Матвей Бибиков. Праздник в Чербаро

Матвей Павлович БИБИКОВ (1812 - 1856)

ПРАЗДНИК В ЧЕРБАРО

ПРОДОЛЖЕНИЕ СТАТЬИ: ПОНТЕ-МОЛО

(Посвящается Н.А. Рамазанову)


Oh! mia gioventu....
Rafaella di Silvio Pellico.


Президент общества Понте-Молистов обязан также заботиться о празднике в Чербаро.
Этот праздник-маскарад задают себе художники каждое первое мая н.с., в нескольких верстах от Рима, в огромной каменоломне Чербаро.
Как женщины, так и итальянские артисты, не могут быть членами общества; но на этот раз для них делается исключение, и все желающие могут участвовать в празднике. Зато уж и праздник!
Еще в апреле все начинают хлопотать о костюмах. Все верховые лошади у англичан, на Пиацца ди-Спаниа, и все ослы на милю кругом города, заранее разобраны к этому торжественному дню. Портные, костюмеры, шляпочники, башмачники, сапожники закиданы работой, — и за ужином в траттории дель-Лепре, куда сбираются артисты, художество хотя и овладевает по-прежнему разговором, но уже незаметно уступает иногда место прениям о приготовлениях к Чербаро-фест. Впрочем, и то надо сказать, что на этот праздник все смотрят как на предмет, достойный вполне серьёзного внимания художника.
За неделю до первого мая начинаются ежедневные утренние заседания Понте-Молистов, на которых обсуживается и окончательно устраивается церемониал праздника; назначаются сборные места, привалы, и проч.; выбираются generalissimo, generali, т.е. предводители конницы и пехоты, — и так как всё в Чербаро-фест делается самими художниками, то из среды их выбираются также и повара, и разносчики кушанья и вин: camerieri и Ганимеды.
Римская полиция не бывает на этом празднике и позволяет его только с тем, чтобы все могущие произойти во время его беспорядки президент и общество брали на свою личную ответственность. А так как беспорядок почти неизбежен при всяком большом стечении людей, как бы образованы они ни были, — то общество устраивает свою полицию, т.е. карабиньеров конных и пеших; — и надо видеть, чтобы поверить, как отлично она распоряжается. Костюм карабиньера-художника — есть карикатура на красивый мундир папского карабиньера. Эполеты напр. свиты из соломы, снятой с фиаски орвиетского вина; на голове треугольная шляпа необыкновенной величины и странной формы, а вместо гранаты, на ней две бутылки, вырезанные из золотой бумаги, — и всё прочее в этом роде.
Как уморительно смешон был в этом наряде наш покойный Ставассер!
Красный нос — есть необходимая принадлежность карабиньера-художника, и это не без причины: случалось иногда, что, несмотря на бдительность этих временных полицейских, художники ссорились на празднике (разумеется, только после обеда и всегда за искусство), и дело доходило не до шуток, и если бы настоящий папский солдат вздумал вмешаться в их ссору — то, на другой день, не обошлось бы без беды. А тут, когда их разнять приходит приятель с красным носом и в соломенных эполетах — ссора непременно кончается смехом. Бывают случаи, однако ж, что красным носам, посредством одного красноречия, не удается исполнить своей обязанности; тогда они без церемонии берут двух спорщиков под руки и ведут к президенту, который заставляет их по очереди осушать залпом заветный кубок до тех пор, пока они не обнимутся братски. Это средство признано опытом как наивернейшее к примирению. Кстати о кубке: в него входит ровно бутылка рейнвейна, т.е. пять обыкновенных стаканов. Афиши, выставленные по обыкновению в кафе Греко и Делле-белле-арти, извещают, что всякий, желающий участвовать в празднике, должен внести в кружку общества 5 павлов (два р. с полтиной ас.), если едет на осле, и 3 павла, если идет пешком. Лошадь же, которая на этот день стоите от трех до пяти пиастров, (от 15 до 25 р. ас.), каждый, разумеется, нанимает на свой счет. За эту больше чем умеренную плату, каждый имеет право на завтрак, обед и полдник. Не правда ли, это почти невероятно?
Если я скажу, что из нескольких сот молодых людей большая половина проводит ночь под первое мая без сна — я верно не солгу. Все падроне ди каза (хозяйки домов), их дочери и служанки, давно сбитые с ног хлопотами о костюмах, улеглись в постель еще с утра накануне, чтобы быть свежими во всю эту достопамятную ночь, бегать, куда прикажут, и зашивать, что велят.
А солнце-то первого мая восходит ослепительно-величественно! О вы, которые были на этом празднике, вспомните восход итальянского солнца в первое мая — и вы непременно поблагодарите меня.
Прежде всех встала и готова пехота: ее сборное место на площади базилики Санта Мариа Маджиоре, а до этой площади отовсюду далеко. Конные сбираются позднее за заставой (Porta-Salara); — но, проезжая мимо пеших братий, они останавливаются непременно, чтобы обменяться веселым словом с приятелями и невольно заглядеться на великолепную базилику и египетский обелиск, мимо которых нельзя проехать без восклицания: «Per Baccho! Как всё это хорошо!» К тому же молодые чучары  [1] уже стоят красивыми группами вокруг фонтана, что подле колоны Константина. Как не остановиться, чтобы полюбоваться благородством их стана, строгой чистотой их античных профилей, живописностью поз? А базилика, и обелиск, и фонтан, и чучарки, и всё, как растопленным золотом, облито первыми лучами восходящего солнца. Какое начало для праздничного дня!
За заставой, у портона траттории, уже стоит отряд конных артистов, и не сходя с седла пьет le coup de matin. Толстый осте (хозяин) красуется в дверях, с колпаком в руке и с улыбкой на устах; несколько молодых эминенток, в живописных костюмах, подносят приезжим орвьэто. Точь-в-точь картинка Вувемана в лицах! Тут же стоит колесница президента, разукрашенная цветами и запряженная парою быков, покрытых красными попонами. Необыкновенной величины рога их (верный признак их чистой римской крови) позолочены и убраны букетами из лент и цветов. Знаменоносцы, фама, герольды и пажи окружают колесницу.
У всякой нации — свое знамя. У англичан, напр., на знамени изображена бутылка с портером и два боксёра. У нас русских, на одном из этих праздников, в котором и я участвовал, было знамя, которое, утвердительно можно сказать, заслужило пальму первенства: русский штоф и итальянская фиаска, переплетенные розами и лавром, с надписью: «Пьян, да умен — два угодья в нем», а с другой стороны перевод по-немецки:
Betrunken und klug dabey,
Sind Tugenden zwei.

Каков перевод?
Около шести часов, весь поезд отправляется по дороге в Чербаро, следующим порядком: впереди generalissimo с адъютантами, generali и часть конного отряда; за ними колесница с президентом, фамой и пажами, окруженная знаменоносцами, потом остальная конница и толпа полунагих ребятишек, которые без устали, кувырком, а иногда колесом, бегут за поездом, до самой развалины башни Торра деи Скиави, где назначен привал, чтобы дождаться пеших товарищей и едущих на ослах. Проводив президента с версту, конница скачет вперед и смешивается на холме, на котором стоит эта величественная развалина. Трубачи и барабанщики бьют сбор, Ганимеды разносят вино, — вот опять картина в роде Бургиньона. А по дороге из Рима, который потонул в утреннем тумане, (только крест на куполе Петра блестит один, как звезда в светлом небе), живописными группами, художники на ослах и пешие приближаются к башне. Каждое новое лицо, отличающееся оригинальностью или верностью костюма, или какой-нибудь смелой выходкой, приветствуют издали рукоплесканиями и восторженными кликами. Как весело! Per Baccho! Как весело!
Когда все собираются у Торра деи Скиави, президент делает смотр войскам: конница и пехота проходит мимо его церемониальным маршем, с распущенными знаменами.
Отдохнув на привале около часу, всё прежним порядком отправляется обедать в каменоломню. Несмотря на раннее утро, по дороге в Чербаро уже несутся коляски с форестьерами (иностранцами). Вся английская колония в Риме считает за непременную обязанность быть на празднике. Чопорная неподвижность этих милых островитян странно поражает вас среди движения разряженной и веселой толпы художников.
А в пещерах Чербаро давно уже работают повара и camerieri: прикатывают огромные каменья на средину — это стол; ставят каменья поменьше и бочонки кругом — это стулья. Так как участвующим в празднике строго запрещено иметь с собой ножи, то все холодные мяса уже нарезаны заранее и подаются без церемонии на кусках хлеба; одни вилки лежат на этом первобытном столе. Для президента приготовлено почетное место, на возвышении, в конце стола — бочка, покрытая сукном и убранная гирляндами из цветов и виноградных листьев.
Мало-помалу, веселые гости начинают сбираться, и около полудня трубы и барабаны возвещают приезд президента, который, предшествуемый знаменами, окруженный трибунами, герольдами и пажами, входит в пещеру и торжественно занимает свое место. Возле него устроены места для дам и для почетных званых гостей. Торвальдсен каждый год участвовал в празднике и садился по правую руку президента.
По знаку generalissimo (он же и главный церемонимейстер) все шумно занимают свои места — и тут уж достается camerieri и Ганимедам. Крики: «Эй! cameriere! хлеба! ветчины! салату! Эй! Ганимед! вина!! живее!» раздаются, как гром, под сводами пещеры, и смешиваются с хохотом и песнями пирующих.
Это собрание костюмированных молодых людей, сидящих в красивых позах около циклопического стола, отряды фантастических карабиньеров, занимающих входы в пещеру, в которых, на светлом, глубоком небе обрисовываются головы моделей, чучар и мальчишек, пришедших поглазеть на праздник — все это, освещенное белым полусветом, как бы продолжительным бенгальским огнём — составляет картину, которая никогда не изглаживается из памяти.
В заключение обеда, состоящего из двух холодных блюд, салата и плодов, начинаются тосты — и уж тут пойдет такая кутерьма, что решительно ничего не разберешь. Я помню, что Торвальдсен несколько раз вставал и принимался держать speech, но оглушительные крики: «Evviva Torwaldsen!» и неистовые рукоплескания беспрестанно прерывали слова его. Великий человек махнул рукой и сел, не докончив своей речи. Да и сказать откровенно, тут уж нам было не до речей.
Около трех часов, generalissimo дает знак рукой, трубы и барабаны возвещают окончание обеда, и все высыпают вон. Тогда начинается увеселение другого рода: в соседней пещере, совершенно тёмной, готовы представления в фантастико-юмористическом роде. Тут являются привидения в разных видах, которые разговаривают с президентом; поют, и очень хорошо поют, но хористы невидимы. И из этого всего выходит что-то в роде мистерии, до смысла которой, после обеда, всегда бывало трудно добраться.
Но этим еще не кончается праздник.
Когда жара начнет понемногу спадать, устраиваются бег и скачки. Для людей, лошадей и ослов приготовлены богатые призы: три великолепные вазы, вылепленные мастерски в помпейском вкусе. Ослик, прибежавший последний к цели, получает приз.
Сотни экипажей с разряженными римлянками и паинами  [2] стоят вокруг пещер. Черноокие красавицы принимают лестное участие в скачке: они одобрительными криками: «Bene! O bravo! O carino!» и проч. поощряют всадников, машут платками и бьют в ладоши.
По окончании скачек и по раздаче призов президентом, при звуках труб, громе барабанов, рукоплесканиях и кликах толпы, пронзительном свисте ребятишек, ржании коней и воплях ослов — весь поезд, уже не в прежнем порядке, а кто как попал, отправляется обратно к Toppe деи Скиави, где назначен последний привал. Многие из конных берут своих пеших братий en croupe — что и прибавляет число смешных эпизодов этого веселого дня.
Вечерний привал не представляет уже картины в роде Бургиньона; но походит более на гравюру Каллота или Гойи; живописность его доходит до фантастических размеров.
От Toppe деи Скиави до заставы конный поезд скачет во весь опор; сам президент оставляет свою колесницу и садится в первую попавшуюся ему коляску — и пора: уже начинает смеркаться, а до Рима неблизко.
Надо заметить, что римская полиция строго взыскала бы с тех, которых увидела бы в костюмах в этот день на улицах Рима. Рано утром она смотрела на это сквозь пальцы; но вечером, когда весь Рим на улице — дело другое, а потому художников ждут в траттории у заставы мальчишки, девчонки, модели с плащами, шинелями, бурнусами и пальто. И тут поезд принимает уморительно-забавный вид: иной при пальто новейшего фасона — сохранил на голове шишак, другой, закутанный плащом, имел на голове блюдо с пастетом вместо шляпы, — это был главный повар — и т.д.
Отдав лошадей хозяевам их и расплатившись с ними на скорую руку — все спешат  тратторию дель-Лепре, чтобы веселым ужином покончить достойно это незабвенно-веселый день. На этот раз позволяется ужинать в костюмах с тем, чтобы по выходе из траттории все опять надели плащи.
И долго, долго потом, и у Лепре, и в Понте-Моло, и в студиях говорят о Чербаро-фест и с наслаждением припоминают все малейшие его подробности....

М. БИБИКОВ

ПРИМЕЧАНИЯ:
 
1. Простолюдинки.
2. Паин – римский щеголь.

(Москвитянин. 1853. Т. 2. № 5 (март). Отд. VIII. Смесь. С. 8–13).

(Подготовка текста и публикация М.А. Бирюковой)