Поцелуи спящей красавицы. Глава 11

Глава 11

Наступил сочельник. Хлопоты, связанные с приготовлением к празднику, постепенно утихли. Снег уже успел подтаять, и снова показались коричневые лужи, застывшие под грубой матовой коркой льда. Главный зал был украшен скромно и сдержанно. Пара длинных лент с горящими лампочками окаймляла арку над входом в здание, а кое-где виднелись еловые ветви, сплетенные в рождественские венки. Подготовка началась еще неделю назад, и все это время почти не смолкали светлые гимны. Отовсюду доносились поющие голоса. Даже в свободное время в спальных корпусах и столовой то и дело раздавалось пение. Любопытно было то, что мужская половина пела куда чаще женской. И всю неделю громкий бас или мягкий баритон тянулись едва ли не из каждой комнаты, распевая радостные песни о рождении Спасителя.
Особенно этому времени радовался Сергей. Наконец-то его заметили. В прошлое воскресенье он солировал в хоре, и на праздничном рождественском служении ему, по всей видимости, снова предстояло петь одному, чему он, конечно, был несказанно рад, хотя по-прежнему смущенно отводил взгляд всякий раз, когда его хвалили. Совсем как мальчишка. Этот сочельник был для него особенно дорог еще и потому, что его вечно недовольный сосед теперь пел вместе с ним по вечерам. Правда, лицо Савелия даже во время самых радостных гимнов оставалось все таким же непоколебимо каменным. Но теперь они пели вместе, и Сергею казалось, что его новый друг стал немного более открытым и разговорчивым. Конечно, во время их общения по большей части все равно говорил Сергей, однако Савелий уже не отворачивался к стене, не хмурился и временами даже мог что-нибудь прокомментировать. Но чаще всего они все-таки пели.
По всей видимости, Савелию действительно полюбились эти церковные песни, возымевшие над ним какое-то тихое, незримое действие. Сергей начал замечать, что во время пения его сосед порой настолько глубоко уходил в слова гимнов, что совершенно забывал о времени и месте. Пел Савелий не слишком хорошо: его грубый низкий голос нередко делал мотив песни мрачноватым или придавал ему звучание строевого марша, но слух это никому особенно не резало. А слышали его теперь постоянно. Савелий, ничуть не стесняясь, мог петь где угодно, и не только рядом с Сергеем. Поначалу это многих приятно удивляло, но, как обычно бывает среди людей, очень скоро это перестали обсуждать, а потом и вовсе замечать. Как перестают замечать шум ветра за окном или шелест дождя в листве, так и басистое пение Савелия во дворе, когда он сгребал смерзшуюся листву или подметал дорожки, постепенно стало частью привычной жизни. Короче говоря, это сделалось вполне обычным явлением.
Но в реабцентре оставалось и то, что, казалось, не менялось никогда, — ежедневные сидения Астрид на ее лавочке. Несомненно, перемены происходили и в ней самой, но, вероятно, они скрывались так глубоко в сердце, что остальным увидеть их было не дано. Хотя был человек, который все же замечал эти едва уловимые изменения. Таня нередко ловила себя на мысли, что Астрид стала чаще улыбаться, а прежнее напряжение в разговоре постепенно ослабевает. Татьяна вообще была единственной, кто так много общался с Астрид. И к тому же единственной, чье присутствие молчунья переносила совершенно спокойно. Прежнее раздражение уже не сквозило ни в ее взгляде, ни в словах.
Таня стала приходить в центр все чаще, чтобы видеть Астрид. Нельзя было сказать, что она постоянно думала о ней как о матери. Обычно они разговаривали просто как хорошие знакомые. После той ночи ни Таня, ни Астрид больше не поднимали тему их кровного родства. И все же Татьяну неудержимо тянуло к ней, хотя объяснить этого она не могла. Она понимала: Астрид для нее — человек совершенно особенный, с которым она продолжала бы общаться, даже если бы они не были связаны кровью. В их разговорах было что-то странное и одновременно притягательное, после чего Татьяна неизменно погружалась в долгие размышления, а внутри нее самой будто начинало медленно разгораться что-то живое, теплое, до сих пор спавшее где-то глубоко под сердцем.
Они говорили о самых разных вещах, и со стороны это могло показаться обычным общением. Астрид, будучи взрослой женщиной, никогда не пыталась поучать Татьяну или наставлять ее. Если же она с чем-то не соглашалась или оставалась чем-то недовольна, то говорила об этом прямо, спокойно приводя свои доводы и аргументы. Но даже в такие моменты в ее голосе не было властности. Хотя редкие нотки возмущения все же иногда могли в нем проскользнуть. Порой Таня замечала, что, увлекшись разговором, Астрид словно начинала раскрываться — как пожухшая от жажды головка тюльпана, на которую вдруг обильно пролился искусственный дождь из старой садовой лейки. В такие минуты она могла оживленно говорить, слегка жестикулировать, улыбаться и даже искренне смеяться. Случалось это нечасто, но всякий раз Татьяне казалось, будто перед ней сидит совсем другой человек.
В утро сочельника после завтрака Астрид, как обычно, сидела на уже подсохшей лавочке. Ее взгляд, по своему обыкновению, был обращен куда-то внутрь самой себя. Тоня беззвучно подошла, села слева от нее и тоже посмотрела на грязную, облысевшую лужайку. В эту пору цветущий до поздней осени пятачок земли выглядел как безобразная рваная рана среди гладко забетонированного двора. Татьяна посмотрела на черную почву, по которой хаотично торчали плотные пики смерзшейся земли, и спросила Астрид, любит ли она цветы и какие именно любит больше всего.
— Конечно, люблю, — с теплой ностальгией ответила она. — Я ведь тоже обычная женщина. С чего бы мне их не любить?
— А какие цветы ты любишь?
— Я люблю маргаритки, — Астрид улыбнулась чуть мягче, чем обычно. — Можешь себе представить, какое это чудо — смотреть, как на легком ветру раскачиваются эти яркие бархатные шарики. Выйдешь к ним на грядки, а они покачивают своими круглыми ровными головками, будто здороваются с тобой. И ты невольно киваешь им в ответ. А стоит наклониться ближе — сразу замечаешь, что вблизи они еще прекраснее. Лепесточки мелкие, плотные, один к одному прижимаются так аккуратно, словно кто-то нарочно выверял каждую линию. И ни один лепесток не нарушает этой идеальной сферической гармонии цвета и формы.
— Да-а… — с удовольствием протянула Татьяна. — Ты так рассказываешь, что мне даже цветами запахло. Только, знаешь, — немного сконфуженно добавила она, — у нас тут маргаритки никогда не сажают. Раньше, еще до Савелия, здесь были только розовые кусты, а потом он их подровнял и высадил по краям целое облако тюльпанов. Он вообще очень мудрый садовник. Вон там, — она указала рукой на дальнюю сторону двора, — у нас огород, и прошлым летом Савелий столько всего там посадил! И ведь все взошло. Огурцы были такие хрустящие, в пупырышках, томаты — красные, сладкие, а баклажаны блестели так, будто их лаком покрыли. Мы и сами ели, и на продаже заработали, и даже солений на зиму наделали. Ой… — внезапно осеклась она. — Прости. Я вижу, ты даже слышать о нем не хочешь. У тебя вон даже брови сошлись. О, а вот, кстати, и сам Савелий. Снова песни затягивает.
И действительно, откуда-то издалека послышался низкий мужской голос:
— …Дремлет все, лишь не спит в благоговенье святая чета…
Ветер подхватил слова песни и донес их до лавочки.
— Твоя соседка по комнате сказала, что он к тебе неравнодушен, — с простодушной прямотой заметила Таня и посмотрела на Астрид, будто ожидая хоть какой-то реакции. Но ее так и не последовало. — Селима говорила, что он постоянно на тебя смотрит и что нашего Сергея чуть за воротник не оттаскал, когда тот по глупости что-то не то ляпнул.
Астрид даже не дрогнула. Она продолжала сидеть неподвижно, невозмутимо глядя перед собой.
— И что мне теперь с этим делать?.. — наконец равнодушно произнесла она.
Татьяна пожала плечами.
— Да так… Просто чтобы ты знала. И не слишком обижалась на него за тот случай.
— Никто на него не обижается, — проворчала Астрид. — Слишком много чести.
— Тут многие женщины на него заглядываются, а он ни на кого не смотрит. Говорят, жену свою забыть не может. Очень любил ее. Уже много лет один. После того как она ушла из его жизни, он и подсел на наркотики, и все покатилось под откос.
— А это еще к чему?
— Ну… вдруг тебе это интересно… — смутилась Татьяна.
— Не интересно, — резко оборвала ее Астрид.
Татьяна виновато опустила взгляд и посмотрела себе под ноги. Астрид покосилась на нее и, заметив расстроенное лицо и поникшие глаза, заговорила уже гораздо мягче:
— А как там твой друг?
— Ах, ну… мы решили пожениться, — сразу оживилась Татьяна. — Я и тебя обязательно приглашу. Только ты приходи, пожалуйста.
Астрид улыбнулась и посмотрела на нее самым доброжелательным взглядом, на какой только была способна.
— Приду, коль не шутишь.
— Прими скорей Царя царей… — снова донеслось издалека пение Савелия.
— И почему никто не скажет ему, что у него ужасный голос? — буркнула Астрид.
— А зачем? — улыбнулась Таня. — Разве это важно, когда человек поет церковный гимн? Там, на небесах, возможно, этому очень даже рады.
— На небесах? Рады? — с легким сарказмом переспросила Астрид.
— Да… А что такого?
— Ты теперь о небесах всерьез задумалась?
— Да не то чтобы… — замялась Таня. — Просто я раньше все понять пыталась: откуда мы вообще взялись и почему все именно так устроено. Читала про эволюцию, потом Библию открыла — и там, и там голова кругом пошла. Чем больше читаешь, тем больше ничего не понимаешь. А потом как-то сидела, думала… Случайно наткнулась на интересные строки в одной книге. Там говорилось, что любая энергия без контроля способна принести только бардак, хаос и разруху. Если оставить в комнате толпу детей без присмотра, они ведь не порядок там наведут, а перевернут все вверх дном. Или вот, например, налети ураган на свалку — самолет из этого сам собой не соберется. И я тогда подумала: а может, не такая уж это и правда — что вся жизнь сложилась случайно? Ну слишком уж все… продуманное, что ли. Даже взять эти твои маргаритки — у них ведь каждый лепесточек на своем месте. А потом я как-то незаметно для себя поняла, что верю. Не потому, что кто-то заставил или я вдруг сильно умной стала. Просто внутри появилось ощущение, будто все это не случайно. Что есть Кто-то, кому мы не безразличны. Что человек может стать лучше. Что прощение вообще существует, не только на словах. Вот и все. Наверное, звучит глупо.
— Да уж, — усмехнулась Астрид. — Ты стала религиозной. Поверить не могу. А как же твои гороскопы?
— До религиозной я, надеюсь, никогда не дорасту, — ответила Таня, слегка поморщившись. — Просто верующей. А когда по-настоящему веришь, то уже не так нуждаешься в доказательствах. Это просто живет внутри тебя — и все.
— …Верные, с веселием придите скорее к Нему в Вифлеем… — вновь донес ветер голос Савелия, который теперь был уже совсем неподалеку.
— Да заткнется он сегодня или нет? — раздраженно вздохнула Астрид.
Татьяна засмеялась. Обернувшись, она увидела, что Савелий с мусорным мешком стоит совсем рядом. Недолго думая, она громко крикнула:
— Савелий, тут кое-кто просит вас не петь!
Савелий обернулся к ним и бросил короткий взгляд на неподвижную спину Астрид. Та, возмущенная выходкой Татьяны, едва не прожгла ее яростным взглядом.
— Кто просит не петь? — неожиданно отозвался Савелий, направляясь к лавочке.
Повисло тяжелое, неловкое молчание. Астрид готова была убить Таню прямо на месте, но, заметив, что Савелий уже подходит, быстро натянула на лицо привычную холодную маску и громко бросила:
— Я прошу не петь!
Савелий обошел лавочку и остановился прямо перед ней — с мусорным мешком в руке, в старой потертой куртке, с покрасневшим от холода носом и влажными от мороза ресницами. Астрид смотрела на него прямо и дерзко, будто намеренно бросала вызов.
— Чем тебе мешает мое пение? — грубо спросил он.
— Хочу побыть в тишине, а не слушать это бесконечное завывание, — язвительно ответила она.
— Завывание… — медленно повторил Савелий, будто раздумывая над каждой буквой. Потом чуть склонил голову. — Ну так, может, сама тогда споешь?
Астрид резко подняла на него свои огромные голубые глаза. В них вспыхнули недоумение и ярость. Но за этим огнем, за всей этой ожесточенностью, как темная глубина за полыхающим пламенем, пряталась горечь. Глухая, застарелая, неутихающая. Она поднялась со скамьи, сорвала с шеи черный шарф и, не сводя с Савелия взгляда, дрожащим голосом произнесла:
— Да пожалуйста.
И через секунду запела своим неожиданно громким голосом — не особенно мелодичным, но сильным, плотным, живым. Она будто не пела, а бросала слова ему в лицо, отчеканивая каждый слог с необъяснимой злостью:
— Радуйся, мир, Господь пришел! Земля, ликуя, пой пред Ним! Прими скорей Царя царей…
Таня тоже поднялась на ноги. Она смотрела на Астрид широко раскрытыми глазами, не скрывая ни удивления, ни растерянности. Гимн звучал торжественно, широко, в четком ритме, и от него действительно хотелось шагать в такт каждому слову.
Савелий медленно приближался к Астрид. Она видела это, но не прекращала петь и не сделала ни шага назад. Когда закончился третий куплет и ее голос внезапно оборвался, Савелий уже стоял рядом — на расстоянии вытянутой руки.
Он смотрел в ее глаза, полные слез. Они молчали. Тонкая струя теплого воздуха срывалась с их губ и тут же растворялась в холоде, снова появляясь вместе с тяжелым, частым дыханием.
В голове Савелия снова прозвучала ее привычная фраза: «Ближе не подходи». Но он уже стоял слишком близко. Астрид смотрела на него со злостью. И дело было давно не в том супе. Просто рядом с ним в ней снова начинало шевелиться то, о чем она изо всех сил старалась не вспоминать. То, через что ей пришлось пройти. Ее унижали, ломали, причиняли ей боль, и хоть внешне от прошлого почти ничего не осталось, внутри оно никуда не делось. Такие вещи не проходят бесследно. Савелий своим постоянным появлением будто вытаскивал все это наружу, и Астрид злилась на него за то, что рядом с ним воспоминания возвращались снова и снова.
Руки Савелия медленно сжались в кулаки, так что побелели костяшки пальцев, а челюсти свело от напряжения. Впервые за долгие годы внутри него что-то всколыхнулось. Будто под слоем старого, остывшего пепла вдруг снова начал тлеть уголь. То, что он считал давно погасшим, оказалось не мертвым — просто забытым. Он замечал ее с того самого дня, как она появилась. Сначала — как просто человека, который не вписывается. Потом — как взгляд, который все время ускользает. И чем больше она закрывалась, чем сильнее отгораживалась, тем больше он почему-то к этому тянулся. Это не было разумным, он и сам это понимал. Жизнь давно его измяла. Алкоголь, наркотики, пустые годы, в которых он постепенно перестал верить, что вообще способен что-то чувствовать по-настоящему. Он привык быть внутри как будто пустым — функционировать, но не жить. И вдруг — она. Такая же закрытая, тихая, вечно одинокая, как и он. Человек, который носит свое горе внутри и ни с кем им не делится.
Савелий не сразу понял, что это не жалость, и не привычка вмешиваться. Его тянуло к ней не потому, что он хотел ее спасти. А потому с ее появлением он снова вспомнил кто он. Это пугало его сильнее всего. Потому что вместе с этим возвращалась и ответственность — за себя, за свои чувства, за другого человека. А он давно от этого отвык. Но уже ничего нельзя было отменить. Что-то в нем, долго спавшее, начало просыпаться.
Астрид стояла совсем рядом, смотрела на него с презрением, и Савелий понимал: она никогда не подпустит его к себе. Что бы он ни делал. Какие бы слова ни подбирал. От нее исходило тяжелое недоверие — густое, удушающее, как дым после пожара.
Савелий долго смотрел на нее, прежде чем наконец нарушил тишину.
— Прости… — едва слышно произнес он. И это слово прозвучало так, будто ему трудно было его выдавить, будто оно царапало горло изнутри.
Астрид сжала губы, как будто сдерживала подступившее рыдание, но почти сразу лицо снова стало жестким, отстраненным, будто на него надели маску. Только уголки губ дрогнули — коротко, нервно, с ядовитой насмешкой.
— Извиняешься? — с холодным цинизмом спросила она. — За что именно?
Савелий опустил глаза.
— Стыдно тебе? — продолжала Астрид, уже не скрывая жесткости в голосе. — Или ты так… по привычке? А может, ты меня любишь? Ну давай, скажи. Или ты сейчас скажешь, что женишься на мне?
Савелий молчал. В его молчании было тяжелым, неподъемным, будто любое слово только усугубит то, что уже трещало между ними.
— Ну что же ты? — Астрид шагнула чуть ближе, не отводя взгляда. — Не хочешь жениться на такой, как я? Конечно, не хочешь. Я слышала, как ты про свою бывшую жену говорил. Чистая, непорочная… глаза — васильки. Такие ведь и нужны, да?
Она коротко рассмеялась.
— Так чего ты тогда ходишь за мной? Чего тебе от меня надо? Смотри прямо. Нечего украдкой. Смотри — я разрешаю.
Таня дернулась и поспешно вмешалась, осторожно взяв Астрид под локоть, что-то тихо говоря, почти умоляя остановиться. Но это только будто сорвало последний предохранитель.
— Что? — голос Астрид стал громче, резче. — Хочешь меня? Или думаешь, меня можно просто… взять? Так ведь проще, да? Когда человек для тебя — просто вещь, об которую не жалко вытереть ноги.
— Астрид, пожалуйста… — почти беззвучно выдохнула Таня.
— Вам ведь нравится это чувство, да? — продолжала Астрид, уже не глядя на нее. — Быть лучше, правильнее. Особенно рядом с такими, как я.
Савелий резко шагнул к ней и сжал ее плечи так сильно, что ткань под пальцами натянулась.
— Замолчи, — хрипло прошипел он.
— Злишься? — выцедила Астрид, не отводя взгляда. — Значит, попала в точку. Ну и что ты мне сделаешь? Думаешь, я испугаюсь?
— Хватит… прекрати… — в голосе Савелия уже звучало что-то надломленное, почти сорванное.
— Хочешь, чтобы я замолчала? — Астрид дернулась, но не отступила ни на шаг. — Тогда не ходи за мной. Не смотри на меня. Не таскай мне суп в спальню. Не стой рядом с этим своим жалким участием. Мне не нужна твоя забота. И не нужны твои извинения. Засунь все это в одно место.
Савелий разжал пальцы медленно, словно через силу. Астрид поправила рукава так спокойно, будто ничего не случилось. Таня снова попыталась увести ее, но Астрид в этот раз резко выдернула руку. В эту секунду что-то в ней окончательно сорвалось. Глаза налились слезами.
— Ты за этим меня сюда привела?! — голос сорвался на крик. — Чтобы вот так? Чтобы вы чувствовали себя святыми рядом со мной? Рядом с такими, как я?!
Она резко выдохнула, словно не хватало воздуха.
— Вся эта богадельня на этом ведь и держится! Вот, смотрите все: я смог справиться, я начал новую жизнь с Богом. А такие, как я — жалкие отбросы и лузеры, которых нужно жалеть и спасать? Которые просто удобный фон, чтобы вы сами себе казались сильнее.
— Ты же знаешь, что это не так, — твердо сказала Таня, в ее голосе прозвучало напряжение.
Астрид больше ничего не ответила. Она тяжело выдохнула, отрешенно покачала головой и быстро зашагала к молитвенному залу, словно боялась остаться с этими людьми еще на секунду.