладонь как старый знакомый. За один день это оружие стало продолжением моей руки. Я знал его вес, его баланс, ту точку на рукояти, где хватка была самой удобной. Смешно. Утром я не умел держать ничего тяжелее кружки с элем. А сейчас топор казался мне естественнее, чем ложка.

Из коридора доносились крики. Лязг металла. И треск, глухой, тяжёлый, от которого вибрировали стены. Магия. Стихия против стихии. Огонь против воздуха. Жрецы против магов. А между ними, как всегда, простые люди. Солдаты, стражники, слуги. Те, кого не спрашивали, хотят ли они умирать.

Сайла, Бейр и Вейн уже скрылись в дверном проёме. Я видел их спины, удаляющиеся по коридору. Спины людей, которые знали, что делают. Или хотя бы делали вид, что знают. А я побежал за ними, как побитый пёс за хозяином. Не потому, что хотел. Потому что больше некуда было идти.

Коридор тонул в дыму и криках. Факелы на стенах чадили, бросая на каменные стены дрожащие оранжевые тени. Дым был густым, едким. Он щипал глаза и проникал в лёгкие. Солдаты вперемешку со слугами метались по коридору, не понимая, куда бежать. Кто-то кричал, отдавая приказы. Кто-то звал на помощь. Раненых волокли по полу, оставляя на каменных плитах тёмные, влажные полосы.

В конце коридора, там, где должна была быть восточная стена, зиял пролом. Огромная дыра, словно в замок врезался каменный кулак великана. Груда камней, щебня, обломков дерева. И сквозь эту груду, перелезая через камни, лезли фигуры в тёмно-красных рясах. Монахи Огня. Их лица были отрешёнными, безумными. Глаза горели фанатичным огнём. С воздетых ладоней срывались огненные шары, небольшие, пульсирующие жаром, шипящие в дыму. Они летели вглубь коридора и взрывались, сотрясая стены, выбивая двери, поджигая всё, что могло гореть.

Защитники замка пытались держать строй. Несколько солдат с гербом Корбеттов, три ворона на серебряном поле, выставили щиты, образовав подобие стены. За их спинами лучник пускал стрелы в пролом, стараясь попасть в монахов. Одна стрела нашла цель, пригвоздив культиста к каменной кладке. Он обмяк, повис, и его ряса начала тлеть от собственного угасающего огня. Двое других монахов перешагнули через его тело и одновременно швырнули огненные шары. Один ударил в щит. Дерево вспыхнуло, будто пропитанное маслом. Солдат закричал, роняя горящий щит, и второй шар ударил ему в грудь. Крик оборвался.

Сайла вскинула руки. С её пальцев, дрожа от напряжения, сорвалась воздушная волна. Плотная, видимая глазу, как дрожащее марево над раскалённой дорогой. Она ударила в пролом, в группу монахов, что лезли через камни. Троих отшвырнуло обратно, в темноту за проломом. Они ударились о камни, как тряпичные куклы, и затихли. Но Сайла покачнулась. Её лицо, и без того бледное, стало белее мела. По вискам струился пот. Силы были на исходе. Она выложилась на площади, а теперь тратила последние крохи.

Бейр поднял посох. Вокруг него задрожало мерцающее марево. Магический щит. Он расширился, прикрыв часть коридора, отсекая защитников от пролома. Огненные шары, летящие от монахов, ударялись о щит и гасли, рассыпаясь искрами, не причиняя вреда.

— Держать пролом! — крикнула Сайла солдатам.

Голос, усиленный магией, перекрыл шум боя.

— Не пускать их дальше! Подкрепление уже идёт!

Я прижался спиной к стене, стараясь стать как можно незаметнее. В руке топор. Лезвие в засохшей чёрной крови. Крови мертвецов. Рядом с этими людьми, с их магией, с их огненными шарами и воздушными волнами, мой топор казался игрушкой. Детской палкой, которой мальчишки играют в войну. Я не лез вперёд. Не рвался в бой. Просто стоял, вжавшись в холодный камень, и смотрел. Свидетель. Очередной свидетель чужой войны.

Бой смещался. Монахи, несмотря на потери, продавливали защиту. Их было много. Слишком много. Они лезли через пролом, точно крысы из горящего амбара, и каждый нёс с собой огонь. Шаг за шагом, они продвигались вглубь коридора, тесня защитников. Солдаты отступали, перестраивались, но их становилось всё меньше.

Один из монахов, молодой, с безумными глазами и обритой головой, прорвался сквозь линию щитов. Он бежал, вытянув руки, и с его ладоней срывались искры, мелкие, но частые, как рой ос. Искры жалили всё вокруг, оставляя на стенах чёрные отметины, прожигая ткань и кожу. Солдат, попавший под этот рой, закричал, хватаясь за лицо, по которому разбегались красные точки ожогов.

Я оказался на его пути. Молодой служитель огня, похоже, не ожидал встретить здесь кого-то с топором. Он на мгновение замешкался, и этого мгновения хватило. Я ударил. Не в голову, как привык бить мертвецов. В колено. Лезвие вошло в сустав, разрубая хрящ и сухожилия. Монах взвыл и рухнул на пол, хватаясь за ногу. Искры на его ладонях погасли, и он превратился в обычного, воющего от боли парня. Я перешагнул через него и прижался к стене, пропуская вперёд солдат, которые добили его мечом.

Рядом со мной, прислонившись к колонне, стоял Вейн. Следователь прижимал к боку кожаную папку с документами, и в другой руке сжимал короткий, узкий кинжал. Стилет. Оружие убийцы, а не воина. Он не лез в бой, но и не прятался. Стоял, наблюдал, оценивал. Его глаза, холодные и внимательные, изучали коридор, отмечая каждую деталь.

— Бранд, — произнёс он тихо, кивая в сторону пролома. — Он здесь. Я вижу его посох.

И тут действительно в проломе появился он. Жрец Бранд. Глава ордена Огня. Я узнал его сразу, хотя видел всего раз, на Совете. Высокий, мощный, он возвышался над своими монахами, словно башня. На нём была тёмно-красная ряса, расшитая золотыми языками пламени, что змеились от подола до ворота. На груди, на массивной золотой цепи, висел символ его ордена, пылающее солнце, выкованное из какого-то красноватого металла. В руке он сжимал посох. Высокий, окованный железом, с навершием в виде того же солнца, только это солнце было раскалено добела. От него исходил жар, даже на расстоянии я чувствовал его кожей лица. Лицо Бранда дышало торжеством. Фанатик, уверенный в своей правоте, в своём божественном предназначении.

За ним, похожие на тени, следовали двое телохранителей. Крепкие, широкоплечие монахи с пустыми лицами и такими же пустыми глазами. В одной руке у каждого меч, в другой, на раскрытой ладони, плясал огонь.

— Дети Пламени! — прогремел голос Бранда над коридором, гулкий, как колокол, перекрывая шум боя. — Очистите этот вертеп скверны! Корона привела чуму в наши земли! Король еретик и отравитель! Он хотел погубить свой народ, но Пламя видит всё! Именем Камня и Огня — правосудие свершится! Жгите их всех!

Монахи взревели. Не словами, а утробным, звериным рёвом. Атака усилилась. Огненные шары полетели чаще, взрывы загрохотали один за другим. Щит Бейра задрожал, пошёл рябью, но держался.

Бранд двинулся по коридору. Он шёл сквозь бой, как нож сквозь масло. Телохранители расчищали путь. Одного солдата, попытавшегося преградить дорогу, отшвырнули огнём. Он отлетел к стене и сполз по ней, оставляя чёрный след. Другого зарубили мечом. Быстрый, точный удар в шею, и солдат рухнул, захлёбываясь кровью. Жрец даже не замедлил шага.

Он заметил Сайлу. Она стояла, прислонившись к стене, тяжело дыша, пытаясь собрать остатки сил для нового заклинания. Губы Бранда растянулись в улыбке. Холодной, жестокой улыбке хищника, загнавшего добычу.

— А, Башня Шёпота, — произнёс он, и в его голосе звучало презрение, смешанное с торжеством. — Колдунья. Твои девки уже горят в аду. Я видел, как они умирали. Они звали тебя. Звали, а ты не пришла. Пора и тебе к ним. Воссоединишься со своими бездарными ученицами.

Он поднял посох. Навершие вспыхнуло ослепительным светом, таким ярким, что я невольно зажмурился. Там, на конце посоха, начал расти огненный шар. Не такой, как у простых монахов, а огромный, пульсирующий, переливающийся оттенками оранжевого, красного и белого. Жар от него волнами расходился по коридору, и я чувствовал, как нагревается воздух, как сохнет кожа на лице.

Сайла попыталась поднять руку. С её пальцев сорвались жалкие искры и тут же погасли, словно свечи на ветру. Она выдохлась. Совсем.

Я смотрел. Бранд стоял ко мне спиной. В десяти шагах. Может, чуть больше. Он был полностью сосредоточен на Сайле. Его телохранители смотрели вперёд, на бой, на солдат, что пытались сдержать натиск монахов. Дым от пожаров и взрывов стелился по полу, густой, белёсый, скрывая ноги по щиколотку. Тени плясали на стенах, сбивая с толку, искажая очертания. Никто не смотрел в угол, где жался к стене грязный оборванец с топором.

Я отлепился от камня. Бесшумно. Привычка, выработанная годами жизни на Дне. Когда все заняты, когда все смотрят в другую сторону, двигайся тихо. Не привлекай внимания. Будь тенью. Будь никем.

Десять шагов. Восемь. Пять. Бранд занёс посох для удара. Шар на навершии разросся до размеров человеческой головы. Ещё мгновение, и он сорвётся, полетит в Сайлу, и от неё останется только горстка пепла.

Я оказался за его спиной. Поднял топор обеими руками. Рукоять, липкая от пота и засохшей крови, холодила ладони. Лезвие тускло блеснуло в свете пожара, отразив оранжевые сполохи. Никто не заметил.

Мысли в голове были странно ясными. Никакого страха. Никакой ярости. Только холодное, почти механическое осознание того, что нужно сделать. Поднять топор. Ударить. В основание черепа. Туда, где нет шлема, нет защиты. Туда, где позвонки соединяются с черепной коробкой. Один удар. Точный. Сильный. Как учил… нет, никто меня этому не учил. Я просто знал. Откуда-то изнутри, из глубины, из того места, где живёт не разум, а инстинкт. Инстинкт выживания. Или инстинкт убийства. Что, как выяснилось, одно и то же.

Бранд стоял, вскинув посох, и его спина, широкая, обтянутая тёмно-красной рясой с вышитыми золотыми языками пламени, была мне как мишень. Я слышал его дыхание. Тяжёлое, хриплое, дыхание человека, который вложил в своё безумие все силы. Он собирался убить Сайлу. Собирался испепелить её, как испепелили его монахи лечебницу, как испепелили они моряков и лекарей. Ещё одна жертва. Ещё одна «очищенная» душа.

— Нет.

Топор обрушился. Сверху вниз, с оттягом, вкладывая в удар весь свой вес. В основание черепа. Туда, где кончается сам череп и начинается шея. Туда, где нет кости, а есть только хрящи и позвонки.

Раздался влажный, хрусткий удар. Кость треснула. Лезвие ушло глубоко, разрывая плоть, мышцы, сухожилия.

Бранд не закричал. Он просто осел. Колени подогнулись, и он начал заваливаться вперёд. Посох выпал из его руки и покатился по каменному полу, высекая искры. Огненный шар на навершии мигнул, сжался и погас, так и не сорвавшись. Только лёгкий дымок поднялся от него, смешиваясь с дымом пожаров.

Жрец рухнул лицом вниз. Глухой удар тела о камень. Тёмная, почти чёрная кровь растеклась по полу, смешиваясь с пылью и пеплом.

Посох, выпавший из его руки, покатился по полу, высекая искры. Огненное солнце на навершии мерцало, угасая, как догорающий уголёк. Оно светилось всё тусклее и тусклее, как жизнь, покинувшая тело хозяина, уходила и из металла. Потом погасло совсем. Стало просто куском ржавого железа на палке.

Я стоял над телом. Топор в руках дрожал, не от страха, а от напряжения в мышцах. Ладони саднили. Лезвие, по самую бородку залитое кровью, казалось тяжелее, чем было. Или это просто руки устали. Устали от убийства.

Бранд лежал ничком. Его ряса, расшитая золотом, расползлась вокруг тела, как лепестки гигантского, отвратительного цветка. Из раны на затылке, из той щели, которую оставил мой топор, толчками выплёскивалась кровь. Тёмная, густая. Она растекалась по каменному полу, заполняя трещины между плитами, обтекая мелкие камешки и обломки.

Я убил пророка. Главу ордена. Духовное лицо, перед которым склонялись тысячи верующих. Человека, чьим именем благословляли новорождённых и провожали мертвецов в последний путь. Человека, который привёз чуму в мой город и сжёг живьём сотни людей. И я ничего не чувствовал. Вообще ничего.

На мгновение всё замерло. Монахи, солдаты, маги — все, кто был в коридоре, смотрели на упавшего пророка. И на грязного оборванца с окровавленным топором, стоящего над телом.

А потом монахи взвыли. Не яростью, а почти горем. Словно у них отняли что-то священное.

— Убил Святого! — закричал один, и его голос сорвался на визг. — Убил Пророка! Осквернил Пламя!

Они рванулись ко мне. Десятки рук, десятки горящих ладоней. Но солдаты, опомнившись, ударили в ответ. Смерть лидера сломала фанатиков. Их напор, только что неудержимый, ослаб. Защитники замка, наоборот, воспряли. Кто-то закричал: «За корону! За Камень!» Бой закипел с новой силой, но теперь инициатива была у защитников. Монахи дрогнули, начали отступать к пролому, огрызаясь огнём.

Я попятился к стене. Топор в руке дрожал. Я смотрел на тело Бранда, на лужу крови, растекающуюся из-под его головы, и не чувствовал ничего. Ни торжества, ни ужаса, ни облегчения. Только пустоту. И усталость. Бесконечную, свинцовую усталость.

Монахов отбросили. Это случилось не сразу. Перелом наступил, когда Бранд упал. Будто у механойда выдернули главный рычаг. Монахи, только что бесстрашные, неудержимые, питаемые фанатичной верой в своего вождя, вдруг ослабли. Их движения стали неуверенными, заклинания, слабее. Огненные шары, летевшие от них, из ослепительно-белых стали тускло-оранжевыми, а потом и вовсе жёлтыми, слабыми, как свечные огарки. Без Бранда они были просто людьми в красных рясах. Без его голоса, без его веры, без его безумного огня, питавшего их всех.

Несколько культистов бросили оружие и побежали. Просто побежали, сдирая с себя рясы, словно те жгли кожу. Другие встали на колени и подняли руки, сдаваясь. Третьи, те, кому фанатизм заменил разум, продолжали драться и умирали, один за другим, под ударами мечей и алебард.

Они огрызались, швыряли огнём, умирали, но в конце концов их выбили обратно за пролом. Солдаты, те, что уцелели, тут же принялись заваливать дыру камнями, досками, всем, что попадалось под руку. Работали молча, угрюмо, с остервенением людей, которые только что заглянули в бездну и чудом удержались на краю.

Раненых уносили. Стоны, крики, мольбы о помощи смешивались с топотом ног и отрывистыми командами. Трупы лежали вповалку. Тёмно-красные рясы монахов вперемешку с королевскими сюрко, плащами слуг, простыми рубахами ополченцев. Смерть уравняла всех. Здесь не было ни святых, ни грешников, ни благородных, ни простолюдинов. Только мёртвая плоть, остывающая на каменном полу.

Рассвет сочился сквозь узкие окна коридора. Серый, мутный, словно разбавленное водой молоко. Дождь наконец кончился. Я слышал, как стих его шелест по крышам и стенам. Тишина, пришедшая на смену грохоту боя, казалась оглушительной. В ушах всё ещё звенело, и этот звон мешался с отдалёнными криками, доносящимися из других частей замка.

Я сидел на перевёрнутом ящике у стены. Просто опустился на него, когда ноги перестали держать. Топор лежал на коленях. Лезвие, ещё недавно чистое после того, как я вытер его, снова было в крови. Крови Бранда. Она уже засохла, потемнела, сделалась похожей на ржавчину. Я смотрел на неё и не видел ничего. Взгляд уходил сквозь, в пустоту, в серую пелену за окном. Я ждал. Сам не зная чего. Может быть, приказа. Может быть, пинка. Может быть, просто разрешения уйти.

Ко мне подошёл следователь. Эдрик Вейн. Я не сразу заметил его. Он возник словно из ниоткуда, из дыма и дворцовой тени, всё с той же потёртой папкой в руках. Папка теперь была испачкана сажей, угол обгорел, но он держал её бережно, будто величайшую драгоценность мира. Лицо его, острое, с тонкими губами, казалось уставшим, но глаза смотрели по-прежнему цепко. Он встал напротив, глядя на меня сверху вниз.

— Ты, оруженосец Ингвара из Дунгарда, — произнёс он негромко. — Я проверял. Как твоё имя?

Я поднял глаза. В горле пересохло, и голос прозвучал хрипло, будто чужой.

— Эрик.

Вейн кивнул.

— Ты убил Бранда, Эрик.

Он произнёс это без торжества, без осуждения. Просто констатировал факт. Как записал бы в протокол. «Оруженосец Эрик, не имеющий фамилии, убил жреца Бранда, главу ордена Огня, ударом топора в основание черепа. Свидетели: солдаты гарнизона, волшебница Сайла, маг Бейр.» Сухо, точно, без эмоций. Так работали следователи. Так работал Вейн.

Я посмотрел на топор, на засохшую кровь на лезвии.

— Повезло.

Вейн наклонил голову, как будто обдумывая моё слово.

— Повезло, — повторил он. — Да, можно и так сказать. Тебе повезло, что он стоял к тебе спиной. Повезло, что его телохранители смотрели в другую сторону. Повезло, что лезвие попало точно в щель между позвонками. Повезло, что он умер сразу, а не успел обернуться и испепелить тебя. Много везения для одного дня, Эрик. Я бы даже сказал, подозрительно много.

Он замолчал, и его тонкие губы сложились в едва заметную усмешку.

— Но я не буду копать. Сегодня — нет. Считай это моей благодарностью. Да и леди Сайла просила за тебя.

Следователь помолчал. Его взгляд скользнул по моему лицу, по грязной, рваной одежде, по рукам, лежащим на топорище. Он словно оценивал меня, прикидывал, чего я стою.

— Твой господин мёртв, — произнёс он ровно, без эмоций, как будто зачитывал приговор. — Ингвар из Дунгарда. Погиб на площади у лечебницы. Его тело опознали час назад. Выживший солдат, из его же людей, видел, как его окружили. Он дрался до конца. Зарубил троих, прежде чем его прикончили.

Слова упали, как камни в колодец. Я слышал, как они падают. Один за другим. «Мёртв». «Погиб». «Зарубил троих». «До конца».

Я знал. Где-то внутри, в том месте, которое не поддаётся ни элю, ни ругани, ни насмешкам, я уже знал. С того момента, как потерял его в дыму на площади. С того момента, как крикнул «Господин!» и не получил ответа. Я знал. Но знание одно, а слова другое. Слова делают знание настоящим. Окончательным. Невозвратным.

Я ничего не ответил. Старый пьяный дурак. Толстый, с вечным синяком под глазом и двумя шлюхами в постели. Который держал меня при себе только потому, что я напоминал ему мёртвого сына. Который орал на меня, обзывал болваном и щенком, но ни разу не ударил по-настоящему. Который пошёл в самое пекло, когда город загорелся, потому что так велела ему честь. Или привычка. Или просто потому, что он не умел по-другому. В груди что-то сжалось, но я не дал этому выхода. Не здесь. Не сейчас. Не при этом человеке.

Мне вспомнилось утро. Вчерашнее утро, хотя казалось, что прошла целая жизнь. Его заплывший глаз, две голые девки в постели, запах перегара и мускуса. «Чего припёрся, отродье?» Его голос, сиплый и раздражённый. Потом Совет. Его тяжёлая фигура в седле, волчья голова на дублете, бурчание под нос. «Кобылица породистая, только норовистая.» Потом, на площади. Его рёв, перекрывающий шум боя. «Держать строй, псы поганые! Бей в голову!» И последнее, что я от него услышал. «Молодец, щенок. Ещё пару раз так, и, может, я даже перестану называть тебя болваном.»

Он не перестал. Не успел.

— Принц Гарет издал указ, — продолжал Вейн тем же ровным, служебным тоном. — Всё имущество погибших рыцарей, не имеющих прямых наследников, переходит короне. Дом Ингвара в Верхнем городе, его земли в Дунгарде, его сбережения, его лошади, его оружие. Всё конфисковано.

Следователь сухо кашлянул.

— Всё конфисковано, — повторил Вейн, и в его голосе мне послышалась нотка горечи. — Указ подписан. Печать Корбетта. Дом опечатан. Слуг распустили. Конюшню забрали.

Гром. Вороной жеребец с белой проточиной на лбу. Господин любил его. Может быть, больше, чем кого-либо из людей. Он разговаривал с Громом, когда думал, что никто не слышит. Говорил ему вещи, которые не говорил никому. О сыне, о жене, о войне. Конь слушал, прядая ушами, и не перебивал. Идеальный собеседник.

— А люди? — спросил я. — Марта? Агнесс? Кухарка? Томас?

Следователь пожал плечами.

— Распущены, как я сказал. Куда делись, не знаю. Это не входит в мои полномочия.

Я стиснул зубы. Марта. Старая ворчунья, которая ругала меня за каждую дырку на рубахе и за каждый ещё пьяный взгляд в сторону Агнесс. Агнесс. Пухленькая, с щербатой улыбкой и озорными глазами. Томас. Горбатый старик, который предупредил меня, чтобы я был осторожен. Они все сейчас на улице. Без крыши, без хозяина, без денег. Зима на носу. Что с ними будет?

Ничего хорошего. Я это знал. И ничего не мог изменить.

Справедливость. Я убил пророка, спас волшебницу, помог защитить замок. И что получил? Пинок под зад. А дом моего господина, дом, за который он сражался и в котором вырос его сын, конфисковали. Забрали. Как будто он не существовал. Как будто рыцарь Ингвар из Дунгарда не прожил тут пятьдесят лет, не вырастил сына, не похоронил жену, не служил верой и правдой короне.

Корона. Какой забавное слово. Золотой обруч на голове больного старика. За этот обруч убивают, предают, сжигают города. А потом обруч переходит к другому, и всё начинается сначала.

Я усмехнулся. Без веселья. Просто растянул губы.

— Значит, мне даже ночевать негде.

— Ты убил главу ордена, который осаждал замок, — понизил голос Вейн, и в нём мелькнуло что-то, похожее на сочувствие. — Ты простолюдин, Эрик. Оруженосец. Слуга. И ты убил духовное лицо, пусть даже врага короны. Принц Гарет не захочет, чтобы о тебе помнили. Слишком много неудобных вопросов. Почему корона не защитила замок, а какой-то оруженосец защитил. Почему пророка убил не рыцарь, не маг, а грязный мальчишка с топором. Такие вопросы подрывают власть.

— И что теперь? — спросил я, хотя уже знал ответ. Чувствовал.

Вейн вздохнул. Едва заметно.

— Приказ регента. Выдать тебе награду «за службу короне» и проводить за ворота. Можешь взять лошадь из замковой конюшни. Одну. Оружие, что при тебе, останется при тебе. И…

Он помедлил, словно колеблясь, потом сунул руку за пазуху и достал небольшой кожаный мешочек.

— Я добавил от себя. За то, что ты сделал.

Он протянул мешочек. Я взял его, взвесил на ладони. Тяжёлый. Серебро. Много серебра. Больше, чем я когда-либо держал в руках. Я поднял глаза на следователя. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было ни жалости, ни презрения. Только усталое уважение человека, который видел слишком много дерьма и научился ценить тех, кто не тонет в нём.

— Спасибо, — пробормотал я. И это было искренне.

Он помедлил, точно решая, говорить ли дальше. Потом всё-таки сказал, понизив голос до шёпота.

— И ещё одно. Леди Сайла. Она присягнула принцу. Час назад, в Гремящем Чертоге. Публично, при свидетелях. Опустилась на колено перед Гаретом и произнесла слова верности. Башня Шёпота теперь служит новому правителю.

Я посмотрел на него. В глазах Вейна не было осуждения. Только констатация.

— Она умная женщина, — добавил он тихо. — Она понимает, что сейчас не время для гордости. Принц, может, и идиот, но он на троне. А трон это власть. А власть это защита. Для неё. Для Башни. Для тех, кто выжил.

— А для правды? — спросил я.

Вейн посмотрел на меня долго. Его тонкие губы дрогнули, но усмешки не получилось.

— Правда подождёт, — ответил он. — Она всегда ждёт. Терпеливая сука. Сидит в углу и ждёт, пока все остальные передерутся и ослабнут. А потом выходит и кусает в самое больное место.

Он развернулся.

— Прощай, Эрик, — бросил он, удаляясь. — И уезжай подальше. Здесь тебе нечего ловить. Ни славы, ни денег, ни места. Только петля, если останешься и будешь мозолить глаза.

Его шаги, тихие и быстрые, затихли в глубине коридора. Я остался, сжимая в одной руке мешочек с монетами, в другой, рукоять топора. За окном занимался серый, мутный рассвет. Первый день новой жизни. Или последний день старой. Я ещё не решил.

Я поднялся. Ноги затекли, колени хрустнули, как у старика. Топор лежал рядом на лавке, лезвие тускло блестело в утреннем свете. Я взял его, сунул в петлю на поясе. Привычный уже вес успокаивал. Как будто держишь за руку кого-то, кто не предаст.

Следовало уходить. Просто встать, спуститься во двор, взять лошадь из конюшни и ехать. Куда угодно. Подальше от этого проклятого замка, от этого проклятого города, от всего этого проклятого дерьма, в которое меня окунуло с головой за один-единственный день.

Но ноги не несли к двери. Они несли меня в другую сторону. По коридору, мимо факелов, мимо молчаливых стражников, мимо слуг, убирающих обломки после ночного штурма. Я шёл и сам не понимал, зачем. Вернее, понимал, но не хотел признаваться.

Сайла. Я хотел найти Сайлу. Попрощаться. Так я себе говорил. Просто попрощаться. Сказать «прощайте, леди, удачи вам, а я поехал». Вежливо, достойно, как подобает оруженосцу, пусть даже бывшему.

Но в глубине, в самой тёмной и самой честной части моей души, ворочалась другая мысль. Может быть, она попросит остаться. Может быть, предложит службу. Я ведь спас ей жизнь. Дважды. На площади, когда мертвец тянул к ней свои гнилые лапы. И в коридоре, когда Бранд уже поднимал посох, чтобы испепелить её. Два раза. Это чего-то стоит. Должно стоить. Может быть, место при Башне Шёпота. Может быть, должность. Может быть, хотя бы крыша над головой и миска похлёбки каждый день. Больше, чем у меня есть сейчас.

Я остановил первого попавшегося слугу. Парня лет двадцати, с вытянутым лицом. Он тащил стопку грязного белья куда-то в глубь замка и был явно не в настроении для разговоров.

— Леди Сайла. Где она?

Парень моргнул.

— Волшебница? Она… кажется, в западном крыле. Там покои для гостей.

— Это где?

— Прямо, потом налево, потом по лестнице вверх, потом… или направо? Нет, направо, это к кухне. Прямо. Да, прямо.

Я пошёл прямо. Потом налево. Потом по лестнице вверх. Коридор привёл меня к запертой двери, за которой кто-то громко чихал. Я повернул обратно, чертыхаясь.

Второй, кого я спросил, был стражник. Пожилой, с усталым лицом и сбитым набок шлемом. Он стоял у колонны и клевал носом, привалившись к камню.

— Леди Сайла? Советница? Так она вроде в донжоне была. С принцем. Или с магом. Хрен их разберёт, этих важных. Иди туда, по галерее, потом через сад, потом…

— Через сад?

— А, ну да. Тогда через кухню. Или через оружейную. Нет, погоди. Через оружейную нельзя, там после штурма всё завалено. Иди лучше через…

Я не дослушал. Зашагал дальше, поворачивая наугад. Замок был огромен. Коридоры переходили один в другой, лестницы вели то вверх, то вниз, двери множились, как кроличьи норы. Я чувствовал себя крысой в лабиринте. Крысой, которая ищет сыр и не может найти даже дорогу обратно.

— Да чтоб вас всех, — пробормотал я, свернув в очередной незнакомый коридор. — Строители, мать их, навертели тут ходов, как черви в яблоке. Хоть бы таблички повесили. «Здесь волшебница». «Здесь отхожее место». «Здесь вы заблудитесь и сдохнете от старости, прежде чем найдёте выход».

Третьим, у кого я спросил, оказалась служанка. Полненькая, рыжая, с корзиной яблок. Она посмотрела на меня с подозрением, оглядев мою рваную, грязную одежду, кровь на лице и топор у пояса.

— Леди Сайла? — переспросила она, попятившись. — Она… я видела, как она шла в восточное крыло. Туда, где кабинеты. С полчаса назад, может быть.

— Восточное крыло, это куда? — окончательно запутался я.

Она махнула рукой куда-то вправо и поспешила удалиться, прижимая корзину к груди, словно щит. Я посмотрел ей вслед. Бёдра у неё были что надо. Впрочем, мне сейчас не до бёдер.

Я повернул направо. Коридор стал уже, потолок ниже. Стены здесь были голыми, без гобеленов и факелов. Только редкие масляные лампы, горящие тускло, едва разгоняя полумрак. Пол устилал простой камень, без мрамора и ковров. Видно было, что эта часть замка не предназначалась для парадных приёмов. Здесь работали. Здесь вели дела, которые не должны были видеть чужие глаза.

Я прошёл мимо нескольких дверей. Все закрыты. За одной из них слышался скрип пера и шелест бумаги. За другой, тихий разговор двух мужских голосов. Я не стал заглядывать. Чужие дела меня не касались.

Коридор кончился тяжёлой дубовой дверью, обитой железом. Я толкнул её. Она подалась неожиданно легко, словно кто-то смазал петли совсем недавно. Я шагнул внутрь.

Кабинет. Просторный, тёмный, с высоким потолком. Тяжёлые шторы из бордового бархата закрывали единственное окно, пропуская лишь тонкую полоску серого утреннего света. В этом полумраке я различил очертания массивного стола из тёмного дерева, заваленного бумагами и свитками. Два кресла с высокими спинками. Вдоль стен тянулись полки, уставленные книгами, шкатулками и какими-то флаконами. А на дальней полке, в нише, словно кто-то нарочно выставил, поблёскивали кувшины и бутыли.

Я сразу их увидел. Даже в полумраке. Когда речь идёт о выпивке, мои глаза работают безотказно, как у кота, учуявшего мышь. Три кувшина из тёмной глазурованной глины, с восковыми пробками. Две бутыли из зеленоватого стекла, пузатые, с длинными горлышками. И графин, хрустальный, на ладони помещался, но красивый, с гранёными стенками, полный чего-то тёмного, густого.

«Ну, — подумал я, облизнув пересохшие губы. — Короля, считай, уже нет. Принц, говорят, регент. Замок после штурма. Кому какое дело до одного кувшина? Кто вообще заметит? А мне после такого дня положено. Заслужил. Кровью заслужил».

Я сделал шаг к полке. Рука потянулась к ближайшему кувшину. Пальцы уже коснулись прохладной глины, и я почувствовал, как ноздри раздуваются, предвкушая запах вина.

«Пару глотков, — продолжал я убеждать себя. — Только пару. Промочу горло. А может, и с собой прихвачу. Дорога дальняя, а горло, оно, знаете ли, пересыхает. Король не обеднеет. Вернее, принц. Или кто там теперь. Плевать».

И в этот момент я услышал шаги. Точнее, не просто шаги, а быстрые, уверенные, с металлическим позвякиванием шпор. Они приближались к двери кабинета. И приближались стремительно.

Кувшин выскользнул из моих пальцев, но я успел подхватить его, прежде чем он грохнулся на пол. Сердце ухнуло в пятки. Ладони мгновенно стали мокрыми. Первое, о чём я подумал, было простое и ясное, как утренний свет за шторой.

«Поймают, вздёрнут».

Воровство в королевском замке каралось виселицей. Это знал каждый ребёнок в Эренгарде. Даже за кусок хлеба, стащенный с кухни, можно было схлопотать петлю. А уж за руку, запущенную в погребец его высочества, и вовсе.

Я метнулся к окну. Штора. Тяжёлая, бархатная, свисающая до самого пола. Широкая, как парус. За ней, между тканью и стеной, было пространство в полтора локтя шириной. Достаточно, чтобы вместить худощавого человека, если он прижмётся к стене и перестанет дышать.

Я скользнул за штору за мгновение до того, как дверь распахнулась. Ткань качнулась, но тут же замерла. Я прижался спиной к холодному камню стены, сжимая зубы до скрипа. Топор, висевший на петле у пояса, упёрся рукоятью в стену. Дерево тихонько скрипнуло о камень. Я медленно, очень медленно, взялся за рукоять и прижал топор к бедру, чтобы не звякнул. Дыхание я задержал. Сердце колотилось так громко, что мне казалось, его стук слышен по всему кабинету.

«Идиот, — прошипел я мысленно, ругая себя последними словами. — Тупая безмозглая скотина. Нашёл время и место. Всю ночь выживал, рубил мертвецов, убил проклятого жреца, а теперь попадусь из-за кувшина с вином. Вот уж будет эпитафия на надгробии. Если надгробие вообще поставят. Скорее всего, просто бросят в Яму, где жгут мертвецов и нечистоты. Красиво. Очень красиво».

Шаги вошли в кабинет. Я слышал, как каблуки стукнули по камню, потом звякнули шпоры. Кто-то прошёл мимо шторы, так близко, что я почувствовал движение воздуха на лице. Запах духов. Не женских. Мужских. Мускус, чуть сандал. Дорогих. Очень дорогих.

Потом голос. И я узнал его сразу.

— Закрой дверь, — произнёс принц Гарет.

Голос его звучал ровно, властно, с оттенком раздражения. Голос человека, привыкшего отдавать приказы и не получать отказа.

Кто-то, видимо слуга, закрыл дверь. Я слышал, как щёлкнул засов. Принц прошёлся по кабинету, и его шаги были нервными, прерывистыми. Он остановился у стола, судя по звуку, переставил что-то, бумаги зашелестели.

«Принц, — пронеслось у меня в голове, и сердце забилось ещё быстрее. — Принц Гарет. Регент. Фактический правитель. Камень-Основатель, из всех кабинетов в этом проклятом замке я забрался именно в тот, куда пришёл принц. Моё везение уже не просто дрянное, оно поистине легендарно. Менестрели будут петь о нём. Нет, не будут. Потому что никто не узнает. Я просто тихо сдохну за шторой, и всё».

Прошло несколько минут. Принц сидел за столом, шуршал бумагами, иногда что-то бормотал себе под нос. Слуга, или кто там был, видимо стоял у двери и молчал. Я стоял за шторой, не шевелясь, едва дыша. Ноги начали затекать. Левая особенно. Икру свело судорогой, и мне пришлось стиснуть зубы, чтобы не охнуть. Я медленно, осторожно перенёс вес на правую ногу, чувствуя, как онемение ползёт по бедру. Пот стекал по вискам, по шее, собирался в ложбинке между лопатками. Рубаха, и без того мокрая, прилипала к спине.

«Уйди, — молил я мысленно, обращаясь к принцу, к богам, к кому угодно. — Уйди, тварь напыщенная. Забери свои бумажки и убирайся. Мне надо отсюда выбраться, пока я не обоссался от страха прямо за твоей шторой. Вот будет картина. Принц откроет штору, а там я, мокрый, вонючий, с топором и лужей под ногами. Казнь через повешение покажется мне милосердием».

Дверь снова открылась. Я услышал, как засов щёлкнул, и в кабинет вошёл кто-то ещё. Шаги лёгкие, быстрые. Шелест ткани. И голос. Знакомый. До боли знакомый. Низкий, бархатистый, с той самой властной интонацией, которую я слышал весь вечер и ночь.

— Отошли его, — произнесла Сайла.

Принц хмыкнул.

— Пошёл вон, — бросил он, видимо обращаясь к слуге.

Шаги. Дверь. Щелчок засова. И тишина.

Я замер. Не дышал. Не моргал. Сердце тревожно колотилось.

Принц заговорил первым.

— Ну? Расскажи. Как всё прошло?

Голос его звучал иначе, чем на Совете. Там он был скучающим, надменным, играющим роль. Здесь, за закрытой дверью, он был другим. Деловым. Жёстким. Взрослым. Семнадцатилетний мальчишка говорил как человек, который знает, чего хочет, и привык это получать.

— Идеально, — ответила Сайла.

И в этом слове, в том, как она его произнесла, было столько сытого, самоуверенного удовлетворения, что у меня мурашки побежали по спине. Не от страха. От чего-то другого. От предчувствия.

Она прошла по кабинету, и я услышал, как звякнул графин. Плеснула вино в кубок. Отпила.

— Бранд мёртв, — продолжила она, и голос её был ровным, деловым, словно она зачитывала список покупок на рынке. — Его монахи разбиты. Те, кто выжил, разбежались. Орден Огня обезглавлен. Лечебница уничтожена, все следы заразы и её происхождения стёрты. Некромант Альдрик мёртв, магистр Варфоломей мёртв. Никого, кто мог бы провести независимое расследование, больше не осталось.

— А Вейн? — спросил принц. — Этот следователь. Он ведь копал.

Сайла рассмеялась. Тихо, низко, с какой-то мурлыкающей интонацией.

— Вейн, дурак, — произнесла она, и в её голосе звучало искреннее веселье. — Старательный, трудолюбивый, упорный дурак. Он нашёл именно тот след, который я ему оставила. Фиктивные счета, подставные торговые дома, цепочку платежей, ведущую прямиком к аббатству Святого Пламени. Я подсунула ему всё это на блюдечке, разложила, как хлебные крошки для голодной вороны. И он склевал. Каждую. Мне даже не пришлось направлять его. Он сам, с радостью, пришёл к тому выводу, к которому я хотела его привести. Что Бранд, этот тупой, фанатичный ублюдок, организовал всё сам. Что Орден Огня отправил корабль на Архипелаг, чтобы привезти чуму. Что всё это, заговор монахов. Красиво, правда?

Принц хмыкнул.

— А на самом деле?

Тишина. Плеск вина. Сайла, видимо, снова отпила из кубка.

— Ты же и без того в курсе.

— я хочу услышать подробности.

— На самом деле, мой милый, — произнесла она, и голос её стал тише, интимнее, словно она делилась секретом с любовником, — идея была моей. С самого начала. Моей и только моей.

— Ну так я в этом и не сомневался. Только в твою прекрасную головку могло прийти такое…

Я перестал дышать. Совсем. Лёгкие замерли, как ледяные камни в груди.

— Бранд был инструментом, — продолжала она, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Тупым, грубым, но мощным инструментом. Я знала его слабости. Его фанатизм, его жажду очищения, его ненависть к «скверне». Мне нужно было лишь подтолкнуть его в нужном направлении. Мои люди в аббатстве, двое послушников, которых я завербовала ещё три года назад, подбросили ему идею. Не напрямую, разумеется. Через третьих лиц, через подложные пророчества, через «видения», которые они инсценировали во время ночных молитв. Бранд поверил, что сам Камень-Основатель повелел ему очистить королевство. Что скверна пришла с Архипелага и что нужно показать народу масштаб угрозы, чтобы оправдать великое очищение.

— И он отправил корабль, — кивнул принц.

— Он отправил корабль, — подтвердила Сайла. — Через подставных купцов, через фиктивные счета, которые я помогла ему создать. Корабль пришвартовался на Архипелаге, экипаж подобрал заражённых, которых мои агенты нашли в отдалённой деревне, где эпидемия уже вспыхнула естественным путём. Моряки даже не знали, что везут. Думали, просто больных, которых нужно доставить к лекарям в Эренгард. Бедные дураки.

Она снова отпила вина.

— А дальше всё пошло, как я и планировала. Заражённые попали в лечебницу. Болезнь начала распространяться. Народ запаниковал. Король, и без того полумёртвый, окончательно слёг. Совет собрался и ничего не решил, как я и рассчитывала. Лекаря оказались бессильны. Маги, тоже бессильны. Все метались, искали виноватых, не понимая, что происходит. А я просто ждала. Ждала, пока Бранд сделает следующий шаг. И он сделал. Послал своего монаха взорвать лечебницу. Уничтожить улики. Показать народу, что только Огонь может очистить скверну.

— А потом пошёл на штурм замка, — добавил принц.

— Потом пошёл на штурм замка, — кивнула Сайла, судя по звуку, встала и прошлась по кабинету. — И это тоже было частью плана. Я знала, что он не удержится. Я знала, что после пожара, после хаоса в Нижнем городе, он решит, что настал его час. Что Пламя призывает его свергнуть «еретическую» корону и установить теократию. Бедный, глупый Бранд. Он думал, что ведёт священную войну. А на самом деле шёл прямиком в ловушку, которую я ему выкопала.

— И его убили, — сказал принц. Голос его стал задумчивым.

— Его убил какой-то оборванец с топором, — с презрительным смешком ответила Сайла. — Оруженосец рыцаря, который погиб на площади. Грязный мальчишка, который подобрался сзади, пока Бранд был занят мной, и всадил ему в затылок лезвие. Если бы не этот мальчишка, мне пришлось бы потратить последние крохи магии на Бранда, и я могла не справиться. Случайность. Счастливая случайность. Впрочем, я планировала и на случай, если Бранд прорвётся. В галерее ждали двенадцать лучников, и ни один из них не промазал бы.

— А мальчишка?

— Что мальчишка? — лениво отозвалась волшебница. — Пусть Вейн выставит его за ворота и даст горсть серебра. Герои, которые знают слишком мало, безопасны. А этот дурень точно ничего не знает. Обычное животное. Тупое, грязное, полезное. Как дворняга, которая кусает волка, не понимая, за что. Пусть бежит.

Я стоял за шторой, вцепившись в рукоять топора. Пальцы побелели. Суставы свело. Я чувствовал, как кровь отливает от лица, оставляя после себя мертвенную бледность. Во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу. Глаза жгло, но не от слёз. От чего-то другого. Жгучего, разъедающего.

«Тупое, грязное, полезное животное».

Слова её горели в моей голове, будто раскалённые угли.

Принц рассмеялся. Негромко, самодовольно. Смехом человека, которому только что рассказали удачную шутку.

— Ты невероятна, — произнёс он, и в его голосе звучало искреннее восхищение. — Знаешь, когда ты впервые пришла ко мне с этим планом, я думал, ты безумна. Уничтожить Орден Огня руками самого Ордена. Устранить короля, не прикасаясь к нему. Сделать так, чтобы виноватые сами уничтожили себя, а мы, мы просто наблюдали. Это же… гениально.

— Это не гениально, — возразила Сайла, и я услышал улыбку в её голосе. — Это просто терпение. Терпение и знание людей. Бранд был предсказуем, как восход солнца. Корбетты жадны и трусливы, они примкнули к тебе в тот момент, когда поняли, что ветер переменился. Вейн копает ровно туда, куда ему указывают. Магистр Бейр слишком стар и слишком устал, чтобы задавать правильные вопросы. А твой отец… ну, он помогал мне тем, что тихо умирал в своей постели. Кашлял кровью и не мешал. Лучший вклад, который он мог внести в будущее своего королевства.

Принц перестал смеяться. Наступила пауза. Потом он произнёс, тише, серьёзнее:

— Мать?

— Заперта, — стал деловым Голос Сайлы. — Можешь выпустить её через неделю, когда ситуация стабилизируется. Она не опасна. Глупа, тщеславна, озабочена только собственной красотой и любовниками. Пусть сидит в покоях и играет в королеву-мать. А Эльза…

— Что Эльза?

— Больна. По-настоящему. Лекаря говорят, что у неё слабые лёгкие. Год, может два. Не больше. Так что наследница тебе не помеха. Просто жди. Природа сделает своё дело.

— Жестоко, — заметил принц. Но без осуждения. Скорее, с любопытством. Как ребёнок, который наблюдает, как паук вяжет муху.

— Жестоко, — согласилась Сайла. — Но эффективно. Теплота, мой дорогой, это роскошь, которую могут позволить себе только те, кто не хочет власти. А мы с тобой, мы хотим.

Снова тишина. Плеск вина. Потом шаги, лёгкие, приближающиеся. И голос Сайлы, ставший совсем другим. Тихим, вкрадчивым, обволакивающим, как дым.

— Мы заслужили это, Гарет. Всё королевство. Ты, молодой, красивый, сильный. И я, твоя тень, твой разум, твоя волшебница. Мы будем править вместе. Долго. Мудро. И никто, никогда не узнает, как всё было на самом деле.

— Что бы я без тебя делал, — прошептал он.

— Сидел бы в тени своего умирающего папаши и ждал очереди, — ответила она, и в голосе мелькнула нежность, острая, хищная, как зубы ласки.

Я слышал звук поцелуя. Мокрый, долгий. Потом ещё один. Потом шорох ткани, звук расстёгиваемых застёжек. Тихий, приглушённый смешок. Женский. Мужской стон.

Стол заскрипел. Скрипел он ритмично, надсадно. Старое дерево жаловалось на то, для чего не было предназначено. Потом стали слышны другие звуки. Шлёпки кожи о кожу. Сбивчивое дыхание. Стон, хриплый и протяжный. Её? Его? Не разобрать. Всё смешалось.

Я стоял за шторой. Неподвижный. Каменный. Только пальцы, побелевшие от напряжения, сжимали рукоять топора. Сжимали так, что казалось, вот-вот сломают дерево.

Перед глазами стояли лица. Одно за другим, как процессия мертвецов.

Лианна. Рыжая послушница с веснушками на лице, которую мертвецы растерзали у пролома. Она кричала, звала на помощь. Звала свою наставницу. Сайла слышала. Сайла видела. И Сайла знала, что это случится. Знала, когда отправляла их на площадь. Знала, что они погибнут. Расходный материал. Фигуры на доске, которые сбрасывают ради выигрышной позиции.

Мира. Девочка, совсем ещё ребёнок, которую горящий кадавр сбросил с лошади и перегрыз ей горло. Сайла шептала её имя, когда лежала в грязи, оглушённая. Шептала с болью, с горем. Или с ужасом? А может, с тем самым расчётливым холодом, с которым сейчас говорила о своём плане?

Они верили ей. Шли за ней. Умирали за неё.

Господин Ингвар. Старый пьяный дурак. С синяком под глазом и двумя шлюхами в постели. Который орал на меня, обзывал болваном и щенком. Который вытащил меня из грязи и дал мне имя, крышу, цель. Который пошёл на площадь, потому что так велела ему честь. И погиб там. Зарубил троих, прежде чем его убили. Три мертвеца за одного старого рыцаря. Достойный размен. Только вот мертвецов послала на площадь не чума. Их послала она.

Магистр Варфоломей. Толстяк с носом-сливой, который честно пытался лечить больных. Который плакал от бессилия, когда лекарства не работали. Которого поджарило, когда монах Огня, посланный Брандом, а Бранд, направленный Сайлой, взорвал лечебницу.

Стражники на площади. Солдаты в коридоре. Горожане, сгоревшие в пожаре. Дети, женщины, старики. Сотни. Может, тысячи. Все они, каждый из них, были для неё лишь цифрами. Строчками в плане. Допустимыми потерями.

А сейчас она стонала от удовольствия на столе, и принц Гарет, семнадцатилетний мальчишка с золотыми кудрями, долбил её, не подозревая, что за шторой стоит человек, который всё слышал.

Ненависть была горячей. Она разливалась по жилам, как расплавленный свинец, заливая всё внутри. Я представил, как выхожу из-за шторы. Два шага. Они не услышат. Они заняты. Топор поднимается. Одним ударом. В спину. В основание черепа. Как Бранда. Потом второй удар. По ней. По этому прекрасному лицу, по этим губам, что шептали имена мёртвых девочек и одновременно планировали их гибель.

Два трупа на столе. Кровь на бумагах. А я просто выйду. Пройду по коридору, спущусь во двор, возьму лошадь и уеду. Никто не узнает. Никто не увидит. Грязный оборванец с топором, которого никто не замечает. Который и так уже приговорён к изгнанию.

А на трон взойдёт Эльза. Маленькая, бледная, болезненная Эльза, что вечно шмыгает носом и вытирается рукавом. Она не зла. Она просто слаба. Но слабый монарх лучше чудовища. Или нет? Корбетты сожрут её за неделю. Лорд Хьюго со своим крючковатым носом и цепкими глазами уже примеряет корону. Если Гарет мёртв, Корбетты возьмут власть под себя. И будет ещё хуже. Ещё больше крови. Ещё больше трупов.

Или не хуже. Просто по-другому.

Чудовища были во все времена. Они сидели на тронах, носили короны и мантии. Они улыбались и подписывали указы. Они ложились в постель с красивыми женщинами и строили храмы. И на место одного чудовища всегда приходило другое. Это не моя игра. Я оруженосец. Слуга. Никто. Тупое, грязное, полезное животное, как она сказала. Мне не решать судьбы королевств.

Но перед глазами снова встал Ингвар. Его красное, отёчное лицо. Синяк. Заплывший глаз, которым он смотрел на меня, и в котором горел тот самый бесовской огонёк.

«Ты, как и Эйрик, никогда не умел вовремя закрыть рот».

Да, господин. Не умел. И, видимо, не научусь никогда.

Скрип стола стал чаще, яростнее. Стоны превратились в хриплые вскрики. Они были настолько поглощены друг другом, что не услышали бы, даже если бы я заиграл на трубе. Но мне не нужна была труба.

Облизав пересохшие губы, стиснув рукоять топора до хруста в пальцах, я отодвинул штору и тихо шагнул вперёд. Сапоги скрипнули. Сайла закричала, а к ней присоединился и принц… А потом крик оборвался. Резко. Сразу.

***

Мерин шёл ровно, размеренно, каждым шагом отмеряя расстояние между мной и Эренгардом. Копыта вязли в раскисшей от дождя глине, выдирались с чавканьем и ступали вновь. Дорога тянулась между голыми, осенними полями, уходя за холм, за которым начинался лес. Серый, тёмный, молчаливый.

Я обернулся только один раз. Замок на скале, чёрный на фоне серого неба. Зубцы, похожие на клыки. Над Нижним городом ещё курился дым, тонкий, едва заметный, как будто последний вздох умирающего. Город был маленьким отсюда. Крошечным, ничтожным. Игрушечным. Тем самым городом, в котором я вырос, убивал и был никем. А теперь просто точкой на горизонте, исчезающей за моей спиной.

Я равнодушно отвернулся, слыша вдали тревожный звук рогов из замка, представляя там сумотоху, которая происходила в коридорах и во дворе.

Впереди лежал мир. Огромный, безразличный, незнакомый. Дорога тянулась к горизонту. Конь есть. Серебро в кармане. Топор на поясе, кинжал за голенищем. Чего ещё надо простому человеку?

Ветер дул в лицо, холодный, с запахом мокрой земли и палой листвы. Он выдувал из головы мысли, оставляя только пустоту. Гулкую, звенящую. И где-то на самом дне этой пустоты, свернувшись клубком, сидело знание. Тяжёлое, неудобное, как камень в сапоге. Знание о том, что я слышал. О том, кем оказались те, кого я спасал. О том, что я сделал.

Но об этом теперь лучше забыть. Сейчас дорога. Мерин шёл ровно. И мне было этого достаточно.