Астра и Лиор. 2 глава

Глава 2. Письмо с бабочками и возвращение Лиора

Мы были вместе пару месяцев. Но он исчез во вторник.

Вторники вообще у меня никогда не были хорошими днями. Слишком далеко до выходных, слишком близко к рутине. Но тот вторник стал худшим в моей жизни.

Я проснулась позже, чем обычно — солнце уже вовсю заливало комнату, и на полу дрожали золотые квадраты от оконной рамы. Первое, что я почувствовала — холод. Не физический, нет. Кровать была тёплой, одеяло сбилось в комок у меня в ногах. Но рядом со мной было пусто.

Я протянула руку и коснулась подушки Лиора. Она была холодной. Не просто остывшей — холодной, как будто на ней никто не спал уже много часов. Я села в кровати и прислушалась. Тишина. Ни звука шагов из кухни, ни шума воды в ванной, ни его голоса, напевающего какую-то мелодию себе под нос. Ничего.

— Лиор?

Тишина.

Я обошла всю квартиру. Маленькую, всего две комнаты и кухня — её можно обойти за минуту. Его вещи исчезли. Не все — куртка ещё висела на крючке в прихожей, на столе лежала его книга, заложенная засохшим кленовым листом на странице, где мы остановились. Но рюкзака не было. Ботинок не было. И его самого не было.

Я проверила тумбочку в прихожей. Его ключей не было. Значит, ушёл сам. Не выпали, не потерялись — взял и ушёл.

На кухонном столе лежал конверт.

Я сразу поняла, что это от него. Конверт был необычным — из плотной, чуть шероховатой бумаги, с застёжками, которые блестели в утреннем свете, как жидкое золото. Он был не подписан, но в этом не было нужды. Я знала, кто его оставил. И знала, что внутри — что-то, что изменит всё.

Я села за стол, всё ещё в ночной рубашке, с немытыми волосами и открыла его.

Из конверта вылетели бабочки.

Я не преувеличиваю. Не «мне показалось». Не «как будто». Самые настоящие бабочки — десятки, может, сотни крошечных, перламутровых и лимонно-жёлтых, с крыльями, которые переливались на солнце, как осколки витражного стекла. Они вырвались из конверта, как птицы из клетки, и заполнили кухню.

Я замерла. Я не могла дышать. Я не могла пошевелиться.

Они окружили меня — не хаотично, не беспорядочно, а словно подчиняясь какой-то неслышной музыке. Они садились на мои плечи, на волосы, на руки. Их крылья касались моих щёк — невесомо, как поцелуй призрака. Они создавали вокруг меня живую накидку из шёлка и пыльцы, и я чувствовала, как по телу разливается тепло. Не жар — именно тепло. Такое, какое бывает, когда кто-то любимый обнимает тебя со спины, и ты откидываешь голову ему на грудь, и мир становится маленьким и безопасным.

Я заплакала. Сама не заметила как. Просто слёзы потекли по щекам — не горькие, не отчаянные, а какие-то очищающие. Как будто вместе с ними из меня выходила вся боль, которую я ещё даже не успела осознать. Бабочки кружились вокруг меня, и мне казалось, что я слышу его голос. Не слова — интонацию. Ту самую, с которой он говорил «я рядом».

Потом, так же внезапно, как появились, они начали исчезать. Одна за другой — вспышка света, и бабочки не стало. Только запах остался — тонкий, цветочный, с ноткой ванили. Запах, который я навсегда запомнила как «запах Лиора».

Когда последняя бабочка растаяла в воздухе, я осталась одна. На столе лежал раскрытый конверт, а в нём — сложенный вчетверо лист бумаги. Я вытащила его дрожащими пальцами и начала читать.

«Астра!

Если ты читаешь это, значит, я уже далеко. Прости, что не разбудил тебя. Я не смог бы уйти, глядя в твои глаза.

Ты, наверное, уже догадалась, что я не совсем тот, за кого себя выдаю. Я не твой сосед, не странник, не любитель приключений. Вернее — не только это. Я пришёл из другого мира. Не спрашивай, где он находится. Это не планета в вашем понимании. Это другое измерение, другая реальность. Там живёт мой народ. И сейчас он в беде.

Я должен вернуться. Должен помочь. Это мой долг, и я не могу от него отказаться — даже ради тебя. Даже ради нас.

Но знай: моя любовь к тебе вечна. Она не зависит от расстояний, от времени, от границ между мирами. Я вернусь. Я не знаю когда. Я не знаю, как. Но я вернусь.

Жди меня.

Лиор».

Я перечитала письмо трижды. Потом ещё раз. Потом сложила его обратно в конверт и долго сидела, глядя в окно, за которым поднималось солнце. Новый день. Обычный день. Как будто ничего не случилось.

Но всё случилось.

---

Дни превратились в недели.

Я не знаю, как я пережила это время. Наверное, никак. Наверное, я и не жила — просто существовала, как растение на подоконнике, которое забывают поливать. Я ходила на работу, смешивала краски, резала холсты, улыбалась Марку, когда он спрашивал, всё ли у меня в порядке. «Да, Марк, всё хорошо. Просто не выспалась».

Я не могла никому рассказать правду. Кто бы мне поверил? «Мой парень оказался пришельцем из другого мира и улетел спасать свой народ». Меня бы подняли на смех. Меня бы отправили к психиатру. Я и сама иногда думала: а было ли это? Может, я всё придумала? Может, он просто бросил меня, а история про другой мир — мой собственный защитный механизм, моя попытка придать смысл бессмысленному?

Но конверт лежал в ящике стола. И когда я открывала его — а я делала это каждый вечер — оттуда всё ещё пахло ванилью. Это был мой единственный якорь. Моё единственное доказательство, что всё случившееся — правда.

По вечерам я выходила на балкон.

Это стало моим ритуалом — тем же, что и раньше, только теперь в нём появилась горечь. Я заваривала чай, накидывала плед, смотрела на звёзды и мысленно говорила с ним. Где ты? Что с тобой? Ты жив? Ты помнишь обо мне? Звёзды молчали. Луна равнодушно сияла. А я всё стояла и стояла, пока чай не остывал, пока ноги не начинали ныть от холода, пока глаза не начинали слипаться от усталости.

Я представляла, что он рядом. Закрывала глаза — и чувствовала его руку на своей талии. Вспоминала тот танец. Вспоминала его запах. Вспоминала, как он смотрел на меня — так, будто я была единственным человеком во Вселенной.

Иногда, когда луна была особенно яркой, мне казалось, что я вижу его лицо в её свете. Что он смотрит на меня оттуда — из своего далёкого мира. И тогда я улыбалась. Глупо, по-детски. Но эта улыбка помогала мне дожить до утра.

Я жила верой. Не уверенностью — именно верой. Верой в то, что он вернётся. Верой в то, что его любовь действительно вечна, как он написал в письме. Верой в то, что расстояние между мирами — это просто расстояние, а не приговор.

И вера эта, как ни странно, держала меня на плаву. Я не тонула. Я плыла — медленно, трудно, но плыла.

---

Он вернулся через три месяца.

Я была на балконе — где же ещё? Был вечер, один из тех тихих, задумчивых вечеров, когда воздух кажется густым от предчувствий. Луна сияла ярче обычного — такая яркая, что звёзды рядом с ней бледнели и гасли.

Я стояла, смотрела на луну и думала о нём. Я делала это каждую ночь — представляла, как он идёт сквозь миры, как сражается, как устаёт, как, наверное, тоже смотрит на звёзды и думает обо мне.

А потом я услышала шаги.

Я замерла. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. Я не слышала, как открылась дверь. Не слышала щелчка замка. Но ключи были только у меня и у него. И он взял свои ключи в тот вторник, когда ушёл.

Я обернулась.

Он стоял в дверях, ведущих на балкон — в той самой одежде странного покроя, которая слегка мерцала в лунном свете. Уставший. Почти обессиленный. Но глаза... глаза горели — тем самым огнём, который я запомнила и который столько раз пыталась воскресить в памяти.

— Я нашёл то, что искал, — сказал он. Голос был чуть хриплым, будто он долго молчал. Он помедлил, глядя на меня так, будто запоминал каждую чёрточку моего лица. — Это ты, Астра.

Я не бросилась к нему. Я не закричала. Я не заплакала. Я просто стояла и смотрела. В руке я всё ещё сжимала конверт с его письмом — тот самый, с золотыми застёжками, который перечитывала сотни раз. Мои пальцы дрожали.

— Я же обещал,  — он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени. — И я вернулся.

Он протянул руку.

— Танцуй со мной.

И я взяла его за руку. Его ладонь была тёплой. Такой же тёплой, как раньше. И так же чуть шершавой — ладонь человека, который много работает руками. Я чувствовала её — и наконец-то поверила. Он настоящий. Он здесь. Он вернулся.

Мы танцевали под звёздами, и слёзы текли по моим щекам. Но это были другие слёзы. Не те, которыми я плакала, читая письмо. Не те, которыми я плакала в подушку бессонными ночами. Это были слёзы облегчения. Слёзы возвращения. Слёзы «наконец-то».

Конверт выпал из моей руки и остался лежать на полу балкона. Я даже не заметила когда. Потому что теперь он был не нужен.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я знаю, — ответила я. — Я всегда знала.

И мы целовались под луной, которая сияла ярче всех лун, которые я когда-либо видела. И мир снова стал целым. И я снова стала собой.