На дневном стационаре

Мотыльки в банке

Я лежал в дневном стационаре под холодной капельницей — в огромном зале, расчерченном на десятки интимных трагедий дешевыми ситцевыми ширмами. У каждой из них — свой умирающий герой, своя драма. И свой ангел в виде медсестры.

Сестры снуют туда-сюда, летают, будто мотыльки над лампой накаливания. Есть среди них грациозные худышки, порхающие едва слышно; есть экземпляры средней упитанности, семенящие с деловитостью тараканов; и тяжёловесы, чья поступь напоминает движение ледокола сквозь жидкий февральский лёд.

И вот одна из них — не скажу, из какого веса, чтобы не быть обвинённым в дискриминации ожирения, — разразилась кашлем. Да не простым, а каким-то туберкулёзным концертом для гобоя с оркестром. Кашель был настолько громким и противным, что, казалось, перепонки мои лопаются, как целлофановые пакеты под каблуком. Ширмы дрожали. Сосед по кабинке, деликатно кашлянув в ответ, на всякий случай перевернулся на другой бок лицом к стене — прощаться с жизнью.

Я лежал и мучительно подбирал вежливую фразу:
«Выпейте, ради всего святого, тёплой воды». Или:
«Может, вам дать леденец?»
Но проклятый язык — этот вечный предатель, который всегда бежит впереди мыслей, как нетрезвый конь перед каретой, — выпалил совершенно иное:

— Лучше триппер, чем чахотку.

Тишина наступила такая, что стало слышно, как капельницы считают секунды до моей позорной смерти.

Язык мой — враг мой. Но, если честно, не только язык. Потому что в больнице, дорогой читатель, есть всего два типа людей: те, кто однажды скажет медсестре что-то не то, и те, кто соврёт, будто промолчал.