Ожидание

В юности я всегда чего-то ждал. Какого-нибудь праздника, свидания с хорошенькой девушкой.

В детстве ждал маму из магазина: вот она поставит сумку на кухне, а я уже тут как тут — навострив уши, лезу внутрь и достаю оттуда вкусное: варёную колбасу, чёрный хлеб по шестнадцать копеек.

В армии, молодым бойцом, ждал дембеля. Сидел в сырых портянках на каком-то мероприятии в актовом зале, дрожал от холода и обиды. А потом вдруг подумал: это ведь закончится. Нужно только подождать. И сразу стало так легко, что я улыбнулся одной этой мысли.

В лагерях и изоляторах тоже постоянно чего-то ждал. Когда кончатся пятнадцать суток карцера, когда перестанут бить, когда придёт весна и станет теплее. Когда вместо перловки дадут гороховую кашу. Когда придёт письмо — от Насти, от Лены, от ещё кого-то. Ждал маминых писем, ждал от дочки весточки — её рисунка с забавными каляками. Ждал посылку из дома, свидания с друзьями, которые привозили «грев».

Ждал, ждал, ждал…

Всегда жил надеждой и согревался ожиданием таких, в общем-то, простых вещей — а они казались чудом.

А сейчас я подумал: ничего уже не жду.

Не жду запланированного летнего отпуска у моря. Не жду никаких сообщений — даже от тех, от кого когда-то ждал. Не жду звонков, не жду встреч. Не жду, когда перестанут болеть ноги и требуха, потому что знаю: боль осталась со мной навсегда.

Но самое страшное и обидное не это. Я перестал ждать и верить во что-то хорошее вообще.

Всё вдруг показалось мелким. Чушью бессмысленной. Нелепой хернёй с какими-то ядовитыми переживаниями, которые разъедают душу. Надежда на здравый смысл — а он всё дальше покидает умы тех, кто когда-то казался мне умным. Или мне только казалось, что они умные?

Они злые, хитрые, завистливые, коварные. Или тупые, алчные, влюблённые в себя никчёмные эгоисты. Лицемерные, похотливые, с потаёнными страстишками. Люди-брехуны. От президентов с министрами до алкоголиков и наркоманов — ну эти-то по-другому не умеют и не знают.

Пожрали друг друга, затопили кровью. Кладбища всё растут. Морги пухнут и вздуваются от трупов.

Всё.

Грань стёрлась между благодеянием и пороком, между благоразумием и безумством.

Приехали. Конечная.

…

Или всё-таки нет?

Господь Бог, говорят, долготерпелив — и вразумит? А может, и мне хотя бы ещё раз вселит в сердце надежду?

Пока я тихо думаю о другом: сколько ещё я протяну — и хватит ли сил.

Образ здесь прост и печален: всю жизнь я держал в груди свечу под названием «жду». В детстве она горела ровно и радостно. В армии и лагерях — дрожала, еле теплилась, но давала свет. А теперь я смотрю на неё и вижу: огарок. Никто не зажжёт его снова, потому что нечего жечь. Воздух выгорел. Фитиль осыпался.

Но вот что странно: когда совсем темно, глаз начинает различать даже самый слабый отсвет — уже не от свечи, а от пепла. Может быть, это и есть самая последняя, самая горькая, самая человеческая надежда: не ждать праздника, не ждать письма, не ждать, что перестанут бить. А просто — видеть этот тлеющий уголёк в себе и не задувать его нарочно.

«Или всё-таки нет?» — этот вопрос дороже любого ответа. Потому что тот, кто его задаёт, всё ещё ждёт, даже если сам себе в этом не признаётся.