Затянувшаяся ревизия

В спектакле принимают участие:
осел черный,
Платон Исакович Лордкипанидзе (хозяин осла, поп небольшого прихода, состоящего из 3-х деревень),
Фамус Гурамович Чмобия (завсклад колхоза, чрезвычайно толстый человек),
Нахулия Идрисовна Циклаури (жена Платона Исаковича, недовольная, маленькая старушка. Ходит, прихрамывая).
События происходили осенью 1978 года в деревне Земо-Ан-ти Ка-ского уезда Грузинской ССР.

Часть I
В углу полутемного колхозного склада с низкими потолками, покрытыми старой паутиной, гнездами ласточек и мышей, сидел за столом пожилой толстый завсклад в потертых очках, и лихо стучал деревянные счеты, выпучив своё жирное брюхо так далеко, что его крайняя толстокожая часть, укутанная в белую шелковую рубаху, лежала тоже на краю низкого стола, рядом с документами. Стараясь сводить расход с приходом, Фамус Гурамович Чмобия уже третий день издавал громкие хлопки счетных костяшек, что они были слышны и во дворе, за воротами. Но никак все эти числа не сходились, сколько бы Фамус не стучал своими пухлыми пальцами. Фамус Гурамович был чересчур толст, и вдобавок болел хроническим бронхитом. Поэтому, сидя за столом в полутемном складе, он временами, как во сне храпел и сопел. Он сам настолько привык к этому собственному храпу и сопению, что он уже давно не замечал эту свою особенность, из-за которой посторонние боялись близко к нему подходить. Весь его вид за столом со всем этим храпом напоминало огромного борова, который спит в своем логове, и которому снятся извержения вулканов, происходившие миллионы лет тому назад. Временами, обычно к восходу первых солнечных лучей, Фамус Гурамович отодвигал деревянные счеты и вытаскивал толстую подшивку расходных накладных, счет-фактур и всяких расписок, исписанных самым разным образом и почерком. Делалось это для того, чтобы поискать ошибку несходства бухгалтерского баланса в бумагах (документах). Как раз в тот момент, когда в глазах Фамуса Гурамовича начало уже мутнеть, и он подумывал: «Пора эту нелепицу закончить… Скоро ревизия…», за воротами склада закричал осёл: «и-а-а… и-а-а… и-а-а…». Плюнув громко в сторону, Фамус Гурамович, швырнул толстую подшивку в дальний ящик, и лёг лицом на стол, подложив руки: «Ты еще откуда взялся… Проклятая скотина!.. Я тебе устрою, только покажись… Я устрою и твоему хозяину… Подожди, морда длинноухая!», - говорил вслух Фамус Гурамович, угрожая ослу, и в отчаянии думая, почему не сходится его бухгалтерский отчёт… И именно в этот момент он услышал у ворот громкое приветствие: «Гамарчоба, Фамус Гурамович!» (здравствуйте по-грузински). Фамус Гурамович заметил, что у ворот склада кто-то большой и высокий в широких штанах «Галифе» и в фуражке «Аеэродром» привязывает черного осла. Привязав его кое-как, мужик направился вглубь полутемного склада к тому месту, где всегда заседал Фамус Гурамович. Это был Платон Исакович Лордкипанидзе, высокий и худощавый мужик лет 60-ти, который вместе со своей женой Нахулией Идрисовной Циклаури жил на самом краю аула, и содержал домашнюю живность: 7 гусей, несколько поросят и 7 коз мегрельской породы. Гуси и поросята Платона и Нахулии всегда находились во дворе или в сарае, а вот козы доставляли им много хлопот, и из-за них в доме часто возникали скандалы. К тому же у них был черный осел, который помогал им, таская на себе самые разные грузы. Иногда на осле ездил и сам Платон Исакович, когда дорога была особенно тяжелая.
- Не окажешь ли милость, Фамус Гурамович, дорогой?, - обратился Платон Исакович. Видишь ли, я вот работал два месяца на виноградниках, и должен был получить зерно за это. Хотя бы один мешок ячменя пока, Фамос Гурамович. С Нахулией задумали мы толокно смолоть на мельнице, и очередь заняли там. Без толокна нам со старушкой никак на нельзя… Ей богу, Фамус Гурамович. Будем Вам век благодарны.
Фамус Гурамович без особой радости ответил ему: - Это же нужно найти, сколько вам причитается за вашу работу… А для этого нужно рыться в документах. Давайте, приходите через две недели. Тогда только я смогу найти, сколько вам причитается зерна.
- Фамус Гурамович, добрый вы человек, сделайте милость, дайте сегодня хоть мешок ячменя… Мы хоть на мельнице смелем его, и нам уже будет, что ест, - снова обратился Платон Исакович.
- Нет, без документов и подтверждений, я ничего не могу Вам отпускать. Идите домой…, -ответил ему Фамус Гурамович.
Платон Исакович постоял некоторое время, походил туда-сюда, и склонившись над столом, спросил почти шепотом: - А скажите, когда у Вас день рождения, Фамус Гурамович…
- Оно прошло уже два месяца как… Зачем тебе это нужно?, - спросил Фамус удивленно.
- Да пускай два месяца, и три месяца пускай… Ты же не отмечал его… С друзьями не сидел… Вино не пил…, - сказал Платон Исакович.
- И что теперь?
- Да вот что, Фамус, ты наш покровитель… Давайте мы сегодня отметим твой день рождения… Как-с тебе, дело? Идет-с?, - спросил Платон Исакович, и не дожидаясь ответа Фамуса Гурамовича, продолжил: - Я схожу домой, возьму сала, колбасу, овечьего сыра и немного вина своего… Сказав это, и не дослушав, что ответит Фамус, Платон Исакович пошёл домой за вином и закуской, оставив осла на привязи у ворот склада. Пока хозяин Платон Исакович отсутствовал, голодный осел, отвязался (или его кто-то проходящий намеренно отвязал), и незаметно зайдя в противоположный конец склада, разорвав зубами мешок, лакомился колхозным кукурузным зерном.

Часть 2
Через час на столе завсклада уже была большая бутыль вина, большой кусок сала, два больших рулона хевсурской колбасы, полкруга тушетского овечьего сыра и бутыль свежей сыворотки (Платон Исакович любил запивать молочную сыворотку между распитием вина, и верил, что так она действует благотворно на тело). Разлив вино себе и Фамусу Гурамовичу, Платон аккуратно разрезал сначала сало, затем сыр и колбасу, и предложил тост Фамусу в честь своего дня рождения, и в честь их встречи.
«На горе стоял козел…», - начал Фамус Гурамович. «По небу летел орел, увидел козла, схватил его и полетел дальше. На земле стоял охотник, увидел орла и выстрелил. Орел камнем упал на траву, а козел полетел дальше! Так выпьем за то, чтобы у нас орлов не убивали, а козлы не летали». Выпивая вино, Фамус большей частью налегал на сало. Он резал тонкие ломтики сала так изящно, будто художник водил кистью по полотну, раз за разом макая её в чашку с краской, добавлял чуть-чуть соли, и с ржаным хлебом кушал медленно и не спеша. Платон же любил хевсурскую колбасу и овечий сыр, и кушая их, обязательно рассказывал что-то трогательное про хевсуров или тушинов. И при этом, если он сочинял положительный рассказ или байку про хевсуров, то обязательно про тушинов говорил что-то уродливое и неважное. Иногда, перепутав, он говорил противоположное про тех и про других. «Хевсуры, так тебе, сушат колбасу, дай боже… И на солнце перевернут, и травы добавят, и мух отгоняют целый день от колбасы… А вот эти, тушины, так они сыр делают из молока овец… Ты видел, как они доят овец? Эта жуткая картина… Тебе лучше не смотреть ее, ибо ты никогда не возьмешь в рот не только овечьего сыра, но и вообще любого сыра. И при этом умудряются добавлять туда коровьего молока… Да, коровьего… На это способны только тушины…». Иной раз всё обстояло наоборот у Платона Исаковича: «Ты видел из чего готовят колбасу хевсуры? Не видел, значит… Так там всё… Там тебе и жир, и потроха, и всякая шелуха, и всё это они толкают в неочищенные (немытые) кишки коров и баранов, пахнущие самым тяжелым ароматом кишечного содержимого. И знаешь, что они говорят? Уверяют, что, мол, содержимое кишок животных в купе с травами и мясом и есть самая вкусная колбаса, и что никакого вреда от этого нет, а только польза».  «А тушины молодцы…», - говорил он, сделав паузу, откусывал большой кусок сыра, и сквозь чмоканье выдавал, протягивая руку за чашкой вина: «Сыр их тебе, так это сыр, как сыр… В прошлом году поп Кахетинского уезда Лаврентий Саакашвили только и ел сырь тушинов…». (Иногда он путал их с мегрелами, и всю хвалу за овечий сыр адресовал им). Прошло так часа четыре. Бутыль вина была испита до дна, сало, колбаса и сыр тоже были съедены. Платон Исакович хорошо опьянел, и просился сходить еще за вином. Но Фамус Гурамович был «закаленный пьяница», и не терял рассудка. Он сказал: «Нет, никуда ты не пойдешь… Отвяжи своего осла и потихоньку иди домой…».
- Господи, Фамус Гурамович, Вы наш благодетель, Нахулия Идрисовна, меня убьет… Домой не пустит… Если я без мешка ячменя приду домой, - говорит Платон, прося у Фамуса отпустить один мешок ячменя прямо сейчас. (Опьянев, Платон Исакович начал обращаться к Фамусу Гурамовичу на «Вы», но опомнившись, снова начинал на «Ты»… Но однако, вспомнив, что во что бы то ни стало, нужен мешок зерна, опять начинал «Вы»).
Фамус отвечает:
- Ладно… Бери один мешок. Помелите себе ячменя на толокно. Сам погрузишь… Я не буду грузить… У меня радикулит и мне нельзя…
- Фамус Гурамович, свет Вы наш и спаситель, да как же тебя отблагодарить… Видит бог, как я хочу Вас отблагодарит, и да даст он мне возможность отблагодарить Вас непременно в ближайшее время. – говорит Платон. – А мешок я сам погружу… Да это же щепка легче легкого для меня… Да и для тебя тоже… Сейчас погрузим, родной…
- Иди, иди грузи мешок…, - отвечает Фамус, отгоняя собравшихся к столу мух.
И Платон медленно идет к ослу, около которого за это время образовалась куча ослиного навоза… Животное ведь.... Сначала он долго отвязывал осла от ворот, потом подойдя к мешкам ячменя внутри склада, попытался в одиночку поднять мешок зерна на спину осла… Но никак он не мог это сделать по той причине, что каждый раз осел отодвигался в сторону, и Платон с мешком падали на землю. Наконец, он схватил мешок крепче и поднял повыше, чтобы поставить его на спину осла. Фамус Гурамович, наблюдавший за ним, даже крикнул ему из дальнего угла склада: «Ты возьми крепче в середине обеими руками… И представь себе, что ты женщину вот так поднимаешь… Представь себе, что ты свою Дульсинею – Нахулию Идрисовну спасаешь от врагов… Понимаешь! Тогда ты поднимешь мешок ячменя…». Увы, осел, как ни в чем ни было, снова отошел боком, и мешок ячменя упал вместе с Платоном Исаковичем, подмяв под себя его правую руку, которую он долго не мог вытащить из-под мешка. Фактически осел и не виноват был, так как он не умышленно отодвигался… Его невольно толкал Платон Исакович вместе с мешком зерна, когда пытался протащить его по бокам осла вверх. Устав и обессилев, Платон Исакович обратился к Фамусу Гурамовичу: - Один раз, дорогой Фамус, давай поднимем вместе… И все, я сам далее укреплю и довезу до дома.
Фамус, нехотя идет к выходу склада, чтобы помочь поднять мешок Платону на осла. Однако, через некоторое время, шатающийся от пьянства Платон Исакович, крикнул, что мешок свалился на другой бок и упал на землю, пока он искал веревку для его обвязывания и укрепления. – Ну ищи веревку сначала, а потом поднимем мешок, - сказал Фамус Гурамович. Но случилось неожиданное новое бедствие: пока Платон Исакович искал веревку по углам старого полутемного склада, а Фамус убирал со стола остатки закуски и посуду от вина, отгоняя мух, голодный осёл зубами разорвал мешок ячменя, лежащий на полу, пытаясь добраться до зерна. Через некоторое время оба пьяных, и Фамус Гурамович, и Платон Исакович стояли над разорванным мешком ячменя, и думали, как закрыть дыру в мешке. И Платон Исакович сказал: «Нужно затолкать туда букет соломы… И всё. Доберется до дома». Так и сделали. И два обессилевших и пьяных мужика, один из которых очень толстый, снова принялись поднимать мешок ячменя на осла. На этот раз они предусмотрели все, на что были способны их пьяные умы. Благополучно подняв мешок на спину осла, Платон Исакович нагнулся вниз под ноги осла, чтобы перетянуть обвязывающую веревку, поручив Фамусу Гурамовичу подержать мешок и осла. Однако, ни с того, ни с сего в носу Фамуса Гурамовича вдруг зачесало, и он неожиданно и громко чихнул… Этого было достаточно, чтобы осёл шевельнулся от испуга и мешок снова свалился на бок.

Часть 3
На улице уже вечерело. Последний свет солнца уже скрывался за высокими горами Кавказа.
Мыши, до этого наблюдавшие за пьянкой попа и завсклада из своих темных щелей, пришли на стол Фамуса и начали грызть остатки колбасы и овечьего сыра… Мыши понимали, когда наступает безопасный момент для них, и они знали, что в конце концов, поп и завсклад опьянеют, и им не будет дела до них. Они это помнили из прошлого. Завсклад даже утешал и хвалил мышей в пьяном состоянии, и бывал чрезвычайно щедр к ним: «Горемыки вы мои… Что бы я делал без вас… Вы также, как и я ревизором, гонимы отовсюду…. А что вы плохого сделали для кого, чтобы вас так ненавидеть… Вы же благодетели человеческие…».
Возившиеся всё время внутри большого склада Фамус Гурамович и Платон Исакович не заметили, как приближались сумерки и над вершинами деревни собирались тучи. Уже за стеной отдаленно начал греметь гром и из проёма ворот было видно, как вдали мерцали отблески молний. Почувствовавший, что скоро будет дождь, Фамус Гурамович сказал Платону Исаковичу: «Иди домой, Платон… Дождь будет скоро… Потом пьяный ты не сможешь добраться до дома… Нахулия Идрисовна будет переживать. Да и осёл может упасть по мокрому склону и вовсе скатиться с горы». Не успел он договорить, это, как полил дождь. «Ну всё!», - сказал Фамус Гурамович. «Теперь оставайся ночевать…». Платон Исакович, хоть и был пьян, но ещё соображал. «Подожду пока дождь закончится и пойду домой…», - думал он, привязывая осла к столбу в углу, и неровно шагая вглубь колхозного склада. Шум дождя всё усиливался. Ветер как будто с неба разбрасывал полосы дождя и бил ими по склонам, по деревьям, по домам, по складу, как кнутом. Сквозь шум воды и ветра временами вырывался глухой, кряхтящийся далёкий гром, звуки которого напоминали таскание толстых бревен по камням «Гррр… Гррр…». 
Фамус Гурамович с трудом чистил скорлупу с вареного яйца, пытаясь поддеть её своими грубыми пальцами. Когда скорлупа отламывалась вместе с толстым слоем яичного белка, Фамус Гурамович хмурил брови, будто уронил что-то важное безвозвратно.  Так как, он редко приходил домой на обед, то его жена утром всегда клала ему в сумку 5-6 вареных яиц и кусок копченого сала. «Дождь не скоро закончится… Он еще будет лить… Кушай…», - сказал Фамус Гурамович Платону Исаковичу, медленно отрезая кусочки сала и репчатого лука. «Ничто так ни благотворно для души и тела после выпитого вина, как копченое сало и репчатый лук… И под шум дождя…» - думал Платон Исакович, кушая сало и лук. Мысли его уносились то в далёкое прошлое, то домой к Нахулии Идрисовне, то к ослу и мешку ячменя… Временами ему казалось, что шум дождя, это шум его душевной радости и блаженства. Он вспомнил, как он работал когда-то киномехаником в сельском клубе, как влюбился в дочку сапожника Мамдало… И ему очень захотелось рассказать Фамусу Гурамовичу о том, как она ударила его по голове чугунной сковородой, когда он, влюбившись, пошёл к ним домой и предложил ей выйти за него замуж. «Какой я был тупой молодой человек… Это был какой-то позор… Нет, не буду я рассказывать об этом… Ведь я «духовное лицо», в конце концов… И что он обо мне подумает…», - думал он. Думая так, Платон Исакович неожиданно заснул. Глядя на него, Фамус Гурамович тоже задремал. Ему всё время мерещился ревизор… В какой-то момент от звука грома, который прозвучал, как оглушительный, раскатистый рев, оба одновременно вздрогнули. Но сообразив, что это всего лишь гром, снова заснули.