Ритуал уничтожения

Когда мы вошли на участок, я насторожился. Казалось, что исчезли все звуки. Шорох листвы, кузнечики, пение птиц, все исчезло. Первый вопрос, который мелькнул в моей голове: «Кто нас вызвал?».

Группа быстрого реагирования с оружием наготове вошла в дом. За ними вошел я. Передо мной стояла девочка от силы полтора метра ростом. Вся в крови. Она тихо шептала: «Гори в аду, больной ублюдок».

- Стоять! Ни с места!

На нее направили пять автоматов, но она даже не думала бежать. Она подняла глаза. Столько силы, гордости и власти в одном взгляде. На секунду мне показалось, что ярость в ее глазах отразилась всполохом пламени, и я перестал понимать, что происходит.

Пока ее заключали под стражу, я прошел в дом. Я всякое повидал за свою карьеру следователя, но от открывшейся картины мой желудок захотел вывернуться наизнанку. На стене было распято тело мужчины, предположительно сорока лет. Он был обнажен и кастрирован. Все его тело было изрезано, — кажется, его пытались освежевать. Как эта маленькая хрупкая девочка могла сделать такое? Аффект? Психическое расстройство? Ее нужно забирать в участок.

Пока мы ехали в машине, я отходил от увиденного. Что-то в этой истории не давало мне покоя. Из сотен трупов и убийств меня зацепило это. Я должен поговорить с ней. Лишь бы она заговорила.

Ее держали в допросной. Я наблюдал за ней около часа. Она спокойно сидела, казалось, что она максимально расслаблена и наслаждается тишиной. Ее глаза были закрыты, а на лице была нежная улыбка. Я взял две бутылки воды и зашел к ней.

— Держи. Это тебе. — Я протянул бутылку воды.
— Спасибо. Я могу как-то помыть руки? — Она развернула кисти рук, так что я увидел ее ладони, покрытые запекшейся кровью.
— Это единственное, чем я могу помочь. — Я протянул ей пачку влажных салфеток.

Какое-то время она вытирала руки, а я наблюдал. Не похожа она на жестокую убийцу. Столько теплоты и нежности в каждом прикосновении к себе и столько же жестокости к тому мужчине. Мы уже успели выяснить, что дом, в котором произошло убийство, — это дом ее родителей. И, что самое интересное, она сама вызвала полицию.

Она все еще смотрела на свои дрожащие, чистые руки, когда я начал разговор.
— Расскажи мне, что случилось в доме.
— Хорошо, я расскажу тебе все, как было. Готовься: это жуткая история, которая закончилась ритуалом уничтожения.
— Ритуалом? Что-то религиозное?
— Нет. В мести и свободе нет ничего религиозного. Но давай не будем забегать вперед. Слушай.

Мне было около пяти лет, когда этот больной ублюдок начал насиловать меня. Я была маленькая и беззащитная. У меня отобрали мое тело, мою безопасность, мою жизнь. Я забыла об этом, даже могла жить дальше, строить карьеру, дружбу и кое-какие отношения. Но тело помнило, и когда я окрепла, ко мне вернулась память. Больной ублюдок! Он меня топил в ванной! Насиловал и издевался! Я поверила, что я виновата в насилии, которое было в моей жизни. Я верила в это до сегодняшнего дня. Он заслужил уничтожение.

Я долго думала, что хочу с ним сделать. Как сильно я хочу вернуть ему каждую секунду боли, ужаса и бессилия. Теперь я охотник, а он — моя жертва. Вся сила и власть у меня. Когда я зашла в дом, он понятия не имел, что его ждет. Даже когда я распяла его у стены, прострелив ему руки из строительного пистолета, он не верил в происходящее. А когда я начала рассказывать, что помню всё, что он делал, что знаю, что он спал в моей постели и что он при свидетелях признался в содеянном — косвенно, но признался. Его глаза округлились от осознания – я выросла. Я больше не маленькая и напуганная. Час расплаты настал.
Я упивалась его болью, когда он орал и молил о пощаде, я ликовала. Каждый надрез на его теле — это шрам на моей душе, который он оставил когда-то.

Она замолчала, словно выдохлась. Отец-педофил. Меня поразило, как она рассказывает свою историю. Не как жертва или травмированный ребенок. Она полностью осознавала, что делает и почему. Ярость и жажда мести — вот что дало сил этой физически хрупкой девушке совершить такое. И я не смог винить ее за жестокость. Я сам захотел сделать с ублюдком вещи пострашнее.

— Всё понятно. Ты же похоронила свою жизнь этим поступком.
— Нет, я вернула себе себя, уничтожив его.
— Ты серьезно не понимаешь, что твоя жизнь закончится в тюрьме?!
— Понимаю. Но что такое физическая клетка, когда ты всю жизнь был заложником насильника? Это ты не понимаешь, что для меня значит моя внутренняя свобода. Ее сможет отнять только смерть, а она еще не коснулась меня.
— Ты о чем-то сожалеешь сейчас?
— Тебе не понравится. Я сожалею лишь об одном. О том, что могу убить его только один раз.
— Мне нужен перерыв.

У меня есть убийца, труп и чистосердечное признание. Я должен закрыть дело и передать его в суд. За особо тяжкое преступление, отсутствие раскаяния — даже со смягчающими обстоятельствами — ей светит минимум пятнадцать лет тюрьмы строгого режима. Так работает наша чертова система правосудия. Так она сработала в прошлый раз. Дело другой молодой девушки и жестокого насильника. Я до сих пор ненавижу себя, что даже не попытался ей помочь.

Я выключил запись и сел рядом с ней.
— Слушай и не подавай вида. Я должен бы закрыть тебя в тюрьму, так устроено правосудие и справедливость в нашем государстве. Я не сделаю этого. Больше — ни с одной девушкой. Я освобожу тебя. Потом отвезу подальше от города, но дальше ты сама по себе, я сам по себе.
— Почему ты это делаешь?
— Потому что этот ужас преследует меня. Я не могу тебя судить, хотя должен. Хреново, когда ты должен защищать закон, а не реальных людей. Когда-то я не смог спасти другую девушку. Возможно, через тебя, я искуплю вину.  – Я старался подбирать слова, но весь мой внутренний мир кричал: «Эти уроды должны страдать и мучительно подыхать в канаве».
— Ты пытаешься спасти себя. Помни это, когда столкнешься с последствиями своего выбора.

Я гнал машину, не задумываясь о направлении. Кажется, мы домчали до Тверской области. Она попросила остановить недалеко от заправки и вышла из машины. Я смотрел, как она удаляется и улыбался. Я чувствовал, что поступаю правильно, помогая ей обрести свободу. Впервые за долгое время я улыбнулся. Как же она была права – освободив ее, я действительно спас себя.