Цена спасения Джокера

О своём приходе Они всегда предупреждают заранее.

Во всяком случае, меня.

Наверное, потому что я натура нервная, впечатлительная, а если испугаюсь — могу и Хрямса с перепугу спустить. А его Они не любят. Совсем.

Поэтому накануне вечером (15 мая!) постучали тонко, почти неслышно, но настойчиво:

— «Чашу» помнишь?

Ну как можно не помнить мою любимую «Чашу»…

— Конечно, помню.

— А вот этих?..

Я недовольно поморщилась, сколько можно ...

— Помню. Вообще-то я работаю. Не мешайте.

— Хорошо, — отозвались невидимые собеседники и исчезли.

А утром пришли.

Как всегда — в длинных тёмных плащах, до самого пола, с низко надвинутыми капюшонами. Я давно привыкла к этим «лесным» маскарадам и сразу заметила отблески на стенах — от их горящих глаз.

«Ну конечно, только вас мне с утра и не хватало», — подумала я и уже собралась звать своего защитника, как Старший — я узнала его по росту и особенно прямо стоящему капюшону; у них, чем выше ранг, тем прямее рога, — поднял руку, призывая к спокойствию.

— Мы по важному делу, — хрипло сказал он. — Ты же знаешь: просто так мы к тебе не приходим.

— Ну ладно, — вздохнула я. — Что там ещё случилось? И, как обычно, что-то не очень хорошее?

Вместо ответа мне молча подвинули кресло.

— Садись. Это будет не быстро.

— Смотри.

К их немногословию я уже привыкла.

Слова — это тоже энергия.

А они ею не разбрасываются.

Передо мной возник стол.

На столе — небольшая чаша.

За столом — экран, на котором я скорее чувствовала происходящее, чем по-настоящему видела.

Женщины.

Разные лица, разные годы, разные судьбы.

Но одна линия. Один Род. Женская линия Рода.

И очень быстро стало ясно главное: в этом роду накопилось много женской горечи.

Много гордыни. Много самости. Много боли, которая со временем стала властью.

И почти неисчерпаемое обесценивание мужчин.

Я видела, как историческая тяжесть ложилась на женские плечи: войны, революция, голод, послевоенная разруха, бесконечное выживание. Мужчины либо гибли, либо слабели, либо оказывались внутренне сломленными, а женщины — даже самые хрупкие с виду — вставали, тянули, тащили, держали, спасали.

Но вместе с силой в них рождалось и нечто другое: жесткость, презрение, убеждённость, что всё нужно брать на себя, потому что иначе нельзя.

И постепенно выживание становилось не просто стратегией — оно превращалось в способ отношения к мужскому.

«Да… — подумала я, глядя на это. — Таким и тираны нипочём. Сожрут и не заметят».

Картины шли вперемешку, без времени, без последовательности — как это бывает там, где показывают не хронологию, а суть.

И одновременно между экраном и чашей беспрерывно сновали Они — в своих плащах и капюшонах — перенося в чашу эмоции. Тяжёлые. Горькие. Тёмные.

Сначала по капле.

Потом ложечками.

Потом ложками.

Потом поварёшками.

А потом уже чашами.

И чаша росла.

Как только содержимое касалось её краёв — она становилась больше.

Ни одна из женщин этого рода не захотела испить свою чашу горечи сама.

Они боролись за счастье. Воевали и сражались как воины в последнем бою.

Боролись так, как умели. Подчинить. Контролировать. Знать как надо, без компромиссов, без уступок.

«Я так хочу. Я так желаю».

Не легкая война за счастье, порой скрытая, тёмная, но война.

Борьба не за жизнь, борьба на смерть, кто сильнее, кто главнее, кто решает, кто прав.

Но в этой борьбе ломали мужскую волю, подавляли свободу, лишали мужчин права быть сильными, самостоятельными, выбирать, ошибаться, идти, падать, подниматься.

Их лишали мужской гордости.

Движущих амбиций.

Искреннего огня жизни.

Убивали желание жить, творить, радоваться.

Иногда — даже телесной силы.

Им отказывали в тепле, любви, уважении, признании и близости.

И чем дальше, тем безвольнее становились мужчины в этом роду.

А чаша — всё тяжелее.

Даже мне, просто смотрящей, было мучительно больно за них.

Потом пошли другие кадры.

Магия. Привороты. Подавление воли. Незримые договоры, которые женщины заключали в моменты страха, боли, одиночества, желания удержать, подчинить, не потерять.

В подтверждение Старший достал из-под плаща стопку свитков с огромными печатями.

— Видишь? — почти довольно произнёс он. — Мы ведь ничего не делали. Они сами всё подписывали. Сами звали, сами просили, сами соглашались. Мы только собирали, складывали и хранили. А теперь пришло время расчёта.

И по одному его движению рядом с чашей появились двое: мальчик и девочка.

У меня сжалось сердце.

Её я узнала сразу.

Она приходила ко мне ещё до своего зачатия — в то время, когда я сама толком не понимала, что делать с подобными встречами. Я шла тогда по подземному переходу, и вдруг рядом возникло любопытное детское лицо.

— Чего тебе? — машинально спросила я, даже не заметив сначала, что рядом нет детей, а эти глаза смотрят на меня сверху вниз, не по возрасту, не по росту, не по законам обычного мира.

— Маму посмотреть, — весело ответила она.

Я остановилась.

Кто-то недовольно буркнул за спиной, людской поток обтекал меня и тёк дальше.

— Я уже не могу быть твоей мамой…

— Не ты, — засмеялась девочка. — Смотри, какая я.

И чуть насмешливо склонила голову.

«Джокер», — вспыхнуло тогда у меня внутри.

Она рассмеялась звонко, будто услышала, и исчезла.

И вот теперь она стояла у чаши — рядом с худеньким задумчивым мальчиком, в котором даже издали чувствовался удивительно крепкий мужской стержень.

Старший смотрел на них почти с любованием.

А потом сделал мальчику знак.

Тот подошёл к чаше и попытался поднять её.

Я застыла.

Если он не удержит — чаша опрокинется, и вся эта скопленная, непережитая, непрожитая женская горечь Рода просто накроет крошку целиком.

— Стой! — закричала я.

И в это мгновение поняла.

— Так всё дело в ней? Не в нём — в ней? Это она ваш Шанс? Это она — Джокер? Это она — Маг?

Ради неё вы столько лет не давали женщинам этого Рода допить чашу до конца?

— Да, — прогремел Старший. — Тебе ли не знать, какая в ней сила. Мощь!

— Я думала, она ещё слишком мала… Я смотрела других… Но выходит, именно она по отцу наследует силу Мага?

— Ты умница, — загрохотал он мрачным смехом. — Но мы пришли за своим.

— Подожди… Разве ничего нельзя сделать? Это моя девочка. Это мой Джокер.

— Ты больше не имеешь на неё влияния. Ты его утратила.

— Но не по своей воле! Это был не мой выбор! Я требую свободу выбора!

Он помолчал.

Потом кивнул:

— Хорошо. Ты знаешь свои права и законы Плана. Чего ты хочешь?

— Как спасти детей?

И тогда он сказал то, что я и так знала, но что всегда страшно услышать вслух:

— Любая мать может спасти своих детей, если испьёт свою чашу горечи сама. Сама!

Они не хотят пить свою горечь. Они хотят любви, счастья, власти, хотят контролировать, управлять, удерживать. И денег. Хотят много денег.

Им всегда не хватает этой энергии, потому что они жадные на чувства. Ты же знаешь, что основа всех чувств - Любовь.

Но любовь начинается не с контроля. Любовь начинается изнутри. И любовь не требует взаимности — она безусловна.

Он приблизился ко мне, и его голос стал почти огненным:

— И они не чтят Его. Слышишь? Его! Не чтят!

Они молятся, постятся, каются, считают себя добрыми, нежными, заботливыми, милыми. Но раз за разом, из жизни в жизнь нарушают главное.

Они уничтожают в мужчинах Его Образ. Его Суть.

Даже Я чту Его, а они — нет.

Как их можно простить? Кто может изменить им жизнь, если они отрицают Его Суть в мужчине, а значит — и в самих себе, в своих детях?

Кто способен на такое?

И тут меня прорвало.

— Я поняла… Господи, я поняла…

Они не чтят Бога в мужчине — а значит, не чтят Бога в себе, в детях. Значит, они убивают Любовь ...

Я закрыла лицо руками и заплакала так, как плачут только тогда, когда боль касается уже не ума, а самой глубины души.

— Пожалуйста… я прошу тебя… дай им время. Только время. Это мой выбор. Я прошу времени. И она — моя! Слышишь? Я не отдам её тебе. Ни за что не отдам. Она — мой Джокер. А если она Джокер, значит, шанс должен быть.

Старший засмеялся:

— Шанс есть всегда. Смотри.

И я увидела красивую, светлую, счастливую картину семьи.

Но почти сразу поняла: это не возможно. Это чужая воля. Чужой выбор. Чужой сценарий.

Я не могу заставить, объяснить, потому что «такое» не доказывают, «такое» принимают с Доверием к Вышнему. И Любовь начинается с Доверия.

— Нет! — снова закричала я. — Тебе я её не отдам. Она под моей защитой. Это моё право.

— Тогда смотри дальше. Тебе не жалко его? Ты же видишь в мужчинах Это. Так вот — а «это» и будет его крест.

На экране появился высокий худенький мальчик с ясным, внимательным взглядом.

Через свою судьбу, через свою боль, через жёсткий излом собственной дороги он заставлял мать и бабушку испить ту самую горечь, которую женщины их Рода веками отказывались признавать своей.

Хрупкий мальчик с усиленным Лунным Даром будет учить Доверию и Любви. Маг и Волшебник, исполняющий желания, вместо волшебного творчества будет чистить чашу, чтобы спасти маленькую сестру.

Я уже рыдала навзрыд от его боли.

Но я знала то, чего не знал Старший.

И пока не знал никто — ни родители, ни бабушки, ни дедушки.

Они договорились раньше.

Намного раньше.

Та самая безусловная любовь, о которой он говорил, уже была между ними.

Между тем, кто пришёл мальчиком, и той, кто пришла девочкой. Лунный Волшебник и Джокер.

И карта Джокера не выпадает случайно!

А всё это ЦЕНА спасения Джокера!

В это время Старший приготовился уходить: - стой! - завопила я. Сколько у нас времени.

Он покачал головой: люди такие недогадливые: я предупредил вчера, какое число?

— пятнадцатое, прошептала я.

— пришел сегодня?

— шестнадцатое мая.

— умничка! Про шестнадцатое ты знаешь сама, а мая - это?

— пятый месяц, ... Значит пять лет?

— я всегда знал, что ты умница, жаль только что выбрала не меня.

Старший взмахнул плащом и исчез.

Только напоследок позволив увидеть под полой своё лохматое копыто.

На всякий случай.

Как будто я и без того не поняла, насколько всё серьёзно.

Я очнулась от собственного плача.

Подушка была мокрой от слёз, а в груди жила такая боль, будто всё это случилось не во сне, а в самой сердцевине реальности.

— Ты чего рыдаешь? — сонно спросил муж. — Кошмар приснился?

— Если бы… — только и смогла ответить я. — Тут реальная задача: как спасти Джокера? (а про себя подумала: хотелось бы спасти и Лунного Мага)

— М-да… — пробормотал он. — Не хотел бы я быть героем в твоих снах.

Я ничего не ответила.

Я написала только то, что было позволено написать.

Как мне потом сказали:

«И так уже много».

С’Оль ромашкового поля