Бард

Бард. "Дополнительный рассказ относящийся к повести Оруженосец"

Дождь начался, когда Амадей Корв миновал перевал. Сперва он просто висел в воздухе, мелкой водяной пылью оседая на плаще, на волосах, на гриве кобылки Миры. Потом небо, серое и низкое, будто прохудившийся мешок, прорвало окончательно. Потоки воды обрушились на каменистую тропу, во мгновение ока превратив её в русло мутного ручья. Холод пробирался под одежду, лип к коже, заставляя ёжиться и проклинать тот миг, когда он решил сократить путь через этот забытый богами перевал.

Мира всхрапывала, переступая с ноги на ногу. Её серая в яблоках шкура потемнела от влаги, а грива обвисла жалкими сосульками. Она косила на всадника лиловым глазом, в котором читался немой укор. Амадей наклонился и потрепал её по мокрой шее.

— Терпи, красавица. Скоро найдём кров.

Собственный голос прозвучал глухо, заглушенный шумом дождя. Он выпрямился в седле и всмотрелся вперёд, щурясь от летящих в лицо капель. Плащ, дорогой, из тонкой шерсти с шёлковой подкладкой, давно промок насквозь и теперь висел на плечах тяжёлой, холодной тряпкой. Сапоги из мягкой кордовской кожи, предмет его особой гордости, хлюпали в стременах, набрав воды. Настроение, ещё утром приподнятое, стремительно портилось.

И тут он увидел.

Сперва лишь смутный силуэт, проступающий сквозь пелену дождя. Тёмное пятно на фоне такого же тёмного неба. Но чем ближе Мира подходила по раскисшей тропе, тем отчётливее проступали очертания. Башни. Зубчатые стены. Узкие окна-бойницы, из которых не сочилось ни лучика света. Замок. Одинокий, угрюмый, вросший в скалу, похожий на нарост. Он стоял на отроге, нависая над ущельем, и даже издалека казался не жилищем, а склепом.

Амадей прищёлкнул языком, подгоняя Миру. Выбора не оставалось. Возвращаться на перевал в такой ливень означало искать верной смерти от холода или сорваться в пропасть на скользкой тропе. Замок, каким бы мрачным он ни выглядел, обещал крышу и, возможно, очаг.

Подъём к воротам занял ещё около получаса. Тропа петляла между валунами, скользкими от мха и дождя. Мира ступала осторожно, всхрапывая и косясь на чёрные провалы окон. Вблизи замок выглядел ещё более удручающе. Камни стен поросли лишайником, цветом напоминавшим запёкшуюся кровь. Ворота, обитые потемневшим железом, казались вратами в иной мир.

Амадей спешился. Ноги затекли, и он едва не упал, ступив в лужу. Подошёл к воротам и со всей силы ударил кулаком в железное кольцо, заменявшее молоток. Звук вышел глухой, словно в вату. Он ударил ещё раз. И ещё. Дождь барабанил по плечам, заливаясь за шиворот.

— Да где вы там, черти, — пробормотал путник, смахивая с кончика носа холодные капли.

Наконец за воротами послышался скрежет. Тяжёлая створка приоткрылась, и в щели показалось лицо. Старое, изрезанное морщинами, с маленькими, глубоко посаженными глазками. Слуга. Одет в ливрею, когда-то, возможно, синюю, а теперь выцветшую до серого.

— Чего надо? — проскрипел он, окидывая Амадея подозрительным взглядом.

— Кров, — постарался придать голосу ту особую бархатистость Амадей, что так нравилась дамам в столичных салонах. — Я бард, Амадей Корв. Застигнут непогодой на перевале. Прошу приюта на ночь. Я заплачу.

Он потянулся к поясу, где висел кошель, но слуга лишь махнул рукой.

— Граф никому не отказывает. Заходи.

Ворота со скрежетом отворились шире, пропуская всадника с лошадью. Внутренний двор оказался небольшим, стиснутым со всех сторон высокими стенами. Пахло навозом, прелой соломой и чем-то ещё, сладковатым и неприятным. У конюшни, низкой пристройки под самой стеной, топтался конюх. Молодой парень с туповатым лицом и бельмом на одном глазу. Он молча принял поводья Миры, даже не взглянув на Амадея.

Бард проследовал за слугой через внутренний двор к главному входу. Тяжёлая дубовая дверь, украшенная резными гербами, вела в обширный холл. Внутри оказалось немногим теплее, чем снаружи. В огромном камине, занимавшем целую стену, едва теплился огонь. По углам клубились тени, которые не могли разогнать несколько чадящих свечей в железных канделябрах. Со стен, из потемневших от времени рам, взирали суровые предки нынешнего владельца. Их лица, написанные неумелой кистью, казались восковыми и мёртвыми.

— Ждите здесь, — бросил слуга и исчез в боковом проходе.

Амадей остался один. Он стянул мокрый плащ и повесил его на спинку ближайшего стула, обитого потёртым бархатом. Подошёл к камину, протянул озябшие руки к слабому огню. Пламя лениво лизало обугленное полено, почти не давая тепла. Взгляд барда скользил по залу, отмечая детали. Старая мебель, гобелены с выцветшими сценами охоты, толстый слой пыли на подоконниках. Всё здесь дышало запустением и упадком. Богатство, превратившееся в труху.

Он усмехнулся про себя. Провинция. Глушь. Забытый богами и королями уголок мира. Хозяева, наверняка, обедневшие аристократы, которые обрадуются гостю из столицы, как манне небесной. Будут расспрашивать о новостях, о дворе, о модах. Он усладит их слух парой баллад, расскажет пару сплетен, переночует в пусть и сырой, но всё же постели, а утром отправится дальше. Может, даже удастся вытянуть из них пару монет за выступление. Хотя в деньгах бард не нуждался.

Шаги за спиной прервали его размышления. Он обернулся. В зал вошли хозяева.

Граф Ормонд. Именно так назвал его слуга, пока вёл барда по коридорам. Старик. Седой, сгорбленный, одетый в старомодный камзол из тёмного сукна, расшитый потускневшим серебром. Он опирался на трость из чёрного дерева, и его руки, унизанные старческими пятнами, заметно дрожали. Лицо, изрезанное глубокими морщинами, казалось восковой маской. Глаза, блёклые и слезящиеся, смотрели куда-то мимо. Он шаркал ногами, и каждый шаг, казалось, давался ему с неимоверным трудом.

Амадей отвесил изящный поклон, прижав руку к сердцу.

— Граф. Благодарю за гостеприимство. Амадей Корв, бард, к вашим услугам.

Граф кивнул, но ничего не ответил. Он проковылял к креслу у камина и тяжело опустился в него, не выпуская трости из рук.

А потом в зал вошла она.

Графиня Изольда. Амадей едва не ахнул вслух. Контраст между дряхлым стариком и его женой был ошеломляющим. Молодая, лет двадцати пяти, не больше. Высокая, с точеной фигурой, которую подчёркивало тёмно-синее платье с глубоким вырезом. Бледная кожа, казавшаяся в полумраке зала почти светящейся. Тёмные, густые волосы, убранные в сложную причёску, открывавшую длинную, лебединую шею. Черты лица, тонкие и правильные, дышали холодной, отстранённой красотой. И глаза. Тёмные, глубокие, с поволокой. Они скользнули по Амадею, задержавшись на мгновение дольше, чем того требовали приличия.

Бард мгновенно оценил ситуацию. Старый пень и скучающая красавица, запертая в этом мрачном склепе. Классика. Старая, как мир, история. Муж глух и немощен, жена томится без внимания. Он, Амадей Корв, любимец столичных дам, обласканный их вниманием и щедротами, станет для неё глотком свежего воздуха. Лёгкая победа. Ещё до рассвета она будет в его постели. Или он в её.

Графиня приблизилась, и Амадей уловил аромат её духов. Тяжёлый, сладкий, с нотками увядающих роз и чего-то ещё, пряного и тревожного. Она протянула руку для поцелуя. Амадей склонился, едва коснувшись губами прохладной кожи. Её пальцы на мгновение задержались в его руке, и это прикосновение было красноречивее всяких слов.

— Добро пожаловать в наш дом, господин Корв, — произнесла она.

Голос у неё оказался приятным, грудным, с лёгкой хрипотцой.

— Мы так редко принимаем гостей. Особенно таких… прославленных. Я слышала ваши баллады. «Слёзы Аэлиты». «Плач по ушедшему лету». Вы настоящий мастер.

Амадей улыбнулся самой обаятельной из своих улыбок.

— Вы слишком добры, графиня. Слава, как и красота, дама капризная и непостоянная. Но ваши слова согрели моё сердце лучше всякого вина.

Она чуть заметно улыбнулась в ответ, и в этой улыбке промелькнуло нечто, заставившее барда насторожиться. Что-то хищное, голодное, мелькнувшее на дне её тёмных глаз и тут же исчезнувшее. Но он списал это на игру теней и собственное разыгравшееся воображение.

Слуга объявил, что ужин подан.

Они прошли в малую столовую. Комната оказалась меньше и уютнее главного зала. Здесь тоже горел камин, и огонь в нём пылал ярче, отбрасывая на стены пляшущие тени. Стол, накрытый на три персоны, ломился от яств. Жареный фазан, истекающий жиром. Запечённая форель с лимонными дольками. Сырная тарелка с виноградом. Графин с тёмным, густым вином. Амадей, целый день проведший в седле под дождём, почувствовал, как рот наполняется слюной. Гостеприимство хозяев превзошло все его ожидания.

За ужином граф почти не разговаривал. Он сидел, сгорбившись над тарелкой, и ковырялся в еде, изредка поднося ко рту кусочек дрожащей рукой. Глаза, полуприкрытые тяжёлыми веками, казались мутными и невыразительными. Он производил впечатление человека, доживающего свои последние дни, уставшего от жизни и от самого себя.

Зато графиня болтала без умолку. Она расспрашивала о столице, о модах, о новых балладах и романах. Её глаза блестели, на щеках выступил лёгкий румянец. Она дважды роняла салфетку, и оба раза Амадей, галантно наклоняясь, поднимал её, касаясь при этом её пальцев. Граф, казалось, ничего не замечал. Он жевал, глядя в пустоту, и его трясущаяся рука с вилкой то и дело замирала на полпути ко рту.

В благодарность за ужин Амадей, как и положено барду, предложил развлечь хозяев. Он принёс из холла свою лютню, единственную вещь, которую берёг от дождя пуще собственной шкуры, и, настроив струны, запел. Голос его, сильный и чистый, наполнил сумрачную столовую. Он исполнил «Слёзы Аэлиты», балладу о несчастной любви, от которой дамы обычно рыдали в три ручья. Потом, видя, что граф клюёт носом, сменил репертуар на более легкомысленный. Спел озорную песенку о мельничихе и трёх проезжих рыцарях. Графиня смеялась, прикрывая рот ладошкой, и её глаза сияли.

Потом, по просьбе Изольды, Амадей принялся рассказывать столичные сплетни. О том, кто с кем спит, кто кому проиграл состояние в карты, какие фасоны платьев нынче в моде при дворе. Графиня слушала, затаив дыхание. Амадей чувствовал себя в своей стихии. Он купался в её внимании, наслаждаясь каждым брошенным в его сторону взглядом. Старый граф его не волновал. Что может сделать этот полутруп?

— А слышали вы, — произнёс Амадей, понижая голос и подаваясь вперёд, — о событиях в соседнем королевстве? Об Эренгарде? Там произошла совершенно дикая история. Говорят, какой-то выскочка, простой оруженосец, зарубил топором могущественную волшебницу и принца. Застукал их, когда оба… кхм… предавались плотским утехам. Прямо на столе в кабинете. А потом сбежал. И никто не знает, куда. Говорят, его ищут по всем землям. И мёртвым, и живым.

Графиня ахнула, прижав ладонь к высокой груди. Её глаза расширились.

— Какой ужас. И какая… дерзость. Простой оруженосец. Убить волшебницу и принца. Невероятно.

— Мир сходит с ума, — прошамкал граф, не поднимая головы от тарелки.

Его голос прозвучал глухо, как из бочки.

— Впрочем, всегда сходил. Просто раньше это было… менее заметнее.

Амадей бросил на старика быстрый взгляд. В голосе ему почудилась странная интонация. Не старческое брюзжание, а нечто иное. Словно граф знал что-то, чего не знали другие. Но бард тут же отбросил эту мысль. Померещилось.

Ужин подошёл к концу. Граф, сославшись на усталость, поднялся и, шаркая ногами, удалился в свои покои. Слуга проводил Амадея в отведённую ему комнату.

Комната оказалась на втором этаже, в конце длинного, тёмного коридора. Небольшая, с узким окном, выходящим во внутренний двор. Кровать под балдахином, застеленная тяжёлым, пыльным покрывалом. Стол с кувшином воды и тазом для умывания. Сундук в углу. И камин, в котором уже потрескивали дрова. В комнате пахло сыростью, ветхим деревом от мебели.

Амадей снял сапоги, стянул промокшую рубаху и остался в одних подштанниках. Подошёл к окну, выглянул. Дождь не стихал. Он барабанил по стеклу, стекая мутными потоками, искажая очертания двора. За окном царила непроглядная тьма.

Он не лёг в постель. Спать не хотелось. Он ждал. Интуиция, обострённая годами охоты за женскими сердцами, подсказывала ему, что вечер ещё не закончен. Что скучающая красавица, запертая со старым мужем, не упустит возможности. Он прошёлся по комнате, разминая затёкшие плечи. Подбросил дров в камин, глядя, как пламя жадно лижет сухие поленья.

В дверь тихо постучали. Костяшками пальцев. Едва слышно.

Амадей усмехнулся. Он оказался прав. Классика. Он подошёл к двери и отворил её.

На пороге стояла Изольда. В длинной ночной рубашке из тонкого, почти прозрачного шёлка, сквозь который просвечивало её тело. Волосы распущены, спадают на плечи и грудь тёмной волной. Глаза блестят в полумраке коридора. Она прижала палец к губам, призывая к молчанию, и скользнула внутрь, плотно притворив за собой дверь.

— Муж спит, — прошептала она, подходя к нему почти вплотную.

Её дыхание, тёплое и чуть кисловатое от вина, коснулось его лица.

— Он глух и стар. Спит крепко. Иди ко мне.

Амадей улыбнулся. Легко. Слишком легко. Он обхватил её талию, притягивая к себе. Тело красавицы под тонким шёлком оказалось прохладным и упругим. Она не сопротивлялась, а наоборот, подалась вперёд, обвивая его шею руками. Полные губы нашли его губы. Поцелуй был долгим, глубоким, жадным. Она целовалась не как скучающая жена, а как изголодавшийся зверь, дорвавшийся до добычи.

Они упали на кровать. Покрывало сбилось, подушки полетели на пол. Амадей срывал с неё остатки одежды, чувствуя под пальцами гладкую, прохладную кожу. Она извивалась под ним, царапала ему спину, кусала губы. В её ласках не было нежности. Только голод. Дикий, первобытный голод.

И вдруг, скрип двери. Резкий, пронзительный, как крик.

Амадей замер. Он лежал на Изольде, всё ещё сжимая её в объятиях. Медленно, очень медленно он повернул голову.

На пороге комнаты, в проёме распахнутой двери, стоял граф Ормонд. Он не шатался. Не опирался на трость. Он стоял прямо, как вкопанный, и в его руке, поднятой высоко над головой, горел трёхсвечный канделябр. Пламя свечей колебалось, отбрасывая на его лицо пляшущие тени. И лицо это не выражало ни старческой ярости, ни оскорблённого достоинства. На нём было написано холодное, сытое любопытство. Так смотрят на редкое блюдо, которое наконец подали к столу.

Амадей не испугался. Он был слишком самоуверен для страха. Он приподнялся на локтях, натягивая спущенные подштанники, и нагло улыбнулся прямо в лицо старику.

— Простите, граф, — произнёс он, и его голос звучал почти насмешливо. — Ваша жена была так… убедительна. Не стоит поднимать шум. Вы стары, я молод. Такое случается. Я уеду утром, и мы забудем этот маленький конфуз.

Он был уверен в себе. Старик не посмеет драться. А если и посмеет… чтож, одной левой он уложит этого доходягу. Он, Амадей Корв, молод, силён, в самом расцвете лет. Что ему какой-то дряхлый аристократ?

Граф не закричал. Не бросился на него с кулаками. Он медленно, очень медленно перевёл взгляд на Изольду. И заговорил. Его голос, только что казавшийся старческим и дребезжащим, теперь звучал низко, спокойно…

— Он силён. Молодая кровь. Хороший выбор, моя дорогая.

Амадей похолодел. Мгновенно. Как будто его окатили ледяной водой. Он рывком повернулся к Изольде.

Она сидела на кровати, обнажённая, прекрасная в своей наготе. Смятые простыни обрамляли её тело, как лепестки цветка. Но её глаза… Её глаза больше не смотрели на него с похотью. Они смотрели с голодом. С тем самым голодом, который он уже видел мельком за ужином, но тогда списал на игру воображения. Так смотрят не на любовника. Так смотрят на ягнёнка перед закланием.

— Ты так красиво пел за ужином, — произнесла она нежно, почти ласково.

Её голос обволакивал, как патока. Но хихиканье, короткое, неуместное, всё испортило.

— Так красиво. Мы с мужем решили, что ты достоин остаться с нами. Навсегда.

Граф сделал шаг вперёд, входя в комнату. Канделябр в руке даже не дрогнул. А потом его руки, которые ещё недавно тряслись, как у паралитика, перестали трястись. Пальцы, унизанные старческими пятнами, начали удлиняться. Суставы хрустели, выворачиваясь под неестественными углами. Ногти, жёлтые и утолщённые, росли на глазах, превращаясь в загнутые, хищные когти. Из-под верхней, по-старчески ввалившейся губы показались клыки. Длинные, острые, влажно блеснувшие в свете свечей.

Амадей понял всё в одно мгновение. Обрушившееся на него понимание парализовало на миг, но затем в кровь хлынул животный, липкий ужас. Старик не был немощен. Он притворялся. Оба притворялись. Они не люди. Они охотники, а он дичь, которая сама, по своей воле, пришла на запах.

Паника придала сил. Амадей не был воином. Он не умел драться на мечах и никогда не убивал. Но он был хитёр и изворотлив, как крыса, загнанная в угол. Он схватил с прикроватного столика тяжёлый латунный подсвечник и, не целясь, швырнул его в графа. Старик, не ожидавший такого, инстинктивно пригнулся, уклоняясь. После Бард хорошо приложил хозяина этого места ногой в челюсть.

Этой заминки хватило. Амадей соскочил с кровати, оттолкнув Изольду, и бросился к двери. По пути он смахнул с каминной полки свечу. Она упала, выкатившись на пол, и пламя тут же лизнуло край тяжёлой портьеры. Сухая, пыльная ткань вспыхнула мгновенно, словно пропитанная маслом. Огонь с жадным гулом пополз вверх, к потолку.

Изольда вскрикнула. Не от страха, а от досады. Она метнулась к Амадею, пытаясь схватить его за руку. Её ногти, удлинившиеся, как и у графа, полоснули его по плечу, разрывая кожу. Боль была острой, обжигающей, и рука сразу начала неметь, будто в рану попал яд.

Амадей, не помня себя, развернулся и со всей силы ударил её кулаком в лицо. Хрустнул ломающийся нос. Голова Изольды мотнулась назад, кровь брызнула на её бледную грудь. Она, не удержавшись на ногах, перекувыркнулась через кровать, мелькнув голыми ногами и ягодицами, и с глухим стуком рухнула на пол с другой стороны.

Граф, который уже выпрямился, отбросив подсвечник, двинулся к барду. Его лицо, освещённое разгорающимся пламенем, исказилось в жуткой гримасе. Из горла вырвался звук, похожий на смех гиены. Амадей, не дожидаясь, пока старик приблизится, толкнул его обеими руками. Толкнул прямо в огонь, который уже охватил штору и перекидывался на балдахин кровати.

Граф пошатнулся, взмахнув руками. Край его старомодного камзола занялся пламенем. Он завизжал. Тонко, пронзительно, совершенно не по-человечески. Заметался по комнате, сбивая с себя огонь, натыкаясь на мебель.

Амадей не стал ждать. Он выскочил в коридор. Босой, в одних подштанниках, с кровоточащей раной на плече. Коридор тонул во тьме, и лишь в дальнем его конце, у лестницы, горел одинокий факел. Он побежал. Ноги скользили по холодным каменным плитам. За спиной слышался визг графа и лёгкие, быстрые шаги. Изольда. Она не бежала, она летела над полом.

У поворота к лестнице Амадей увидел, как из бокового прохода выбегают слуги. Тот самый старик, что открывал ворота, конюх с бельмом и ещё двое, которых он раньше не видел. Их лица были бледны и напряжены. Они бежали к комнате, из которой валил дым и слышался нечеловеческий визг. Амадей прижался к стене, пропуская их, и, не раздумывая, бросился вниз по лестнице.

Но тут его почти настигла Изольда, которая вновь попыталась вцепиться в плоть. Бард извернулся, а потом перехватив чудище поперёк тело, швырнул ту в окно. Раздался грохот, визг, а спустя мгновение, вниз упало тело.

Он вылетел во двор. Дождь хлестал по голому торсу, по лицу, смешиваясь с кровью из рассечённого плеча. Кобылка Мира, привязанная у конюшни, испуганно заржала, почуяв его. Или почуяв тех, кто гнался за ним. Амадей рванул узел поводьев, освобождая её. Взлетел на неосёдланную лошадь, вцепившись в гриву побелевшими пальцами.

Главные ворота оказались наглухо закрыты. Железные засовы, тяжёлые цепи, опущенная решётка. Хозяева не оставляли шансов. Амадей рванул Миру в сторону, прочь от парадного подъезда. Конюшня. Хозяйственный двор. Там, за низкой каменной стеной, он краем глаза заметил тёмный пролом, старый сточный тоннель, когда-то выводивший воду из замка, а теперь частично обвалившийся, но достаточно широкий для всадника.

Он не оглядывался, вгоняя Миру в узкий проход, прижимаясь к шее. Каменные своды давили сверху, пахло сыростью, гнилью. Копыта звенели по мокрым плитам. Сзади, у входа в тоннель, мелькнула тень. Изольда не полезла за ним. Она остановилась на пороге, бледная и прекрасная в дождливой ночи.

За спиной, перекрывая шум ливня, раздался голос девушки. Нежный, печальный, полный ласковой укоризны. Он летел над мокрыми камнями, проникая в самую душу, заставляя сердце сжиматься от тоски.

— Вернись, мой сладкий… Ты не дослушал последнюю балладу… Я спою её для тебя… Только для тебя…

Амадей даже не оглянулся. Он скакал, продолжая прижиматься к мокрой шее лошади, и шептал только одно слово, как молитву, как заклинание:

— Нет. Нет. Нет.

Бард скакал всю ночь. Дождь стих только к рассвету. Когда первые лучи солнца, робкие и бледные, пробились сквозь рваные тучи, он увидел внизу, в долине, деревню. Крыши, крытые дранкой, тонкие струйки дыма над печными трубами. Жизнь. Люди.

Он добрался.

Мира, вся в мыле, дрожала и едва переставляла ноги. Амадей, посиневший от холода, с запёкшейся кровью на плече, медленно сполз с её спины. Ноги подкосились, и он упал на колени в мокрую траву. Жив. Он жив. Он спасся.

Бард поднял руку, чтобы отереть лицо. И замер. Рука, которой он ударил Изольду, та самая, на плече которой алели глубокие борозды от её ногтей, не слушалась. Он попытался сжать пальцы в кулак. Пальцы не шевелились. Они были холодными, как лёд, и серыми, как пепел. Кожа вокруг царапин высохла, стянулась, почернев. Рана не гнила. Она сохла. И холод, могильный холод, медленно, но верно полз вверх, к локтю, к плечу.

Амадей смотрел на свою руку, на эти серые, мёртвые пальцы, которые никогда больше не коснутся струн лютни, и в его горле родился хриплый, лающий звук. Не плач. Не смех. Что-то среднее. Звук человека, который спас свою жизнь, но потерял всё, ради чего стоило жить.

Деревня встретила его запахом навоза и дыма. Обычные запахи, которые сейчас показались слаще любых благовоний. Бард брёл по единственной улице, шатаясь, босыми ногами меся грязь. Подштанники превратились в лохмотья, голый торс покрывали синяки, а рана на плече чернела открытой язвой, источая дурной запах.

На него глазели. Сперва мальчишки, игравшие у колодца, замерли с открытыми ртами. Потом из домов повылезали взрослые. Бабы в платках, мужики в грубых рубахах. Они смотрели на Амадея, как на выходца с того света. А он и был выходцем.

— Помогите, — прохрипел он, падая на колени в грязь. — Упырь… В замке… Упырь и его…

К нему подошла дородная тётка, пахнущая кислым молоком. Подхватила под здоровую руку, рывком поставила на ноги.

— Ну-ка, заводите его в дом, — скомандовала она мужикам. — Чего встали, рты раззявили? Не видите, человек еле живой.

Его затащили в избу старосты. Внутри было жарко, пахло щами и сушёной полынью. Амадея усадили на лавку у печи, сунули в руки кружку с горячим отваром. В избу набился народ. Вся деревня, человек тридцать, стояли плечом к плечу, разглядывая его. Вперёд вышел староста, кряжистый старик с лицом, изуродованной оспой.

— Ну, — произнёс он грубо, — докладывай, что стряслось, мил человек.

Амадей заговорил. Сбивчиво, хрипло. Рассказал всё как было. Про замок на перевале, про графа, старого, трясущегося, про жену его, красивую, как грех. Про то, как она к нему ночью пришла, про то, как он её драл, пока муженёк якобы спал. Про то, как граф на пороге вырос. Про когти и клыки. Про пожар. Про бегство.

Он замолчал. В избе повисла тишина. Староста пожевал губами, сплюнул на пол.

— Ормонды, — произнёс он. — Стало быть, живы ещё, суки. А мы думали, сдохли давно.

— Кто они? — спросил Амадей.

— Граф — упырь.

Староста говорил прямо, без обиняков.

— Мертвяк ходячий, кровь пьёт. Живой человек так не выглядит. А баба его, Изольда эта, из породы лилиту, разновидности суккубов. Слыхал про таких? Они через постель молодость сосут. Ты с ней переспал, она у тебя год за годом высосала. За одну ночь, пока ты на ней скакал.

Амадей поднял трясущуюся левую руку к лицу. Пальцы нащупали глубокие морщины, обвисшие щёки, залысины на лбу. Он провёл по волосам. Седые, редкие, как у старика.

— Зеркало, — прошептал он. — Дайте зеркало.

Ему протянули мутное зеркальце. Амадей взглянул. И не узнал себя. Из зеркала смотрел старик. Седой, морщинистый, с ввалившимися глазами и пергаментной кожей. Он за одну ночь постарел на тридцать лет.

— Моя лютня, — произнёс он глухо. — Моя рука… Я больше никогда не сыграю.

Правая рука, пораненная ногтями Изольды, висела плетью. Пальцы не шевелились. Кожа на них стала серой, иссохшей, мёртвой.

Староста хмыкнул.

— Рука — дело худое, — согласился он. — Но ты жив. А эти твари многих пожрали, кто до нас не добрался. Радуйся, что башку унёс.

Амадей закрыл лицо здоровой рукой. Он, Амадей Корв, любимец женщин, баловень столицы, стал немощным стариком с парализованной рукой. Без голоса, без красоты, без будущего.