Астра и Лиор. 4 глава

Глава 4. Возвращение в храм

Мы спускались с горы молча.

Ночь была ясной, почти неприлично красивой — звёзды висели над головой, как гроздья винограда, и луна заливала тропу серебром. В любой другой вечер я бы остановилась, замерла, вдохнула этот горный воздух полной грудью и сказала что-нибудь глупое, вроде «посмотри, как красиво». Но не в этот раз.

В этот раз внутри у меня всё дрожало.

Я держала Лиора за руку — точнее, не держала, а вцепилась в его ладонь, как в спасательный круг. Он не говорил ни слова. Только иногда сжимал мои пальцы в ответ — коротко, почти судорожно. Я чувствовала его напряжение кожей. Оно было горячим, как жар от печи, и таким же невидимым.

Мы спустились к подножию горы, где разбили лагерь на ночь — небольшой костёр, палатка, два спальных мешка, старая сосна, под которой мы лежали и смотрели на огонь. Но в ту ночь огонь не радовал. Он трещал, бросал искры в темноту, и каждая искра казалась мне вопросом, на который у меня не было ответа.

Я не могла уснуть.

Лежала в спальнике и прокручивала в голове каждое слово Хранительницы. «Твой народ в опасности». «Ты — наследник». «Ты перестанешь быть собой».

Я повернулась на бок и посмотрела на Лиора. Он не спал. Его глаза были открыты. В них отражались звёзды — но не тем живым огнём, который я так любила. Они были тусклыми, далёкими, как будто он уже начал уходить — ещё находясь здесь, рядом со мной.

— Лиор, — позвала я тихо.

— Ммм?

— Ты не спишь.

— Не сплю.

— О чём думаешь?

Он помолчал, потом повернулся ко мне. Его лицо казалось вырезанным из меди — все скулы, все тени стали резче.

— О том, что я не имел права тебя обманывать.

— Ты не обманывал.

— Я не рассказывал. Это то же самое.

— Ты не рассказывал, потому что боялся. Это другое.

— Это трусость.

Я села, запахнув спальник вокруг плеч. Ночной воздух был холодным, и от земли тянуло сыростью. Где-то далеко ухнула сова — одиноко, протяжно.

— Ты не трус, — сказала я. — Трус бы просто ушёл. Не попрощавшись. А ты оставил письмо. С бабочками. Это самое... — я запнулась, подбирая слово, — ...самое невероятное, что кто-либо делал для меня.

Он слабо улыбнулся:

— Это старая магия моего народа. Мы называем её «последний привет». Её используют, когда уходят надолго. Или навсегда.

— Навсегда?

— Я не знал, вернусь ли. Поэтому и оставил.

Я почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Не от обиды — от осознания. Он действительно не знал. Он прощался — по-настоящему, с бабочками и запахом ванили, которые должны были стать мне утешением на всю оставшуюся жизнь. А я — я ждала, как дура, смотрела на звёзды и верила, что всё будет хорошо.

— Лиор, — сказала я. — Давай поговорим честно. Без этой твоей магии, без красивых слов. Что будет, если ты не вернёшься? Конкретно. Что случится с твоим народом?

Он сел рядом, обхватив колени руками. Плечи его были напряжены. Я видела, как под тонкой тканью рубашки проступают мышцы — тугие, закаменевшие.

— Мой мир умирает, Астра. Медленно. Он не взорвётся, как звезда в ваших фильмах. Он просто... гаснет. С каждым годом там всё меньше света. Всё меньше жизни. Мой народ — нас и так немного — теряет силу. Многие не могут иметь детей, другие — уходить далеко от дома. Мы — как свеча, которая догорает. Если я не вернусь... — он замолчал, подбирая слова. — Я не просто наследник. Я — ключ. Во мне заложена энергия, которая может перезапустить всё. Не спрашивай, как это работает. Я сам не до конца понимаю. Знаю только, что если меня не будет там — мой мир умрёт.

Я молчала. Потому что сказать было нечего. Потому что любые слова — «я тебя понимаю», «мы справимся», «всё будет хорошо» — были бы сейчас ложью. Я не понимала. Я не знала, справимся ли мы. Я не верила, что всё будет хорошо.

— Я не могу быть причиной твоих страданий, — сказала я наконец.

— Ты не причина.

— Нет, послушай. Я сидела на балконе три месяца. Я ждала. Я перечитывала твоё письмо, пока бумага не истончилась на сгибах. Я знаю, что такое ждать. Но я не знаю, что такое — знать, что твой народ умирает, а ты здесь, со мной, и ничего не делаешь. Это будет разъедать тебя изнутри. Ты возненавидишь себя. А потом — возненавидишь меня.

— Я никогда...

— Ты не знаешь, — перебила я. — Ты не знаешь, каким ты станешь через год, через два, через десять лет такой жизни. Я не хочу, чтобы ты стал таким. Я не хочу, чтобы ты потерял себя. Даже ради меня. Даже ради нас.

Он смотрел на меня — и в его глазах снова загорелся огонь. Не тот, тусклый и далёкий. Настоящий. Живой.

— Я люблю тебя, — сказал он. — За это. За то, что ты готова отпустить меня. Даже зная, что можешь потерять.

— Я не отпускаю, — ответила я. — Я просто не держу. Это разные вещи.

Мы просидели у костра до рассвета.

Говорили — не о судьбах миров, не о долге и наследстве. О простом. О моём детстве, о его первых путешествиях, о том, какие фрукты он любит (персики), какие книги я читаю (старые, с запахом пыли). Смеялись — тихо, осторожно, но искренне. Вспоминали наш танец на балконе. Вспоминали дождь, под который мы однажды попали, возвращаясь из лавки. Как промокли до нитки, как бежали по лужам, как я поскользнулась и он подхватил меня, и мы стояли под фонарём, мокрые, счастливые, и целовались, пока мимо не проехала машина и не обдала нас грязью.

— Самый нелепый поцелуй в моей жизни, — сказала я.

— Самый лучший, — ответил он.

Когда небо на востоке начало сереть, я взяла его за руку и сказала:

— Давай вернёмся в храм.

— Зачем?

— Я хочу поговорить с ней. С Хранительницей. Я хочу спросить ещё раз.

— Она сказала всё, что могла.

— Она сказала то, что должна была сказать. Это не одно и то же. Может быть, есть что-то ещё. Может быть, она просто проверяет нас. Может быть...

— Может быть, ты просто не хочешь принимать реальность?

Я посмотрела ему прямо в глаза:

— Я отказываюсь принимать реальность, в которой мы проиграли. Если для этого нужно подняться в этот храм сто раз — я поднимусь сто раз. Если нужно тысячу — тысячу. Ты со мной?

Он помолчал. Потом взял мою руку и поцеловал в запястье — туда, где бился пульс. Губы у него были тёплыми, и от этого прикосновения по телу пробежала знакомая дрожь.

— С тобой, — сказал он. — Всегда.

---

Когда мы снова вошли в зал храма, воздух был другим.

Не тем прохладным и торжественным, как в первый раз. Он был густым, почти осязаемым. Как будто храм ждал нас. Как будто он знал, что мы вернёмся.

Хранительница стояла у алтаря. Та же тёмная фигура, те же глаза-колодцы. Но теперь в них мне почудилось что-то новое. Не угроза. Не предостережение. Скорее — любопытство. Как у кошки, которая смотрит на мышь и решает: съесть сейчас или подождать, пока та сделает что-нибудь интересное.

— Вы вернулись, — произнесла она.

— Вернулись, — подтвердила я.

— Я же сказала: слушайте свои сердца.

— Мы послушали. Сердца ничего не решили. Одно хочет остаться, другое — уйти. И оба разрываются.

— Это и есть любовь.

— Нет, — сказала я твёрдо. — Любовь — это не разрываться. Любовь — это находить выход, когда выхода нет. Вы говорите, что выбор за нами. Но вы дали нам только два варианта: либо он теряет себя, либо мы теряем друг друга. Это не выбор. Это шантаж.

Хранительница наклонила голову. На её губах мелькнула тень улыбки.

— Ты смелая, Астра. Мне это нравится. И ты права. Я не сказала вам всего сразу — потому что третий путь требует такой смелости, на которую решаются немногие. Я ждала, догадаетесь ли вы спросить.

— Мне не нужно вам нравиться. Мне нужно знать правду. Полную. Не «вы потеряете друг друга». А — почему? Почему нельзя иначе? Почему нельзя соединить миры? Почему он должен быть либо там, либо здесь? Кто это решил?

Молчание. Долгое. Такое долгое, что я услышала, как где-то в глубине храма капает вода — мерно, ритмично, как метроном.

— Никто не задавал мне этот вопрос, — произнесла она наконец. — За всё время. За тысячи лет.

— Так я задаю. Сейчас.

Она смотрела на меня — и я выдержала её взгляд. Не знаю, откуда во мне взялась эта смелость. Может, от бессонной ночи. Может, от того, что я слишком устала бояться. Может, от того, что Лиор стоял рядом, и я чувствовала его плечо — горячее, надёжное, живое.

— Истина о любви, — сказала Хранительница, — заключается в том, что она может принимать разные формы. Иногда любовь требует жертвы. Иногда — силы духа. Но главное — это ваша связь. Если ваши души действительно едины, вы найдёте способ быть вместе. Не здесь и не там. Где-то ещё.

— Где?

— Этого я не могу тебе сказать. Не потому что не хочу. Потому что не знаю. Вы сами должны найти этот путь. Или создать его.

— Создать?

— Любовь — это творческая сила, Астра. Ты же сама это знаешь. Ты создаёшь картины. Ты создаёшь стихи. Почему ты не можешь создать мир?

Я замолчала. Потому что до меня начало доходить.

— Вы хотите сказать... мы можем создать свой мир? Сами?

— Я хочу сказать, — ответила она, — что звёзды всегда укажут вам путь. Но идти по нему придётся самим.

Она начала отступать в тень. На прощание — короткий взгляд на Лиора, потом на меня.

— Ты задала правильный вопрос, Астра. Редко кто задаёт правильные вопросы. Запомни это.

Тень сомкнулась. Мы остались вдвоём. В огромном пустом зале, среди фресок, которые изображали любовь всех времён и народов. Я повернулась к Лиору и впервые за всё это время увидела в его глазах не страх. Надежду.

— Создать свой мир, — прошептала я. — Ты можешь?

— Я не знаю, — ответил он. — Но я знаю того, кто может.

— Кого?

— Есть один странник. Мы встретили его по дороге сюда — помнишь, старик с посохом? Он искал источник вечной молодости. Но на самом деле он не это ищет. Он — картограф миров. Он знает, как создавать пространства. Если кто-то и может нам помочь — то только он.

Я обняла Лиора. Крепко, насколько могла.

— Тогда мы найдём его, — сказала я. — Или создадим мир сами. Без него. Без Хранительницы. Без всех.

Он обнял меня в ответ — и я почувствовала, как его тело расслабляется. Как напряжение, которое копилось в нём все эти дни, начинает уходить.

— Я люблю тебя, — прошептал он.

— Я знаю, — ответила я. — И я тебя. И мы справимся.

Ночью, когда мы вышли из храма, звёзды сияли ярче обычного. И впервые за долгое время я смотрела на них не с вопросом. С ответом.