Апории Зенона из Твери

Апория о всеобщем благе

Что есть благо?
Если скажут: это такое устройство мира, при котором каждому хорошо, — я соглашусь лишь на мгновение.
Потому что тут же возникает затруднение: каждому ли может быть хорошо одновременно?

Один народ строит покой на чужой покорности.
Один человек покупает удобство ценой невидимого труда других.
Одно существо живёт потому, что другое вытеснено, забыто или переработано в ресурс.
И если благополучие одного вписано в убыль другого, то благо оказывается не кругом, в который вошли все, а фигурой, начерченной поверх чьего-то отсутствия.

Тогда возможны лишь два ответа.
Либо благо должно быть всеобщим — и потому почти недостижимо.
Либо оно достижимо — но тогда оно всегда чьё-то, а не общее.
Но если благо не общее, то почему оно называется благом, а не просто удачей победителя?

Так человек грядущего века будет строить самые совершенные системы справедливости и всё же не сможет ответить, не включено ли в их фундамент чьё-то молчаливо вынесенное страдание.
 А если понятие "благо" относится не к отдельным частям системы, а лишь  к ней во всей совокупности?
 Как в какой-либо экосистеме, скажем "Лес".
 Нам кажется отсутствие в нем благо, если  волк съедает олененка.
Но если бы в этой экосистеме не было "волка", то "оленей" расплодилось бы столько, что их количество подорвала репродуктивные способности растений, которые составляют их рацион питания. И выжившие со слабым иммунитетом особи стали бы источником  распространения различных вирусных болезней, которые бы смогли уничтожить популяцию оленей на семьдесят и более процентов...
Тогда "благо"  это то, что продлевает  существование мира в целом, а не отдельные его части...
Сможет ли общество, где выдвинут приоритет на индивидуализм, достичь такое благо?


Апория о сострадании

В будущем, которого ещё нет, люди, вероятно, научатся измерять почти всё: скорость мысли, глубину памяти, цену внимания, вес эмоции в химических единицах.
Но скажите: можно ли будет измерить сострадание?

Если страдание другого я переживаю как своё, то я нравственно пробуждён.
Но если я переживаю страдание всех как своё, я уже не смогу жить: меня разорвёт всеобщая боль.
Если же я не переживаю его вовсе, я спокоен — но уже, кажется, не человек в полном смысле.

Выходит странность.
Чтобы быть добрым, надо быть открытым чужой боли.
Но если открыться ей по-настоящему, жить станет невыносимо.
А если закрыться, жить можно, но добро в тебе уснёт.

Значит, грядущий человек будет искать меру сострадания, которая позволяла бы не окаменеть и не погибнуть.
Но если сострадание имеет меру, не превращается ли оно уже в расчёт?
И если добро требует дозировки, то добро ли это ещё, или только хорошо организованная форма самосохранения


Апория о свободе выбора

Люди будущего, быть может, избавятся от грубого принуждения.
Им не будут приказывать.
Им будут предлагать.
Не будут ломать волю.
Будут мягко направлять её туда, куда нужно.

И тогда каждый скажет: я сам выбрал.
Но если мой выбор заранее предсказан, просчитан и незаметно подготовлен средой, привычкой, алгоритмом, страхом одиночества и жаждой одобрения, то в каком месте он мой?

Если свобода — это возможность выбирать, то мало ли у нас вариантов?
Но если все варианты уже устроены так, чтобы я захотел нужного, то моя свобода похожа на прогулку внутри очень просторной клетки.

Тогда возникнет вопрос не о том, есть ли у человека выбор, а о том, принадлежит ли ему желание, из которого этот выбор вырастает.
И если даже желание произведено не мной, а культурой, рынком, властью, памятью рода и машиной предсказания, то кто именно свободен во мне


Апория о близости

Скажут: будущее соединит людей.
Расстояния исчезнут.
Голос будет доходить мгновенно.
Лицо будет доступно в любой час.
Одиночество будет побеждено связью.

Но чем легче доступ друг к другу, тем труднее, быть может, станет встреча.
Потому что близость — не в том, чтобы можно было написать,
а в том, чтобы было что открыть.
Не в том, чтобы видеть лицо,
а в том, чтобы быть увиденным без защиты.

Если человек всё время на связи, то остаётся ли у него внутреннее пространство, из которого может возникнуть подлинное слово?
А если такого пространства не остаётся, то не превратится ли общение в бесконечный обмен знаками без встречи?

Тогда люди будущего будут окружены голосами и всё же останутся неуслышанными.
Они будут непрерывно присутствовать друг для друга и одновременно отсутствовать.
И чем совершеннее станет связь, тем загадочнее станет вопрос: почему при полной доступности другого он по-прежнему недостижим


Апория о памяти и прощении

В будущем, возможно, ничто не будет забыто.
Каждое слово сохранится.
Каждая ошибка останется доступной.
Каждый поступок будет поднят из прошлого одним движением руки.

Это покажется торжеством истины.
Но правда ли человек может жить там, где забвение уничтожено?
Потому что память без остатка справедлива к факту, но может быть беспощадна к становлению.
Если мне навсегда предъявлено то, кем я был, то где место для того, кем я стал?

Если прошлое неотменимо и всегда активно, то прощение становится подозрительным: оно будто бы против истины.
Но если прощения нет, то и изменение человека теряет смысл, ведь его прежняя вина никогда не перестаёт быть его настоящим.

Значит, люди грядущего века окажутся между двумя жесткими институциями:
между ложью забвения и тиранией абсолютной памяти.
И тогда самым трудным станет не сохранить прошлое, а оставить в мире место, где человек всё ещё может быть больше суммы своих зафиксированных следов