’... Нет, он-то не понял её слов. Да и как бы мог? Он смотрел на них по-своему. И весь его мир сейчас рассыпался, словно ещё один карточный домик. Он замер на мгновение... там, на том самом месте открытых губ и пустых глаз, там, где он только что её обнимал. Да, ему почему-то казалось, что он всё ещё счастлив (и был таковым!), но не так, чтобы с ним ничего страшного ни случилось... Ибо сейчас... тогда это были ещё первые минуты: да, медленно... ему начало казаться всё сильнее, что его мир теперь тонет, подобно кораблю из начала того самого окровавленного столетия. Да, ноги словно застыли... Из-за чего-то (Что происходит?) у него больше не было сил смотреть ей вслед туда... в даль... в которой она снова потерялась...
Он мыслил в том же настоящем времени, из мгновения в мгновение ожидая, что она всё-таки скоро вернётся за ним... хотя до этого упорно так и не доходило.
И спустя какое-то время... он все же понял, что она так и не придет. И, медленно, как-то... все же двинулся в обратный путь теми своими, свинцовой тяжести шагами, в направлении плота, и — чудо чудес! — вскоре он опять показался ему... и его огни... и все то множество маленьких лампочек всех цветов расцвета, которые сегодня как-то уж, словно свечи, горели в той самой, в той самой ранней ночи.
И когда он уже пришел, теперь... тогда уже перед самым плотом, он как-то почувствовал... что... словно офицер, для которого ради одной великой благородной цели, быть может, погиб весь, до единого, солдат... да, в той самой, где-то там... заранее предрешенной битве... Так что впервые в жизни — хоть и, правда, лишь на миг — он познал и самые черные помыслы. Именно на миг он подумал... («Прости меня, жизнь, прости меня, Боже!») и лишь на миг он даже был бы рад прошагать самым дном реки (...ибо так легкие теперь дышат... и всякая мысль их ныне легка, не считая доводов), и там можно было бы уснуть, но он хотел: да, он хотел всё-таки узнать КОНЕЦ, и потому, вскоре, он оставил такие вот... мысли. И только лишь в (ставшем для него уже мутным) ночном воздухе густо раздались (немного цыгански...) те вечно глубоко печальные слова:
— Судьба моя, чьи это судьбы, за что ты нас продала? – и уж...
Он вошел на плот, тот самый у самой кромки всегда тихой, скрытной и глубоко пахучей (на равнине) реки, но всегда полной жизни.
(А, ...) Там, внутри, царила совершенно туманная атмосфера. Дым догоревшего табака, казалось, занял каждый угол внутреннего воздуха. Нет, Лев там с первого взгляда не нашел тех самых вечно горячих романтиков, вечно жарких, как спелый апельсин, которые всегда как-то еле-еле рассыпают вокруг себя, и под собой, и сахар, и кровь, тот запах тайны и соли вместо пыли, но лишь ту одну, выгоревшую от жизни, подобно самому табаку на их губах. А все они... те тихо-радостные поэты, вечные рыбаки и многие еще, всё же состоятельные мечтатели, и всякие там... многие художники всякого шепота над снежной равниной, казалось, сперва и они... да, сегодня там случились на востоке реки, словно они и сегодня там приветствовали, на том месте, некий эндемичный флот... с того там, и от ихнего, еще дальнего... востока. Нет, здесь словно остались только какие-то... один, чрезмерно уставшие от жизни.
Лев, несмотря ни на что (наконец-то радости, наконец-то сахара в себе — ибо «это она, — не может быть другая — чья жизнь и жива»...), и будучи глубоко влюбленным, хотя весь (всё же) в себе, из-за чего-то великого расколовшийся... просто сел за шанк (ибо просто теперь многое было сильнее его, и он должен был опустить голову на руки).
И сквозь воздух тогда, но как-то рассыпанно (так разлито...) двигалась песня: Если нас разведут все те там благотворители, или тебя заберут, или украдут, мир всегда мрачный, для... каждой песни пошлина, если меня заберут, весь мир я покину, ибо без тебя больше не умею, ни одной песни сам не напишу.
И Лев тогда приказал бармену:
— Мне нужна одна «Зеленая фея».
«Зеленая фея», тот вечно особенный напиток так называемых себя первозданных романтиков, некогда первых среди поэтов, был уже давно запрещен... на большинстве этих земных широт и даже в самой стране Лева, но в тех (, некоторых...) местах, где собирались лишь заснувшие, но вечно вечные романтики, до нее никогда не было трудно добраться... и Лев хорошо это знал (он был к тому времени уже достаточно об этом осведомлен...), так же как и многие другие с той одной... стороны романтики, не забыл о том мифическом реликте из тех... их некогда сЛевных времен (хотя бы так только и говорят...).
...– и без воды, попросил бы я – сегодня.... нисколько не сомневаясь в словах песни, которую он всегда из-за чего-то хранил в себе...
И тогда откуда-то лишь прибыл один голос сбоку:
— С «Зелеными феями» следует обращаться осторожно.
И не оглядываясь, Лев ответил ему (искренне, так по сердцу, но без красок):
— По-другому я не умею... – «чье это теперь сердце? и где моя душа?», но как-то удалось ему хоть как-то улыбнуться... и чуть позже добавил:
— Но юность, утопленная в алкоголе, не может ранить меня так сильно, как она, со снежными волосами, с рассыпанными тайнами и улыбкой, покрытой сахарной пеной. – а человек рядом с ним, держа ту самую чашку, несколько тонко, но не как-то богато, а и как-то грустно, тогда (всем с тем же каким-то добрым мерилом — словно какой-то знаток...) улыбнулся, словно тот, кто хорошо знает то, о чем говорит Лев, и по этому (еще) мягко, но ясно спросил (так словно совсем со стороны):
— Ты встречал одну такую?
А Лев после того, как понял, что нашел себе собеседника, лишь весь, как-то кротко, ответил:
— Но я не успел получить достаточно времени, чтобы попросить ее о словах, Судьбы скрыли ее от меня, хоть я бы так и сказал...`
Да, за очень короткое время он уже произнес достаточно тяжелых слов, для того, кто верит в жизнь, и кто в поиске любви, а также эти моменты, в которых он (теперь) оказался, были самыми тяжелыми до сих пор.
`... Но, его собеседник, однако, был не просто еще один разочарованный профессор истории, в том одном сегодня уставшем костюме, и только по предназначению преждевременно созревший романтик, но и гораздо больше, и потому он продолжил слова Лева вопросом:
— Так ты решил искать истину в избытке крови? –
чтобы Лев продолжил в том же духе:
— Да, потому что может быть еще где-то в людях есть покой... Куда бы мне мог пойти с пустыми руками? –, да, профессор болью узнал (вот она... еще одна история...):
— Как это с миром случилось, где ты потерял свою фею?`
... чтобы Лев тогда начал читать свою историю, словно сквозь ту самую скорость света:
— На краю той нашей широкой земли... там, среди первых тех злосчастных моментов, я и встретил ее... но быстро те голодные волки растащили ее, всегда человеческого лица. Да, это был тот год. И долго я боялся, что там у них забрали и ее жизнь до тела... что они там ее — не дай Бог! — спрятали за другим берегом. И уже не знаю как я узнал, что это не так. И весь я превратился в поиски. И для меня, слишком долго... все это тогда длилось... Казалось, я буду так жить всю жизнь. Но это чудо... Я увидел ее раз спустя шесть Божьих лет, как взгляд того самого, где-то вдали забытого, приближается к каменистым берегам. – затем сделал короткую, но значительную паузу, а затем нашел точку:
— И она отвергла мои объятия.
Внимательно его выслушав, его собеседник лишь сказал:
— История знает такие моменты. – а Лев, поддержанный такими словами, задал великий (хотя и ожидаемый) вопрос:
— И как вы их видите? – но его удивил ответ:
— Я не вижу их... Только он говорит, всякий раз заново переписывая всю историю.
И Лев, весь тронутый ответом:
— Да, только бы мне встретить ее еще хоть раз...
И его собеседник предложил:
— Мир и не так уж велик. Покажите мне ее фотографию, возможно, я узнаю.
И после того как Лев достал ту самую старую фотографию Лилианы из кармана своей рубашки... да, одну из тех из дома Флорины, профессор взглянул на лик Лилианы... профессор истории тогда лишь сказал:
— Да, из той куклы — а могло ли быть иначе? — surely вылетел бабочка ангельского вида.
А Лев поверил:
— Да. Поверьте мне, я говорю, да, это так...
Но внезапно!
Ибо рядом с ними по какой-то причине оказался еще один человек, гораздо более потерянный в жизни, чем они оба. И на нем был костюм еще более старинный, чем у собеседника Лева... И только тогда, сам по себе, так вдруг произнес:
— Я знаю эту девушку. – хриплым голосом, всего раненного алкоголем... Тот человек, который для взгляда будничности, совершенно случайно оказался рядом с ними. Так что в тот миг сердце Льва остановилось, лишь в биениях («Неужели это когда-нибудь случалось? ... ибо мне кажется, как сердце мое живет только в этот миг.» – дышал Лев.) И ему уже стало не хватать воздуха, и он должен был, Сквозь один тот самый глубокий вдох, спросить:
— Вы знаете эту девушку? – чтобы потом тот человек, как-то словно бы давно потерянный в жизни, всё больше сжимая губы, лишь уверенно ответил:
— Да, я знаю ее.
— Я сделаю, как ни скажете, только отведите меня, прошу вас, к ней... – и это был такой тяжелый и полный той радости с самого дна, один голос.
— Она далеко, парень. Живает на самом краю того большого города там. – сказал он влажно, объяснял все хрипло (всем с той так уставше направленной рукой там, в направлении мегаполиса).
— Ничего не далеко. Я награжу вас, я с радостью награжу вас, если отведете меня к ней. – уговаривал Лев словно всей своей шириной.
— Мой корабль завтра отправляется в большой город. – напомнил ему тогда еще неизвестный человек.
— Вы владеете своим кораблем? – хотел уточнить Лев.
— Владею лишь грязной палубой. – ... ответила ему тогда ирония духа простого.
Па Лев тогда, наконец понял, что он всего лишь один тяжелый работник на каком-то другом корабле... отвечающий за те работы вокруг грязного, и за все, что слишком тяжело. И как-то таким было и его расположение (ибо сердце умеет нести человека, но теперь он уже всего того много испугался). Да, оттуда пришли и эти слова:
— Люди из табора не любят, когда на их землю приходят.
А Лев это... ни понял ни уловил:
— Она живет в..?
— Да, она живет в их коммуне. Она там королева.– как бы само собой разумеющееся. Это был такой голос.
— Ох, что же с ней случилось..? – это было просто подсознательно, чуть ли не бессознательно (произнесено), как сам с собой. Что это за внезапный странный всплеск под его легкими? Да, он должен был, как умел, уговорить того человека:
— Я найду у вас достаточно денег. Только помогите мне увидеть ее.
— Мне не нужно много денег... он приносит только несчастье.
Откуда приходила вся эта такая твердая нелюбовь?, спросил себя Лев:
— А что же нужно сделать, чтобы вы могли мне помочь? – много было уже в тех словах вновь пахло отчаянием.
— Зачем она тебе, парень? – отрывисто спросил собеседник Льва.
— Думаю, что я влюбился в нее и что люблю ее больше всего на свете из-за чего-то. – просто вдруг как будто ниоткуда, так как выходит утро, разлился один теплый мир через всю ту тяжелую тавернную атмосферу.
— Если так... приходи за мной в «Веселые люди» (— ... да, это была та самая старинная таверна в самом мегаполисе, одна из тех еще из старины...), там уже послезавтра, вечером. – сказал тот человек Льву, который по себе самому узнал фотографию Лилианы... и после тех слов позвал бармена, словно бы он уж слишком устал от того самого питья, не только от воздуха, но и внезапно от всего на том самом месте. Но Лев тогда сообщил (ибо каждое его внимание к нему было важно.):
— Если позволите, я заплачу за ваше питье.
— Спасибо. – да, это слово много значило Леву этим вечером.
А он хотя и медленно, но уже вскоре после того, потерялся сквозь весь тот табачный дым, эхо бокалов, и тот один тихий шелест тех других каких-то разговоров. А Лев вновь остался один со своим прежним собеседником. И тогда ему он после всей своего целого времени присутствующей тишины, сказал:
— Не стоит сомневаться в его словах.
— Вы думаете? – а Лев словно в этот раз искал и гораздо больше, чем подтверждения, Но однако все осталось еще урезанным:
— Мне кажется, что так.
— Спасибо. Я вынужден теперь вас покинуть... ибо ко мне возникло много непредвиденных дел. – и оправдание и прощание касалось прежде всего души.
— Только пожалуйста, парень. Никогда не опаздывай... – а тот когда-то, профессор истории то принял, чисто и без остатка. И после того как они поклонились друг другу, Лев поспешным шагом направился к своему дому.
Первые сумерки уже перешли в одну совершенно упоительную ночь. А там вверху... словно от звезды к звезде. Словно день пробудился в какой-то другой день. Нет, он не забыл все свое несчастье, которое приходило к нему также от столь долгожданного, но неожиданного свидания с той, в ком был уверен, что его, но надеялся сильнее веры, что в следующий раз, когда встретятся, он поверх всего сумеет, сказать все от себя... Да, он верил даже после всего, в те и такие слова. бо, даже после всего он еще не был уставшим сердцем...
В эти, (новые) моменты тропинка, у тихой реки, теперь внезапно была вся заполнена людьми. Как будто отовсюду жизнь бурлила. Принося и унося. И многие дети, что нашлись бы в его окрестностях, на губах просто срезали ту сахарную паутину, что часто как десерт сопровождает многие великие события. Шум, какой-то шум, как хаос с юга, похожий на птицу, словно этот вечер спустился на север.
И было так трудно оставаться в тишине (себя самого) этим вечером... Столько с ним уже случилось всего в один лишь день... в этом дне сегодняшнем, большем, чем вся его история и превышении его лет.
Неужели только мне нести все это? и Куда мне деть столько радости и столько тоски?
А когда он уже добрался и в ту самую улицу, где сердце всегда может опереться на тишину. Все в ней этим вечером было словно оранжевым. Запах ночи, цветущие деревья, какие-то те звуки (которые никого не обижают) где-то там из каких-то других дворов, и вверху, старые фонари, хранящие много того таинственного... А майский снег все еще падал и веял... Косы Льва были этим вечером всеми ими осыпаны.
И после того как он уже вошел во двор своего дома, первый взгляд как-то нежно, но совершенно сильно (как будто призывающий взгляд свободного существа) привлек тот, вверху верный фонарь, над дверью его дома...
Множество маленьких летающих созданий, и их жизней, разнообразных насекомых, и жуков с крыльями, облетало тот один горячий фонарь, висевший перед дверью его дома. Да, вверху там шла война и борьба между ними за одно теплое вечернее свечение.
Не в первый раз ему было видеть такую картину, но лишь теперь он задумался о той страсти, о таком притяжении. Да, они могли там и погибнуть. Но все те маленькие крылья были все еще, упорно облетали фонарь (... словно сама звезда.) ... и они никак не обращали внимания на мысли Льва. Чей же это был интермеццо? Неужели только мой? – да, где-то так и увлекся, и сам Лев.
Но мысли его от такой картины были внезапно прогнаны звуком телефонного звонка. Да, это было как когда гром в середине какой-то нервной весенней теплоты (только внезапно) проломил бы тишину вечера. Нет, сегодня он уже не смел опаздывать нигде...
И в тот один последний момент, перед последним звонком, трубка все же оказалась в его руке. И там она ждала добрых вестей. Это была София. Он узнал, что Вук сегодня хорошо себя чувствует... и их обойдут все уголовно-правовые последствия всех тех там... их деяний.
Спасибо тебе, София. И. Это хорошая новость. – и затем после всего он еще позвал ее как друга вскоре договориться о совместном обеде для всех них. Да, вкусная еда для бурных близких воспоминаний и хорошее питье, чтобы правильно они потонули.
Это было облегчающим, и приятным было то знание. И только такая, ужин был ему сейчас необходим. Лев взялся варить суп. Да, легкий ужин был ему необходим этим вечером, и только что скорее, после него утонуть в сон. Ибо у Течи и тетки не было плана возвращаться до самого утра (... так это всегда у всех ночных путников.). Он должен был проснуться на самой заре. Ибо... Он хотел дождаться Течу и тетку на самом домашнем пороге. Он должен был как скорее сообщить им все это...
Так оно и случилось...
Пока он пил свой первый утренний кофе, по какому-то знаку и пути, пронизанный корицей, он сидел там же, прямо у фонтаны. Так он и увидел свет фар от машины Тёчи.
И как только увидела Лева (тетушка Анастасия сквозь некий звук слова, в котором скрылся вопрос), словно желая напомнить самой себе о чем-то):
И как только увидела Лева (тетушка Анастасия сквозь некий звук слова, в котором скрылся вопрос), словно желая напомнить самой себе о чем-то):
— Ах, Лев, тебе утра иначе тяжко падают.
— Но это утро не отличается от вчерашнего вечера. – «но существует нечто большее, некоторые дни принадлежат поэзии» — таков был смысл его слов.
— Что же такое случилось, пока это длится? – и она это распознала.
— Я видел ее, тетушка. Спустя шесть полных лет я снова увидел ее. – и наконец, прибыли все те чувства, которые не на каждый день.
— Ее-у-у, у, мой ангел?! – да, вся в одном сладком нетерпении – словно без слов... И потому он тотчас же подтвердил:
— Да, тетушка, Лилиану!
— Она приходила сюда, в наш дом? – (да, она была все еще в душе девчонкой):
— Нет, не приходила... не приходила, я встретил ее на берегу нашей реки. – («спасибо тебе, тетушка, за всю ту любовь, спасибо и за веру, но и это слишком велико» — излучали его слова.)
— Ты сказал ли ей..? – (ибо она не верила Леву, потому что веровала в Лева, и ее сердце не было лукавым – а все прочее от того, что была просто духом благородна), но:
— Не успел, ничего, ей сказать. Ибо... из-за чего-то она... (это была его пауза, та, чтобы добраться до слов) отвергла мои объятия. – («я все еще здесь» — излучала тогда, после всего, ее тишина.)
— А-ах, Лев. Могло ли столько, для нас неизвестных бед, существовать ради одного поступка. – ибо да... тетушка была все же женщина в (самых зрелых) годах.
— И я верю, что так... но я должен это узнать. – «я ведь не могу уснуть» — это он точно знал.
— Конечно. – и тут же появился Тёча (который за всю ту единую их предыдущую жизнь парковал всегда на одно и то же место во дворе, предназначенное для них), и увидел нечто между ними, почувствовал, просто понял и тогда хотел утешить, тем своим единственным способом ободрить и (был) напомнить:
— Пойдем в наш дом. Не будем мы, как поэты, разбрасывать галушки поверх утренней росы.
Да, все это приняли. А с приготовлением завтрака продолжился разговор. И тогда Лев о всем, как знал, и сколько знал, все рассказал.
А Тёча при одном лишь упоминании имени «Веселые люди» сразу понял, о какой гостинице речь. Договорились, что в этот раз они втроем пойдут туда вместе. Ведь может, ему они понадобятся... Да, и ей, где бы она ни была, они понадобятся...
И когда пришел следующий день...
Да, все трое в своем лучшем виде направились (туда...) к месту, каково же все это новое свидание...
Было это уже вечером... тогда, в прелестный майский вечер, когда Тёча, как один из тех людей, которые и не так трудно вписывались в кабацкую картину и среди всех тех ее людей (..., напротив, как-то на нем всегда легко строилась такая картина), зашел в «Веселые люди»...
А та старая и глубокая река... текла напротив его глаз. Сегодня от нее поднималась такая приятная влага в воздухе. А поверхность ее воды блестела и временами так приятно искрилась... бездыханное сердце. В сумраке целом... как оно было лакировано..? Тем одним снежным и тихим, соблазнительным голубым цветом... тех тихих вечеров. А легкий ветерок лишь временами приносил ту какую-то сладковатую (безопасную) мелкую пискотню из дали, и она была теперь и более чем приятна... (а иначе не бывало так, часто... в этой части города.) И как будто все могло совершить этот вечер, словно бы вся эта некая атмосфера этой... той вечери, откуда-то переливалась... Не из какого-нибудь из тех городов с теплых морей?
... Тетушка и Лев решили остаться на поле... тут будут его ждать. Сидели они в одной свойственной им далекой тишине, там, сразу напротив, на скамейке, которая вся смотрела в ту одну, сегодня так... на всякий случай, теплую воду. На ней поверх сегодня, тихих совсем тонких волн расположились речные чайки... Да, Лев и тетушка оставили свои взгляды где-то там... унесенные вдаль. И так же и Тёча Олимпие, после того одного и какого-то такого времени, и незаметно подошел (с унылым лицом, но такого, который все же, словно бы под собой оставил много надежды)... И сообщил ему сразу, что не нашел человека, которого Лев через все то время, весь от жизни, так ожидал. Но так же и скоро сказал, что тот человек... все же оставил одно поручение для Лева. Да, в нем он принес даже свои извинения. И в нем объяснил, что все до осени нашел... из-за каких-то тех личных причин, очень ему важных, но до вчерашнего дня, для него неожиданных, работу на судне, вплоть до того одного южного теплого моря... а что после этого опять придет... этот путь в их дом... если Лев оставит свой адрес.
И так Тёча Олимпие от имени Лева и поступил. На одной салфетке он исписал каждый необходимый datum... и все это в себе еще подписал одной из тех благоуханных и острых домашних ракий, по которым иное место было издалека узнаваемо.
Узнал ли он от барменши за то время еще какую-то информацию, больше, о том человеке, которого сегодня ждали. Ибо... да, она вероятно имела ту некую, только свою коммуникацию с ним.
... ибо сегодня снова много того уже в душе Лева — масло и вода, и вода и масло, и между ними много тишины, у которой нет имени. (Да, слишком странное умеет утомлять любовь, умеет обманывать веру..?) Сказал ли Тёча все? ...
... ибо тот, кого ждали, был теперь из-за чего-то того своего, только вдруг, из-за чего-то неотложного ушел работать, там... внизу, на далекой пучине... И так ли? .. каким-то только себе (и Богу.) ведомым способом был там и он лечил свою душу, Ибо как да иначе было бы для него много времени, была бы она все еще под тем одним, каким-то только ему ведомым бременем, какого груза, совсем тяжелого, совсем того много лика?.. — да это было такое одно впечатление... и такое одно воспоминание...
А, за морем многие говорили, что он обладает (именно) ту, одну такую силу (или хотя бы достаточную ширину...), что может принести тот некий, как последний (хоть после многих...) покой многой уставшей душе, если бы еще умела себя достаточно нести, над многие те вечно широкие мелодии его волн (да, оно, словно бы от века умело понимать каждый сломанный шаг...). Словно бы в своей то его величине как-то утонула вся, (— и чья же...) огромность личной муки или же только, всё что-то столько воды и вечной терпкости со, может только растворили всю ту... ту тяжесть, которую себе всегда приносит (или только присваивает? ..) та же? ..
И Лев ждал... И ждал... Обменивая вновь дни какого-то, ему тогда не очень памятного лица.
Он читал, много читал... о народах, об истории, о всем том, чего ему не хватало. Тайну жизни изучал, читал прекрасные стихи великих мастеров, много иностранных языков учил, и читал, читал... О речной флоре, о речной фауне, в бабочек веровал в доброе утро. В каждом слове искал ее, и Бога искал.
И словно через шепот, через шуршание того первого желтого и широко разведенного листа, что уже скользил по земле, увлажненной первыми майскими дождями, подкрадывались тяжелые шаги еще одного человека потерянной души... там, для него, вверху, к дому Лева.
И после того как уже было слышно (но так еле-еле сквозь многие тишины, и какие же это дали?) и дверной звонок, на двери появилась госпожа Анастасия и по тому одному (очень) унылому учтивому улыбке, что в тот момент словно какой-то последней силой как-то так больно (так как-то искусственно, без здоровой силы, словно от уныния...) врезалась в то лицо просто рабочее... несчастьем, предчувствовала и сами намерения их нового гостя. Да, сразу предположила, что он именно тот человек, который им нужен, который нужен Леву.Никого до того... ему подобного, не было до сих пор найдено на их порогу!... чтобы в то же время убедиться после того как услышала и первые его слова:
— Здесь живет по имени Лев?
— Конечно, друг. – ответила она так, словно его вопрос подразумевается, и словно ее ответ сам по себе подразумевается, только ли... от неприличного нетерпения, какое чаще всего у детского сердца, ибо так же ему и поручила:
— Входите, входите, прошу вас. И добро пожаловать в наш дом!
И пока он так следовал в шаг за госпожой Анастазией, она так... не оборачиваясь до конца к нему (как будто речь о каком-то старом друге) объяснила ему:
— Мы уже давно ждали вашего визита.
И не много прошло с того момента...
И все трое хозяев с их гостем уже пребывали в той гостиной, приготовленной для приема посещений, ибо да... их дом действительно обладал аж двумя гостиными, одну ту интимную (как ее сам Тёча Олимпие называл) предназначенную исключительно самим домашним и другую ту гостинскую...
А в той гостиной гостиной семья еще в самом начале, уже поблагодарила их гостю за любую его будущую помощь. А потом изложила и свои намерения, а потом и свои ожидания. Но их новоприбывший гость никак не согласился с тем, чтобы вся семья пошла пред глаза девушки, в которой верили, что она может быть, действительно Лилиана.
Он им тогда рассказал, как там... в Земле Земфира правят совсем другие законы и как никак не было бы рекомендовано, чтобы трое людей в тех каких-то высоких костюмах, с совсем другого от них там мира, и такой же истории... пошли вместе к ним. Ибо их образ жизни почти и (никогда) не переходил порог авлии Земфира... Да, такой шаг мог легко быть распознан жителями как тот некий разрушительный акт против всего их мира... и их образа жизни, который они почитают почти до уровня религии... Да... не войти туда легко...Ибо люди Земфира ревниво хранили свое сообщество (строгость в том вопросе никогда не ставилась под сомнение)... еще с того дня, когда хозяин Земфир и был воцарен... да, в те времена, когда мало кто среди них знал о своей семье, из своего дома...... Да, семья приняла такой его взгляд, и в конце согласилась с тем, как все же может быть лучше всего, чтобы Лев сначала сам представился их королеве.
Ибо, их гость им рекомендовал, что для начала лучше всего, чтобы Леву сначала только показали авлию Земфира и то, только там где-нибудь, из какого ли он какого-то закутка, скрытого от двух третей глаз людей, которые там живут... а после того как сначала вместе осмотрят всю ситуацию, чтобы тогда на рельсах подождали и тот знаменитый «Поезд Земфира» (: да, ту одну небольшую устаревшую композицию, которую когда-то хозяин Земфир купил у государственных железных дорог, для нужд только своих дел) все и с той там... одной короткой секцией пути, одного из тех слепых тупиков, который уходил прямо... туда в сердце его авлии.) все с остальными там присутствующими скопцами, которые там на том же месте, все с разными металлами ждут того же...
Ибо, новоприбывший гость Левовой семье объяснил о девушке, которую он тогда еще там на плоту, узнал на фотографии в руке Лева, тогда еще под той весенней ночью... является выдающимся членом сообщества Земфира вместе с титулом королевы... а он среди народа того края иначе известен только как хозяин Земфир, и там он носил даже титул Патриарха.
Сообщество он основал еще в те времена, той великой державы, когда и ему и другим вокруг него было тяжелее всего. А их микроэкономика основывалась на сборе использованных материалов, а также разных предметов, которые могли бы еще найти ценность в употреблении, а также выкуп всего подобного тому от всех тех мелких и мелких поставщиков... а также тех, и от них гораздо меньших сборщиков.
А даже им не был разрешен доступ туда, в самое сердце Земли Земфира. Все уже происходило на той одной слепой устаревшей колее железной дороги, которая когда-то, уже давно, принадлежала металлургическому заводу.
Ту же хозяин Земфир арендовал на 99 лет... Как и один давно используемый локомотив и несколько ему соответствующих вагонов. Да, существовали уже давно, заранее подготовленные места вдоль той дороги, на которых производился выкуп металла и всего другого, что было интереса для сообщества Земфира.
И... Новоприбывший гость только такой один подход и рекомендовал семье, как наилучший, чтобы возникла удобная возможность для вызова на «аудиенцию» к молодой королеве Земфира.
А семье не осталось многого... Тёча согласился со всем. А затем поверх внутреннего усиления семьи, чтобы их гость остался у них на ужине, они же с любовью попросили его освободить такую возможность...
Па Леву только еще осталось на несколько следующих дней душой и духом приготовиться к встрече с девушкой (хоть так и верили...), которой по многим законам для него и видимым и невидимым... было суждено до того года отдать все свое сердце и все свои молодые мысли. За все те самые благороднейшие и наикрасивейшие, теперь... тогда он искал и в себе и от себя.
А на другой день пошел в большой город...
Да, приготовил он себя и поля, именно по тому требованию Тёчи, по желанию Тёчи, и по его вкусу, для того дня (который так ждал... который никогда не проходил и который словно бы никогда и не пройдет.) Он выбрал один нежно белый пиджак с рядом черных пуговиц... и под ним снежно-белые брюки... и под ними как уголь черные башмаки. Поверх пиджака будет размещена широкая белая лента с надписью ‘Per aspera ad astra’ (через тернии к звездам). А высокое чело от того как-то вечно хриплого осеннего солнца, но всегда красного, скроет ему один черный козырек белой шапки, похожей на ту пилотскую.
А до того большого города поверх той там глубокой старой реки он добрался скорым поездом.
В поезде он пил кофе с одной чашей минеральной воды, в своей тишине, наслаждаясь путем... а прежде всего, картинками, которые находил тогда на стекле окна. В поезде можно было найти много пустых мест, но и вполне достаточно человеческого и всего его... от человека. А во всем этом в виде капли крови в какой ли... чаше воды, он нашел одного из тех тихих старцев... как-то тихий и от самой тишины. По всему суждению был иностранец среди этих пространств.
Старец в руках держал широкую карту и там... тех давних еще и под высокой травой равнины и села, которые ее занимали. И с ней же как-то (хоть так на первый взгляд...) только вдруг, по той некой только ему ведомой оценке, подошел и Леву со словами:
— Good morning my son. (Доброе утро, сынок.)
— And to you. (Доброе утро и вам.) – как-то тронут тем одним совсем приятным подходом того старца иностранного вида, ответил Лев. А старец сразу потом спросил... но духом нежно, и в духе прилично:
— May I sit near you my son? (Позволяете ли сесть рядом с вами, сынок?)
— Of course pleasant old man. (Конечно, приятный старый господин.) – ... да, между ними началась существовать такая энергия.
Да, и таким образом оба продолжили их взаимную историю, на том одном мировом языке неких тех странных иностранных красок, акцентов и тонов, все при кофе на который Лев тогда как раз пригласил своего только что новоприбывшего собеседника.
А старый господин, как-то так тихо, благородно и племенно, весь уже потонувший в очень глубокие годы, представился Леву как Хидео.
А это был человек как сахар, как соль, белых бровей и совсем нагого темени, которое при том было покрыто одной такой береткой, какую в солнце чаще всего носили те живописцы — старые мастера. А его по какой ли то радости или только миру, блестящие глаза скошенных восточных поверхностей, распространяли ту самую милую и скромную человечность... но также и ту же непреодолимую жажду свершения каких ли то давнишних снов.
И после того как после некоего того сонного времени (как обычно чаще всего в поездах находится) уже почти всю свою историю, господин Хидео, уже передал Леву, Лев остался как редко когда поражен:
— Ох, как только велика ваша история, дорогой господин.
— Да, моя история зовется Аико. И иногда стекаюсь ощущением, что я весь мир был бы взял. Но другие мировые войны всяко есть. Но дорогой молодой человек, как же ты успел увидеть большое, когда я еще не оставил ни точку. – разве это вернул самому себе господин Хидео?
— В моей стране много торжественной тишины... но нет такой, какая здесь. Какую имел бы только человек для себя... в которую можешь весь сам спрятаться, и которая принадлежит только тебе. Ибо... только ветер и высокая трава могут все то в меня покрыть.
— Нет, я не ошибся. Ваша история действительно так велика, дорогой старичок. – произнес уже не как... и из-за чего-то глубоко, глубоко тронутый Лев, по завершении всей той одной, судьбоносно оттененной, исповеди старца. А тот ему после всего того, на все это... был только еще ответил тем еще одним своим улыбкой (тихой, до конца откровенной... и из какой ли все это глубины...) какая (наиболее присутственная) у мудрецов перед тот самый конец его жизни. Па Лев после всего уже не мог а не в рамке это свое видение... ту его личную сердца картину, и завершить всякий свой предыдущий отзыв (...с одним такими словами):
— Вы боролись за любовь женщины, которой вам... чья ли уже все то судьба... была заранее и уже вслепую отняла.
И после того как это услышал, весь лик господина Хидео согласился с держанием Лева... просто отдохнул на нем. И после того упомянул еще и поверх всего... что подумал, что также необходимо, а чтобы Лев знал:
— Ах, некоторые думают, что любовь это только еще один крик бунта против пустоты жизни, но она была всегда nonetheless тем, что неизмеримо больше... – и после этого сама тихая речь Левова говорила. Ибо пред глубоко было в Леве согласие с такими словами старца (. данной бы было и единственным его шагом!). А тот умом крепкий старец, принес тогда и корону (— ибо не всякое слово от того царского — ) каждому своему предыдущему слову, всему своему доселе держанию:
— Да, любовь никогда не рождается в злой душе. – и Лев только тогда наконец отпустил и своим... духом, и наконец нашел где спустить и свое чело, и свою грудь:
— Мне радость, что еще раз это слышу. – ибо все люди, которых он до того встретил в своей жизни... или не так никогда говорили, и просто мир у них... может бы и подразумевался, или никогда не были хотели ни о чем слышать, и такое нечто перед ними, не было смело даже появиться. А все это теперь... было как-то сильнее и самого свидетельства.
Но господин Хидео и поверх всего того, еще гораздо больше в те моменты тогда, заметил:
— Слова твои тихо звучат, сынок... а прими их тем тонким взглядом.
— Может и есть так, дивно, один господин. – а разве мог бы он иначе и ответить? .. И в духе еще крепкий старец только продолжил:
— Сынок... увижаю и вижу страх.
— Вскоре я должен совершить одно из того, что есть наибольшее... во многих жизнях. – открыл он двери... и вынес... но все же только намекнул и своего сегодняшнего пути и многие другие... Лев... Но разве чтобы его такой человек, какой был Хидео... Разве чтобы его он не был понят:
— Мне показалось, как будто тебя страх, что если назовешь любовь перед своей возлюбленной, не услышишь эхо только своих слов...
— Да, страх мне, что она к нему не готова принять те же слова. – и нет, Лев не имел после всего больше ни одной причины скрыть свой ответ, и да, и поделился все (то от значения) о своей боли, и Лев:
— Виновна ли даль, ... время ли... Что-то словно посадило в ее душу тот один черный цвет забвения. – а вот таковы слова Лева, господин Хидео, понял:
— Где-то я был уже читал... о да, что да. Отсутствие того, кому посвящены, маленькие чувства может погасить, а большие только как ветер, огонь, разжигает... – па в том на тот один особенно романтический способ, еще только добавил:
— А если никак иначе... хоть так я и был чувствовал.
— Да, я вам верю. Но я сам, господин Хидео, слишком коротко был задержан в ее жизни... – от какой ли все того... страха ответил Лев (на этот раз не касаясь самой сути, и не взяв все свои духи), и как будто преследуя ту мысль, хотел и еще вот что сказать:
«Не знаю, почему я скажу тебе это, но: хотя нет...`` (ибо тогда это был бы совсем не он):
— Это я еще слышал, и это еще знаю, сынок мой... Тот, кто познал большинство, влюблен в Святых, а тот, кто познал меньшинство, обожает большинство, но лишь те немногие, кто познал все до конца, не произносили ни слова, подобно речам величайших мудрецов.
— Она сегодня, говорят, королева. — он счел необходимым отметить и такую ее добродетель (но знал и сам, что это не может много сказать о самой ее природе):
— ...короли — самые смиренные слуги, сынок мой. — это был один из последних ответов господина Хидео, и поверх тех слов, и поверх всего.
И именно в тот момент послышались тормоза состава...
...такого, в котором годами что-то тихо и тепло гнило. Или же сегодня все поезда здесь такие. (думал он — чувствовал в себе Лев.) Это было перед одним из тех малых сел в той самой самой сухой и всегда под ветром и высокой травой равнине. Да, там господин Хидео купил себе дом... да, тот самый, старше даже века.
— К сожалению, мой дорогой, здесь мы расстаемся. – да, просто это был такой человек (для Льва — еще более). Попрощался тогда как с кем-то своим дорогим, и с тем, кто может его понять.
— Ах, выглядит действительно как-то особенно («ах как же широко, тихо и свободно, все под многими... еще давно скрытыми тайнами» — переживал Лев в себе) место, которое вы выбрали теперь для жизни. – нет, никак не могло быть без такого впечатления (после всего).
— Для последних дней... — снова с тем свойственным ему по самой природе, неким всегда мягким, романтичным до истока, и лишь может быть в том самом мелком, ироничным (ибо он кого-то действительно любил... он кого-то действительно любит) улыбкой дополнил Лева господина Хидео.
И осталась теперь уже в глазах лишь завеса... А он был уже там, за ней, и для Льва как-то лишь тихо скрылся из вида.
А Лев вплоть до прибытия поезда в том большом полуостровном городе был под впечатлением от слов, обменянных с — может быть только еще невыглазному взору — тем необычным и благородным старым человеком (да, ибо слишком мало в нем было человеческого).
А в том, одном из тех вечно живых старых городов... и в том, который уже давно разрастался для того Левового как-то всегда тихого и романтичного сердца, сегодня, в тот самый день, царила одна весьма сомнительная погода.
Некоторые синие облака, что теперь... разлеглись по небу над ним, словно сегодня просеивали ту многими всегда умильную солнечную сквозь то самое, сито, сделанное из какого-то грязного стекла там какой-то выброшенной пивной бутылки, удерживая для себя весь тот слад, а к земле пуская лишь ту его горькую часть, иначе и вполне характерную для многих осенних дней.
Да, та самая светлость, что никогда не подходила ни человеческому глазу, а так и душе... сколько и вкус дистиллированной воды (— из которой унесено все то, что от жизни... —) юношескими устами. Да, большинство тех романтичных душ словно бы всегда презирало такую поднебесную работу, как-то скрыто ропща на такие вот облака, словно бы только они те, что крадут у них тогда всю ту радостную яркость того единственного, солнечного дня... всегда всего окутанного, оранжевым, ароматным теплом и просто... жизнью.
А лишь та малая толика часть из них знала тайну садовника, которая сама по себе приносила тот самый такой особый слад душе... да, даже при таком тусклом свете того величественного небесного светила. Большинство среди них были все же лишь художники с тех крепостей над полуостровной метрополией.
Ибо они веровали ему, что облака делают именно это вследствие одной той, им особо назначенной обязанности, и все то заколдованное перешерстие из того оранжевого, желтого и красного от солнца вплетают в короны каким ли то... по его, ангелам, то ли той одной — как он говорит — особенно милой детворе того великого Божьего деятеля: для всех с мутным воспоминанием о дальнем знаменитом Аморе, или же для тех других (которые мудрости стяжали больше): Святого Архангела Варахиила – хотя, нет, они все же никогда не были едины и те же. А иная свита, ныне возможно и уставшие ангелы, по нему, находили бы там где-то вверху свое пристанище после трудного дня, в которое вписывали бы многие новые и новые пары... в одну новую историю о любви. И все они — говорит — веровали, что личина их корон относится к величине их деяния.
И может быть, кто-то один из тех художников и подобных им людей мог бы поклясться, что именно там, упомянутую историю как раз слышал от садовника Момчила или Момы, который когда-то в их первые времена пробирался туда, по той роще из платанов, пока разгребал увядшую листву и при том их еще спрашивал:
— Ах, вы не слышали историю?! — за которой тогда следовала как раз описанная выше необычная история.
И пока ту такую примечу садовника всегда немного мечтательные глаза осенних художников провожали тем одним особым романтическим исчезновением (которое нигде в душе не болит...), садовник Мома тогда творил ту одну как бы только свою историю всегда той самой одной и всегда первой своей знаменитой фразой:
— Ах, вы не слышали историю?! — за которой тогда следовала как раз описанная выше необычная история.
Но нет, Леву не выпал свой случай встретить садовника Момчила, и та история для него так и осталась неизвестной... и все ему как-то казалось, что это начало одного, по его предположению, совсем особенного дня, он проведет снаружи в том одном совершенно неприятном и мрачном расположении духа, обусловленном именно этой сегодня бледной, потрепанной и совсем сухой солнечной светлостью, хотя и характерной для того времени года, которую Лев презрел еще тогда, в свои первые детские годы, хотя та же самая, там... в его родном городе была тогда, из-за чего-то, как-то более цветной. Не прежде ли, тем там многим и разным человеческим вихрем? Но взгляд Льва все же лишь немного, и лишь тем одним своим малым куском, был открыт той и такой дневной свету, а большей частью все же был пролит на тротуар, где оставалось тихо дремать на нем...’
Нет, Лев среди всех тех часов до того не успел много прочитать...
...где усохшая листва как-то будто само-забвически боролась тогда с осенним ветром, да и просто ожидая, что ее скоро бросят под ноги многим тогда спешным прохожим и разве какому-то парню, который то не был, или даже там, и под колеса автомобилям, которым скорость словно всегда была судьей.
А кое-что все же в этот раз досталось и шагу Льва.
И Лев спешил... Спешил он туда, к таверне в основном, известной по имени ‘Веселые люди’. И сегодня, тогда, себя так двигал:
«нет, я должен успеть...» — не оглядывался с той поры на кого, пока не добрался до того упомянутого, и хоть по имени, всегда веселого места...
...а там его встретил тот человек, неким всегда как стянуто улыбаясь (да, такой был у него почти всегда, и тот некий спазм в нем, никогда не уходил) и с лишь в той некой мере, едва-едва пустыми словами:
— Хах, ты пришел. — как будто из-за чего-то... не был вовсе осознан значимость их встречи... или ее последствий для будущих и прошлых дней Льва.
Но нет, Льва это не смутило. Эти слова не имели никакой неуверенности в себе (между ними самыми было вселенски):
— Я не смел поступить иначе. — и он, тот человек, то понял:
— Тогда лучше сразу двинемся.
И покинули они ту из-за чего-то словно, да... предназначенную для них таверну, в том вечно живом и большом полуостровном городе.
А за собой оставили там... еще тех, от жизни уставших людей... Провожали их взгляды, быть может лишь на мгновение пробудившиеся от цветущей летаргии кабацкой жизни — да, что-то в них коснулось во всей фигуре Льва (на этот раз прежде внутренней...).
И позвали такси. Отвез их до одного из выходов из города... Там, на одном из тех мест, где уже начинаются многие дикие дороги.
И Лев после того сначала лишь в тишине следовал за своим проводником. Обоим это тогда так отвечало. Но... Лев первым прервал их тишину:
— Спасибо вам... Большое спасибо. Ибо и вас... Ваши дни — по всему судя — не пощадили. — и его проводник тогда, лишь внезапно, проговорил, так, словно сам по себе:
— Колеса... мы переехали жизнь.
И Лев их принял, такими, какие они были:
— Верю, что понимаю ваши слова. — произнес и от сострадания и от уважения, но равно и по себе, хотя с одной наибольшей осторожностью для сердца... для души, и тем же голосом продолжил (многое из того, иначе от него, неожиданного)...:
— Издавна... вам уже светло??
...да, как-то поняли друг друга:
— Да... с одной из тех холодных зимних ночей... — сказал он так... словно историю, немного скрыто, но торжественно, с тем одним болезненным упрямством, рассыпанным вдали, пока скрывал взгляд от каких-то всех тех слишком тяжелых чувств.
А весь воздух рядом с ними словно бы тогда... в тот момент разом отяжелел. И то ли теперь, какая-то откуда холодная вода, и тина... И что же это все у них под ногами? А вверху уже душит, и трудно вдруг дышать. А Лев сам до конца не понял почему (просто теперь были такие моменты в нем), но лишь вдруг спросил:
— Была звездной?
И в какой-то мере пораженный вопросом Льва, но все же с доверием к смыслу его слов (Но... да, что-то в Льве разбудилось, поверх всей той его отложенной душевной усталости... Не мог ли он тем самым осветить и многие свои дни?):
— Была и именно таковой... звездной. Цели рои следовали за составом. — да, все больше и больше понимали они теперь... И разошлась в них реальность, и разлился по ним был день, и разлился по ним ночь. Каков свет теперь доверие между их сердцами? Да, машинист очень редко таким образом говорил:
— Она была единственной такой черной шубой в том магазине. — и увидев, что Лев уже как-то весь рухнул в молчание, продолжил исповедь... и рассказывал свою ночь:
— А начались уже вовсю осенние дожди. Я обещал ей, что буду ее... Нет, она этого от меня не требовала. — и как-то по-начальнически вздохнул, ибо горячая суматоха еще оставалась мыслями, и тогда он собрал губы, выпустив тот самый тяжелый рокот носом, и потом как-то рутинным, и также ловким движением руки поправлял складки, залегшие там, в кармане того самого, уже большого поношенного временем. И лишь после того продолжил ту, одну целую словно бы из внутреннего дождя, свою историю:
— ...но то было время товарищей. Стал я (было — неоговорено) первым машинистом в смене. Но моя зарплата все равно не была достаточна. Стал я работать в две смены. Часто уже гнал сон... И мы были у станции когда мне ночь украла глаза (све с небрежно поднятыми руками и взглядом на ладони и пальцы лишь как-то неправильно выставленные, словно какие-то те потухшие свечи), заменив их вместе тяжелыми чемоданами... (и вздохнув и отпустив дух:) Разбудила меня лишь сильная боль тогда уже все было поздно (с пленкой отвращения и тихого ужаса) Вокруг меня все было наполнено криком и ужасом. (И уже духом выходя из рассказа:) А я упал на дно. — да, было довольно пауз между всеми теми предложениями, как бы после своего рассказа взглянул на Льва словно на какого-то ‘пьяницу’ и представил и для себя и для него, но может быть, только ему нужную предпосылку:
— Спрашиваешь, как я могу жить? — а Лев теперь и тогда... не мог иначе, и был только искренен:
— Нет, я этого не смею знать. — и лишь смотрел вдаль, с той одной тоской как не ищущий слов... но так словно не туда смотрит, а куда-то иначе, но чтобы смотреть в него, да, смотрел на него весь тронутый, и в том одном редко глубоком сочувствии, взглядом какой чаще всего в мае, словно хотел бы перескочить все свои следующие слова сказав «простите, но я должен это у вас спросить»:
— ...что случилось с вашей дорогой?
И словно бы сам то уже ожидая, машинист прижал губы как будто чтобы дать, или, там нечто, только ему ведомое, твердость, и отрывисто (да, это была такая установка) заявил:
— Она не смогла вынести все то, что вслед за тем последовало... — и тогда лишь после короткой тишины вновь между ними, там. и такую свою исповедь окончил тем одним растянутым и для его голоса длинными словами:
— И исчезла... — и после тех слов вновь предоставил ветру, что вокруг них тогда свистел, упорствовать в тишине между словами...’
Ибо... Да, он ему все те и столькие годы промывал душу по каким ли всем тем, вихрям, и он в конце, со временем уже сроднился с ним и тем его, одним тем, всегда по душу, как-то ядовитым свистом...
... Да, и Лев принял тот и такой его взгляд, и какие еще, выражения понимания предоставил тишине лишь бы их перенести.
И уже прошли они и периферию того вечно большого и живого города, когда уже провели и ту там, одну большую кривизну и направились к той одной... из тех побочных городских свалок. А путь вел их через одну ту возвышенность, протканную садами, уже сильно опустошенными теми поздне-осенними днями. Лишь какой-нибудь трудолюбивый человек еще где-то там и там... попадался в своем саду. И проводил бы взглядом те две, для многих будней, интересные человеческие фигуры... Одну высокую... и другую так же, но одну очень элегантно одетую, а другую со всем, по меркам полотна, грустно и сухо одетую.
Да, на первой поверх волос, лакированных подсолнечным маслом, вечером уселась бордово-фиолетовая плюшевая берет. Она шла в перфорированной туфлях одной такой... предыдущей, похожей окраски. А поверх них были и плюшевые брюки под цветом, в котором словно бы была какая-то каша из голубого цвета, какого ли то того некоего горского винограда и черного, подобный всем тем ночам без единой звезды. Таков же был и пояс поверх них. А поверх всего... и такое же манто той же расцветки.
А вторая человеческая фигура сегодня, особенно выделяла первую, столь же может быть, сколько и первая, ее. Седоватые волосы, на которых лишь кое-где пряталась та одна черно-белая дуга, покрывала синяя поношенная кепка с отрубленным знаком некогда великой государственной железной дороги. И шла она в тех громоздких черных ботинках, совсем уже от сегодня старинного рабочего фасона... А над ними были темно-синие брюки, да, так же, одной из тех с работников тех тяжелых и грязных занятий. А поверх всего того еще одна голубино-синяя куртка покрывала некий такой, похожий на смог, серый свитер, и лишь кое-где прожженный окуроком сигареты.
И... Легкий чувствительный шаг был почти что восставшим и тяжелым... шагом. Со взглядами, одним целиком под тенями, и целиком сегодня, убежищем для многих сомнений и тем другим, прикрытым, и во многих глубинах потерянным ныне в том, в эти моменты, которые не встречались более.
И... сады с течением времени уже исчезли, и на месте тех, ныне уже засохших садовых растений на одной земле начали покрывать автомобильные аккумуляторы, велосипеды без колес, переделанные части заборов и даже одно шасси от некогда популярного автомобиля, среди многими известного как Жук. Да, это была земля Алонсо, как и было написано там на одной из бандан, которые нашли себя на пути двух одиноких путников-намерников в то ли то... Лилианино королевство.
А там посреди двора, в обилии какого ли только дикого цвета стоял тот самый грузовик из уже давних пятидесятых годов двадцатого века и через прозрачного себя выпивал тонкий сине-дымный дым... в тот уже достаточно надымленный осенний воздух. Из-за чего... проводник Льва, как вдруг, стал уже своим на своем:
— Алонсо, давай торговаться! — крикнул он тогда, тем самым совсем серьезным, и в нем редко присутствующим способом... да, ибо было в том и что-то от авторитета.
И потом с одним тем особенно глухим звуком скрипели те старые, громоздкие двери грузовика и сквозь них чуть промолвил человек с глазами от того одного, словно, грязного блеска и смуглого цвета кожи. Он был весь одет как какой-то тот один местный ранчер. А на голове его покрывала длинная курчавая коса, пока ее покрывал шляпа, одна та... и одна такая, какие носили когда-то дальнознаменитые торговцы лошадьми.
А под его угольные усы тогда просочились и одной на все снисходительным образом, сомнительные слова:
— Что ты у меня можешь купить?
— Самый большой городской мусорный контейнер, что давно запаздывает. — самоуверенно выделил (один тот) человек, который был теперь своим на своем, ответил проводник Льва.
— Это тебя будет стоить недешево. — ответил и спросил Алонсо, еще весь от того, того некоего недоверия, какой наиболее у каждого простого человека.
— Заплатит этот вот молодой господин, глядишь на меня, какова бы ни была цена. — снова самоуверенно, да, даже так, словно бы ему это, может быть, последний раз в жизни, объяснил проводник Льва.
— Если так, то у меня есть сделка. — ответил Алонсо, вполне довольный сделкой – и нисколько не сомневаясь в крайних намерениях своих покупателей.
И наконец, с обеих сторон, успешной торговли,
Лев и его проводник снова тронулись в путь, все вместе теперь и с контейнером (который перед собой толкал второй по порядку упомянутый), сквозь сумрак той вечно сухой равнины, лугами и холмами... к своему совместно выбранному цели...
Тот, сомнительный день, медленно превратился в одну (также же, не мение) ту сомнительную и глухую ночь. Да, звезды этого вечера не пробили небесные своды, и месяц не вышел на небо – по крайней мере, так оно казалось той паре пешеходов, вечером... под одной, той и такой осенней небесной завесой. Каждому из них была по-своему... и только его способом была теперь дорога, та и такая ночная луч... Но оставаться вечер предстояло. Пусть и тот же машинист попытался возместить это лишь светом одного того старинного лампоша, который в этот случай повесил на контейнер (...там вверху с передней стороны).
И с тех пор (после того, после того, перед тем...) всех тех глубоких и великих своих исповедей, проводник Льва с Львом начинал лишь время от времени... некие разговоры отлагаемой природы (сколько это голубиное перо по сравнению с тем многим и многим осенним листом,) все до того одного момента, когда Лев обозначил себя знаком креста, чему его действительно, может быть... лишь в конце и до конца, научили дядя Олимпие и тетушка Анастасия (ибо дядя часто так делал в каждом том великом и всяком радостном моменте, а тетушка еще прежде, когда какой-нибудь день глубокий, потрясающий касается многих сердец, а и тогда чаще всего в тайне, или хоть, насколько возможно незаметно...).
Да, покойный его Махир воспитывал его раньше (может быть лишь с первого взгляда) в добродетели того... ему данного времени, ибо это все же никогда никак не было полностью полностью так...
Ибо сам Махир никогда не был полностью увлечен в каждую обиду того времени и при всех своих человеколюбивых общественных стремлениях, но себя все же как-то считал лояльным гражданином своей земли... а еще более... после того как нашел в ней, достаточно добрые средства для поднятия всей своей многочисленной детворы.
...ибо все же оставил ему при всем том много свободного и доброго места, чтобы в свои поздние дни самочки делать выбор, которым бы путем все его сердце очутилось... (А может быть, надеялся он там, у тех каких-то своих одних, своих надежд, те свои всегда широкие, благородные и от той одной тихой любви... души, которые скоро одни никогда не открывают сколько только Богу... был также надеялся, что дядя Олимпие и тетушка Анастасия с удовольствием сделают все от того... – ибо Махир также многого знал, что стоило сохранить только для себя, ибо он действительно любил всех своих детей).
... А Лев подошел теперь к тому (так, словно лишь на единственный...), святому моменту, прежде всего пожеЛев накормить каждую свою... тогда уже уставшую надежду. Но из-за чего-то... или многого, после того как это сделал машинист и той ночью, проводник Льва заметил:
— Ты стал говорить при его присутствии. – да... одним тем голосом или даже только тоном, от самого по себе, обманчивого значения (как будто бы и сам был где-то там в себе, может пожелал от нас слова чуть опровергнуть...).
— Мне любовь к той ангельского сердца девушке... (и посмотрел на своего проводника чисто, ясно и без каких-либо сомнений на заднем плане, прямо в глаза), в которую вы верите, что мы с вами вечером прямо туда направились... (и остановился на мгновение в тишине, чтобы более торжественно prepмить свои слова), пронизанная всем тем, что я в ней увидел, охотно рассказала. – было связано с Левом... но наименее связано. (Да, проводник Льва был бы доволен... от таких слов Льва.)
А после таких слов Льва пространство вокруг той пары вечерних путников-намерников было вновь занято тишиной, которая лишь иногда, снова, там... где-то, со временем сменялась теми некоторыми вполне легкими и короткими предложениями.
Но, вот... на одной по той часто упомянутой сухой траве человек, который толкал контейнер, узнал ту, ему уже одну хорошо известную землю. Да, та же граничила с Землей Земфира. И было тогда уже пора, чтобы Лев по тому уже заранее договоренному (и через все время до того, большей частью покрытый одним белым полотном, которое понес с собой машинист, пропитанным приятными запахами какого ли то... одного того дорогого мужского парфюма (который принес Лев)) вошел на то место, да, лишь на глаз очищенное от всякого грязного... чтобы не были преждевременно замечены стражи на Земле Земфира.
Иного такого чина, одна наокачудная картина, начала двигаться через пригород, и одну ту его шикарку. Человек в некоем том от муки, тяжелом и поношенном костюме, перед собой толкал алюминиевый мусорный контейнер в себе находясь один другой человек, торжественный и совсем убедительный одежды, сквозь одну ту пустую и неухоженную шикарку, которая вела в ту там один тот старый и давно от официальных властей покинутый, какой ли все... некогда завод... а сегодня, (только?..) Земфирову землю! .., или же и может быть что-то большее.
А холод и тоску, и какие бы еще поверх них тяжелые мысли... того глубокого и просторного контейнера прежде всего скрывала огонь в сердце Льва. Да, грело его было то одно убеждение, что наиболее вероятно того самого ему радостнейшего и равно того тяжелого весеннего дня, Лилиана как та, одна совсем необычная королева не посмела того (ему рокового) момента явиться – как он думал – для него теперь, обычному смертному или может быть лишь еще одному человеку из другого (и сегодня ей иного...) мира, в который она сегодня, может быть, больше не верует... и во всем том нашел надежду, как может быть все же даже после всего позванного на аудиенцию... у нее все же получить прилично, по ее мнению, говорить за что верует, что без них нельзя, и найдет путь... и найдет и свои наибольшие слова.
И тут вдруг... в том вполне ожидаемом стуке контейнера, стучались и мысли Льва, в которых было много от того гневного «Лилианиного» королевства, и той одной для него еще, так называемой «Земфировой земли...`` Но ускорясь, правда, все они какие-то мутные и необычные запахи и указали близость той. Да, тот один запах горящего мусора и еще какой-то разного отвалов, почти всегда присутствующий и во всех тех некоторых великих городских презираемых авлиях, управлял воздухом в той ту, еще одной осенней ночью. Но, тот и такой запах был все же очень дорог той большой Земфировой семье, ибо обещал безопасные дни... и обещал будущее. Да, огонь, пожирая все те многие презренные вещи, открывал Земфировым людям многие и различные, но всегда драгоценные металлы.
Да, как с собой все больше приближались к Земле Земфира, тот один особенный, но неочитанный запах начали чувствовать все больше и Лев и его проводник. А вскоре и тот... тот там, тот один со всеми особенным отблеском издали указал, что уже приблизился к концу той шикарки, поверх которой до тех пор двигались.
И достигнув там уже пред ту одну бухту, в которой находилась та, уже давно нареченная Земля Земфира,
Проводник несколькими тупыми ударами о алюминиевую крышку контейнера известил Льва о том. И наконец когда крышка контейнера была открыта, Лев там и перед собой, из-под себя, лишь внезапно увидел вполне одну ту, особо особенную и разноцветную картину.
Тысячи нанизанных лампочек, в разнообразных и многочисленных цветах, толстыми черными кабелями, обрамляли какие ли все те описанные ими, закрытые целости по великой авлии Земфира. И хотя картина та представляла одну на весь вашарскую атмосферу, на ней все же не были видны и все те многие потоки пота, что лились в том месте из многих человеческих тел... и человеческих телес.
Многие те большие контейнеры, оборудованные для обитания людей в них... и поставленные на колеса, были сверх всего того разбросаны по двору Земфира... в это время лишь наполовину освещенные. А находились там, среди них и многие десятки повозок с упряжкой, а также грузовиков, известных под тем обще-признанным именем «ФАП13». Да, с ними было доставлено серебро, медь и многие другие металлы, полезные Земфировой задруге.
А где-то там уже как под конец авлии Земфира, где была одна-одинешенька и под какой-то таинственной... находилась одна речка (многоводная, похожая на поток...), по имени ‘Леда’, была та... та старая круглая свалка, которую еще своею порой арендовал хозяин Земфир. И в ней и днем и ночью горели многие огни.
А там на самой середине всего Земфирового двора находилась ‘дворец королевы’. Это был один большой белый дом особой ширины, огражденный собственной, отдельной оградой. Обладал множеством каких ли только... разноцветных миниатюрных башен. А на самой ее ограде находилось также, одно правое множество яростных львов с тем одним телом из гипса, да и из камня... а во ее дворе росла одна совсем пышная и высоко поднятая роза Лунатичка.
А там уже, и за дворцом королевы, находилось то одно, из разных материалов построенное, целое одно мини-поселение многих, из той большой и ныне уже разнообразной Земфировой семьи. А то целое было испещрено тем одним настоящим лабиринтом из разных проходов, за которыми текли кабели с теми же самыми разноцветными лампочками, и под чьим светом Лев и видел все то... и все то частично. И за всеми теми многими ветхими домиками и домиками находился один целиком неофициальный «музей» цветного полотна под открытым небом. Это было одно общее большое сушило одежды большинства среди людей Земфира. На тех сотнях разных платков и каких ли только... платья, лишь их одним ветром, словно бы переливались многоцветием неба и столь же многоцветием самого морского дна, несколько великих их экзотических бабочек... как и многие какве-ли све, они... террасы во дворах многих их древних дальневосточных принцев. А между тем при самом одном море из грязи, чаще всего имели обыкновение играть почти все дети Земфира.
А ближе к тому бугорку, на котором теперь находились Лев и на этот раз, его проводник, была та самая маленькая железнодорожная станция, которая когда-то служила для подвоза всякого рода отходов в окружную свалку в то, тогда... в то самое давнее время, а ныне ее лишь использовали люди Земфира для своих дел...’
Да, у проводника Льва было такое намерение, у него был план официально, именно по той железной дороге, которая ведет к той самой маленькой станции, проводить Льва прямиком до большого двора Земфира.
Ибо речь шла о том, что люди Земфира при каждом возвращении их поезда в свою базу имели на пути своего рода точки, на которых композиция на короткое время задерживалась... а они тогда принимали все те... и все эти мелкие грузы железа и еще многих других металлов и разных прочих, для них, товаров... да, от всех своих людей, которые и не могли бы много сразу предложить... все это лишь бы настолько поддерживался порядок в авлии Земфира и не случился бы какой-нибудь вредный случай, значительно нарушивший их образ жизни, а... выстроенный через все эти многие годы.
Да, это был тот самый момент, который собирался использовать проводник Льва, чтобы совершить то свое... для Льва намерение.
’... И оглядев всю эту теперь картину и еще гораздо большую... Лев решил, что в этот раз время retreat-ся с того места, где они находились... И вновь был опущен крышка, и вновь случилось все то... подобное предыдущему, только в обратном направлении...
Но все же при их возвращении назад... там, вновь в крыло мегаполиса, лишь спустя некоторое время, после того как ушли и еще находились там... в относительной близости Земли Земфира, на них наткнулись двое... легкою походкой, с лицами в полумраке. И после того как увидели уставшего человека, уже в сильно потрепанном от лет костюме, перед большим и тяжелым контейнером, расспрашивали его о его намерениях поверх их земли... в одной такой пустой ночи, но и узнали в нем все же кого-то, кто им многое таил. А он тем, словно только для них объяснил... что там, на той широкой поляне собирает разбросанные старые и уже употребленные бумаги и не имеет никакого намерения вмешиваться в их работу. И после того как beside него увидели лишь еще один тот старый старый контейнер для мусора, вовсе не усомнились в его истинных намерениях, и позволили ему уйти так, как он и пришел... но все же с предупреждением, чтобы вскоре удалился из той местности.
И доделывал себе еще один рабочий день...
Двое путников из предыдущего прохождения теперь расходились там... под арками того одного из самых знаменитых мостов города и вечно города... все с договором, что снова найдут вечером в том же самом месте...’
И тогда проводник Льва от Льва принял еще несколько кое-каких инструкций в связи с покупкой некоторых драгоценных металлов и хранением их там сегодня, в уже лишь их собственном контейнере... который вместе со всем контейнером отнесут в дар хозяину Земфиру, и в честь всего того, что до сих пор удалось построить, но и так же как гарантия его... и их честных и великих намерений.
’... и Лев вскоре снова удалился в отель, чтобы там в своей тишине и тишине своей комнаты, вдали от всякого городского шума предаться сну, столь необходимому после всей той предыдущей предшествующей в нем, бурной ночи.
И лишь... там около четырнадцати часов... во второй половине дня, его разбудила отельская служба... ибо Лев так и приказал той же.
А того октябрьского послеполудия солнце уже прокралось сквозь еще одну ту свинцовую завесу осенних облаков и сквозь один тот тусклый пламень от лучей озарило его гостиничный номер. Нет... сегодня никак не смел он тот и такой огонек выпустить из своего внимания. Да, и в том он нашел те некоторые, только себе известные знаки.
И после того как уже спустился до рецепции, нашел там одну для него оставленную записку, от своего помощника и своего проводника, о том, что место их встречи изменено... ибо многие обстоятельства оказались сложнее, чем ожидалось.
А так как Лев был под убеждением, что свое появление должен озарить на тот самый и внешне наивысший возможный способ, чтобы быть удостоенным разговора с одной королевой, пусть даже когда речь об одной неизвестной и непризнанной королеве перед всеми ныне официальными королевствами.
То вскоре нанял такси на целое послеполудие, ибо это были те моменты, когда никак не следовало экономить.
Пусть теперь уже, закрыв двери Левки, одной из тех с тою некой совсем редкой (... и всегда весьма экзотической) offer'ой..., просто из-за сквозняка со всех сторон, были слышны звуки тех каких-то всегда популярных дальневосточных колокольчиков (хоть на всех тех тихих местах... хоть там... там где тайна... хоть там где всегда тихо пахнет...).
— Добрый день, молодой господин. — были слова одной из двух торговок, пока другая лишь тихо, как-то так само собой скромно наблюдала.
— И вам добрый день. — отвечал Лев в одном спокойном, широком и богатом расположении духа и хоть с тех самых единственных минут был free от той одной, перед всяким великим событием, почти всегда присущей дрожи.
— Что я могу вам предложить? — теперь со своей присутствием изнесла и вторая продавщица, по годам старше первой, одна из тех... госпожа-торговка (да, одна та старая серьезная дама с шелковым галстуком, вся в одном сдержанном и серьезном костюме, дискретная, умеренная и со владением тяжелого опыта с... многими другими людьми, просто говорящая о деликатных вещах).
— Мне нужно что-то... знаете... такое совсем уникальное, само по себе особое, в подарок одной... скажем... королеве, к которой я имею ту особое внимание. Что-то такое, действительно особенное... Подобное некоторым из тех духов, состоящих из тщательно отобранных ароматов, которые никогда не гаснут, и когда их годами касаешься... приносят вздох, приносят вдохновение... или некоторые из тех сладостей, чей вкус оставляет след под языком вплоть до того... может быть даже до последнего вздоха! Знаете ли что-то такое, из-за чего тот, кому поднесете безошибочно узнает, что в вашем мире он занимает... совершенно уникальное место. — следя за временем своих слов, увлеченный и мыслями и всей душой над той и такой момент, и то время, когда детские радостные, а как одна из тех прохладных горных ручьев... да, одним таким кристальным блеском, еще были осыпаны Лилианины глаза... и так же он и вынес то одно и по нему самому, не каждого дня, исповедание и пред ними как сквозь тот один высокий вздох, вынес свои великие и широкие... и глубокие ожидания.
— Молодой принц, многие такие дары... хм, так сказать, знаете... презираемые нынешними законами. — такими своими словами, госпожа та там, в том одним мудрым годами словно бы этой речью предвещала как раз одну такую, некую ту совсем особую затею.
— Если бы я мог положиться на слух, я бы и заметил, что вы имеете в виду как раз нечто такое, подобное тому, о чем я упомянул. — констатировал Лев каким-то тем благородно-цыганским, вопросящим звуком.
— ...а если вы позволите, я и представлю вам то. — ответила ему она уверенно. Да, та госпожа-торговка, всем указывая тем одним совсем незаменимым жестом руки и тела Льву, путь, которым желала бы, чтобы он последовал, как бы Лев после того и сделал то же. Она шла тем одним измеренным и достойным, вполне живым шагом... Ишли они были к пространству, которое могло представлять склад... А после того как уже зашли в тот, картины тех одних совсем редких и многих весьма красивых вещей были (только) внезапно рассыпаны перед глазами Льва. Но ни одна не отдавала такого впечатления, какой Лев приобрел после того как на одной, какой-то то довольно неестественно устроенной лежбищке из бамбука или каких-нибудь ему подобных зеленых поверхностей, увидел прекрасную молодую панду. И после того как та уважаемая госпожа распознала то одно совершенно обезоруживающее удивление Льва, последовали слова:
— Официально, молодой господин, для меня то сладкое Божье создание вскоре найти в одном из тех самых больших зоопарков нашего континента а неофициально могло бы найти особое место рядом с вашей королевой. да, рассказала госпожа-продавец, которая вскоре представится как Сильвана.
А после тех ее слов, Лев сказал:
— Понимаю. Готов вам достойно вознаградить труд... Довольно мне объяснить все об условиях, при которых случится то же. — и после всего и случилось...
И после тех слов Льва, последовали все те, которые всегда приходят после договора... и в конце он доставил и совсем необычный адрес получателя.
И после всего... того... он еще только ушел посетить одного из тех старых мастеров, которых имел сегодня еще чуть ли не каждый чуть больший город...
А Левка, которую он посетил, обладала тем самым обликом еще со времен его детства, и много еще после того... может быть даже в times тети и дяди. Еще всегда, каждая стена внутри была обшита деревом той одной слегка потневшей... кофейного цвета... И многие реквизиты... ныне уже принадлежали музеям. А внутри весь воздух еще пахнул той одной доброй, теплой и семейной атмосферой.
И старый Кирилл, родом оттуда где-то... с южного солнца, и один тот мастер от великих почерков, отлично понял потребности Льва... Да, нужно было ему в тот день и в волосах от того чего-то от рыцарского.
И как время истекало... осыпались последние часы одного из тех для Льва великих дней...
А Лев закончив все свои необходимые дела, ранее предусмотренные для того дня... кроме того одного, великого... и ему наибольшего, направился к тому, одному, из тех новейших частей того... да, всегда очаровательного... и старого города.
До той там большой поляны перед теми какими-то там большими зданиями, целим пронизанными какими ли то теми меланхоличными огнями... Лев и сейчас добрался городским транспортом (да, до сих пор каждый великий свое событие так прибывал.). А там, внутри..., светлые были лишь той меланхоличной дымки, которая по Льву личному впечатлению как-то живо и торжественно, откуда-то блистала.
И многие там, в том все еще одном средстве общественного транспорта (который Лев из-за чего-то как всегда особенно любил... — из-за ли той некой священной самости, которую он в облегченном месте находил? ... и ... того единого для него вполне живого момента жизни, который никогда не может забыть...) просто вечером крали взглядами всю фигуру Льва... а один даже, чем ли все то... несчастный человек в тех годах, которые уже слишком много видели, после того как вновь вспомнил ту великую и древнюю пословицу, из-за чего спрашивал себя, не он ли тогда... через некое то плохое терние до сих пор шел, или не все же достаточно на своем пути еще прошел, но да такой свой сет жизни ведет — пока, ... и с тех пор, все еще не понимая, почему лучше терние именно сейчас... тогда наступает.
А Лев, провожаемый всеми теми многими живыми взглядами, вышел на одну из тех условных станций, которая в тот момент была пуста... человеческим духом и из-за чего-то... совершенно пуста и самими людьми. И лишь далее он узрел того человека... чьи края он со времени на время разводил дым сигареты.
А сразу рядом, там... в самой непосредственной близости стоял очищенный и почти сияющий контейнер одинаковый. Проводник Леву был повернут спиной. Как будто бы этим жестом может только хотел от каждого капать и свои два, скрыть тот снова один особенный момент, при котором кто-то в той одной, хотя и лишь земной, но звездно сияющей... картине, именно займет место всякого того презренного и использованного излишка, чаще всего незаметного... а и нередко уродливого лика. Хотя такой момент уже однажды и есть все же видел, но и сам он теперь считал, просто чувствовал, что этот... однако не считанное количество раз превосходящий всякий предыдущий.
Да, Лев лишь вдруг, так торжественно ступил по той там сухой осенней траве, под которой и из-под которой земля уже давно была пестрена какими ли только то... отходами, и многим другим сегодня бесполезными вещами (просто было такое время... и такие ветры бродили и по многим душам.)
А после того как уже подошел к тому человеку в котором сегодня, теперь... увидел своего проводника, он его через свое (но опять-таки не для него самого...) тихое удивление, напомнил о чьей ли все то тайне, для какое время и какую магию:
— Друг мой, готов ли ты снова войти в эту свою теперь новую бронированную лимузину... сегодня прямо изменившегося назначения? — и еще одну ту песню нового времени...
— Не поверили бы с каким удовольствием я это сделаю. — да, Лев ему ответил так, словно в себе и от себя гораздо больше увидел, чем всего того, и гораздо больше слушал обо всем том.
Наконец, когда все это и случилось,
Лев на некоторое время оставил позади... и выпустил из виду то сегодня... то вечером уже запотевшее ночное небо, которое теперь осталось вверху над алюминиевой крышкой контейнера.
И человек который снова его толкал тот же, и Лев, снова направились вечером пустыми улицами одного из тех старых рабочих поселков того вечно большого города над глубокой и старой рекой. И снова та одна глухая оранжевая светлость сопровождала края мокрых улиц и тротуаров... Ночь уже давно стягивала большой город, а тот самый теперь уже весьма свежий, всегда зубастый воздух грыз то некое там еще увешанное дерево. И все как-то казалось, что скоро ни одна звезда не пробьется сквозь это теперь нахмуренное и одно целое запотевшее небо.
А вдали и вверху тот самый там распространенный отблеск от светофоров, который еще и сегодня, как какая-то то шутка, дольше бы оставался на стене уже вполне старого здания, изображал девять градусов цельсия.
А там рядом с ними... Рогоз и тростник, как-то так же как всегда встревоженные среди себя своими высокими стеблями и мелкой травой, немного поредко затравненной почвы, и так же как-то всегда, твердой земли... пока там, в близкой дали, словно на ветру в одном та белая железная и весьма поношенная печь царствовала множеством других мертвых вещей и целой одной кучей изгрызенных страниц чьего ли то дневника... чьих всех новин и устаревших памфлетов, каких ли то брошюр... и всегда уже заранее униженной гигиенической бумаги... из всех тех его единственных листов от когда-то ха... которые когда-то в похлепе глотала. Их алюминиевый контейнер ей лишь вернул металлически ледяной привет.
Тяжелыми шагами, одна пятка (одних с уже давно пропавшими тесьмами от рабочих лачуг той когда-то великой страны), перегоняла другую, чтобы снова заменили свои места. А колесики в том одном рабском и лишь временно изменяемом ритме катились по тому уже немного и грязноватому грунту.
Да, может быть впервые в том большом городе все то подобно всем тем старым бумагам, использованным флаконам и всем прочим отходам было снаружи, а все то, что навсегда принадлежит человеку, стояло внутри. А там, внутри... словно бы действительно царила та одна совсем иная по сравнению со всеми снаружи... и как-то полностью магическая... одна атмосфера. Да, хлестали они по душе Льва, запах и теплота всех тех досель проезжавших сегодня дней теми каким-то от века чудесными (тем одним) завлекательным духами... и тем одним первым, как-то всегда приятным холодком. И всюду вокруг них... царствовал тот один воздух, уже давно растопленной осени.
А сердце, которое уже почти до того утонуло в тоске, все же еще имело силы смотреть еще вверх, в высоты, вверх к звездным плащам и современных дней. И картины теперь наслаивались может быть слишком быстро... словно через изморось. Да, изморось и делили их капли... вечерашние, и целые от снега. Чьи ли су те светочи ныне сменялись передними,.. с какой ли стороны приходили? Чей это все теперь... тот (один) волшебный ритм? . . Да, теперь все вокруг него было так один большой, большой мир, и одинаково так, и (одинаково) столь малый...
А оба они, каждый со своей стороны, как-то сами по себе, чувствовали, есть ли где-то некий зов всегда проходящий далеко от них... тем каким-то там... тяжелым, медленным и тем одним ленивым ритмом... Да, всегда по тем рельсам, которые не их и которые как бы никогда не меняют тот свой курс...’
Да, мир того одного теплого семейного очага... но каким-то только его способом, отчасти был чужд и Льву... но уже давно, давно и тому человеку от перегоревшего ока. Да, оба хранили лишь кусок того одного давно разбитого и рассыпанного угля... с очага... а ветер дул, а ветер дул на грудь... только то у Льва было еще кто хранить.
‘... а теперь и вечером, тот и тот человек вечерами в перчатках все же, вечером, хоть еще и были смотрели... или хоть только и верили, какому-то мору существует еще те, и зов, в которых сородичи поют на колее. Да, может и сейчас я последую за одним из таких.
Да, действительно охрипло, скоро были зашипели колесики, ибо наткнулись на те... те рельсы опустевшие... а ныне покинутой железной дороги, там еще со времен королевства, ныне, уже давно вычеркнутые из бумаг официального движения. А весь тот сухарь по которому они бродили был их дворищем, именно на том и таком месте, покрыт одним тем совсем высоким и разнотравным полем дикой травы... И Левов вечерний друг (как будто бы его что-то понесло...) был теперь... тогда лишь внезапно бросился бежать по всему тому шуму. Да, он тогда почувствовал тот один ему известный шершавый (и уже давно со времени краденый) бетон под своими ногами.
Да, это была одна та из точек пути, которая принадлежала композиции Земфира и на которых обычно происходила погрузка... А были они вскоре и распознаны и по той группе людей от тяжелой жизни, которая вскоре собралась там, чуть в стороне от того бетона, на котором они стояли.
А те люди на них (Лева еще косвенно... Льва еще внутри) поставили удивленные взгляды, которые может быть прежде говорили о неузнавании проводника Льва как своего коллеги. Но он не придавал тому ни малейшего значения. Па помимо света маглы в воздухе и всех тех других многих пар, что выходили от выдоха всех тех часто днями мучимых людей... в целую ту игру одной подвижной силы вмешался и дым табачный в пламени, который все больше были распространяли ныне весьма нетерпеливые люди там.
Но все те негромкие тона между их словами и многое то одно бормотание всех тех поставщиков Земфира, внезапно прервал возглас одного человека мрачного вида, который начал только вдруг бежать туда откуда-то издалека:
— Братья, поезд идет.
И тогда начали те какие-то особенные вскрики, которые сменялись с момента на момент с лязгом о какой ли то... било какой металл, которого бы хватались все те именно обрадованные люди.
Да, и... в Льве поднялся тот один прилив, пробудил пламя в сердце... Тот одну радость, что превосходила силу. Встреча был освещен. И какими ли были теперь биты... какими ли то ритмами. Словно от каких-то тех там далеких саванн приходят, там где-то... где в сердце самого жаркого континента те какие-то девочки цвета дикого какао играют близ какой ли огня.
И вскоре... был услышан и тот поезд, о котором до того свидетельствовало то лишь временное подрагивание рельсов. А перед глазами всех тех там собравшихся... и в этот раз нашлась та одна им уже хорошо известная тема... от многого в повседневности узнаваемая как дизелька.
Да, проводнику Льва Тозе, сметару (иначе его старый знакомый), и ныне лишь пенсионеру Городской чистоты, уже давно рассказал всю процедуру выкупа.
А то он и использовал, чтобы как можно полнее успеть представить Льва перед их королевой, в которую он веровал, что она... которую этот парень (давно) ждет.
Ибо речь о том, что те, кто раньше других прибывает в очередь, и свое железо сдадут по гораздо более высокой цене по сравнению со всеми теми, кто попытается сделать то же позже. Потому целые группы людей, на приемных точках железной дороги Земфира собирались еще с раннего утра.
А так как они были те, кто последними пришли на место приема... и вместо выкупа, так и последними прибывали, чтобы представиться людям Земфира, ибо строго соблюдалась очередь среди всех уже существующих сборщиков всего того старого металла разного вида и разного назначения.
И пока та там первая... первая дальность уже глотала почти всех остальных людей, которые были перед ними найдены при всех тех еще всего лишь мгновенными моментами, приемщики Земфира... обратили слова проводнику Льва как и на определенный способ и все еще невидимому Льву:
— Друг, ты должен был принести что-то очень ценное в этой жести, ибо за нее саму мы не готовы много денег дать?
— Мне деньги не нужны, добрые мои люди... — ждали их те неожиданные слова, и то их действительно удивило, а он продолжил:
— ... но я приношу вам 33 килограмма меди, 3 килограмма серебра и 333 грамма золота как один маленький знак внимания и подарок, если вы объявите моего принца вашей королеве.
— Вечером ты, друг, может быть, и много выпил, так что было бы хорошо, чтобы ты все же вернулся в свой дом. — с недоверием к тем таким словам, произнес один тот из них с лучшим делом, который действовал еще и из-за чего-то... как Земфировский foreman. Чтоб поверх всего таких его слов сопровождал и грохотanasmecha всех тех ту же поднавших людей... из-за чего, и более простодушных от того же.
Но потом, с тем одним лишь слабой улыбкой (всегда из-за чего-то и гневливой) человек, который может быть еще раз в жизни, пусть бы ему и в последний раз, снова передавал слова всего значимого момента, проводник Льва произнес:
— Хорошо, если так... Но позвольте мне представить моего принца.
И как он это сказал, он поднял крышку контейнера, из которого вышел Лев во всей своей фигуре, с вполне приятной присутствующим величественностью... по-прежнему неожиданно и на одно чудесное удивление всех присутствующих...’
И из-за чего тогда проводник Льва снова почувствовал себя человеком.
’...А Лев из своих рук высыпал на землю горсть мелких монет и все те разнообразные фигурки... из меди, серебра и золота... все с тем мирным достоинством одного принца. У тех, кто стоял в стороне, не нашлися тогда ни самые тихие слова, а лишь тогда... широко и широко открытые глаза, хотя какой-то один трепет, наименьшее, принадлежал пространству, а больше всего тому, что было за ним. А после того, после определенного потраченного времени, один уже тот, что был там в лучшем костюме, произнес:
— Великие люди, мы не знаем, о какой королеве вы думаете... у нас по правде существует много красивых девушек, но ни одну мы еще не провозглашали королевой.
— Уверен ли ты во все те свои слова, друг? — словно бы это сделал вместо Льва, поставил вопрос его проводник.
— Я бы вам предложил все же, и наперед, обменяйтесь речами с хозяином Земфиром, который встретит нас всех, сегодня и отправится с нами. — ответил тот, уже избранный говорящий от имени всех там присутствующих людей Земфира.
— Принимаем. — вошел он в тот момент в разговор Лев. Па после того все эти люди постарались чтоб хоть немного более торжественно обустроить все свое поведение, уверенные в реальном присутствии одного, какого-то принца... и вводили Льва в тот единственный вагон в той всей их композиции, предназначенный для пребывания людей при всей их композиции... а он обладал даже купе.
И представили ему тот один, среди всех самый красивый вагон, которому словно бы была единственная цель, чтобы в нем хозяин Земфир ручал. Да, на том месте ему представили... и предложили и томпусы хозяина Земфира, которые из-за чего... Лев на этот раз охотно принял (... ибо что его это было обмануло?).
А Хулио, как было имя тому Земфировскому заместителу руководителя... тому, кто вынес весь предыдущий случай... через одну ту особую торжественность, которая принадлежала этим моментам, ушел в тот один купе, где сегодня находился хозяин Земфир, и сообщил ему о всем том событии, вполне ему доступными необычностями того.
А хозяин Земфир все же как-то светло дождался достойно и не в той мере помпезно, в какой все это видели его люди.
— Скажете, принц?! — словами с отзвоном из какой ли то особой глубины... хозяин Земфир от своих людей ожидал подтверждения всего ранее произнесенного, чтобы ту же в том (был) и нашел в следующих словах Хулио:
— Да, патриарх. Нужно видеть, как его выглядит. — того его человека (да, ) от его наибольшего доверия...’
А за все то время разговора хозяина Земфира и его подчиненного Хулио, все другие их люди на низшей позиции в сообществе по отношению к тем же, были рассматривать контейнер... насколько дивясь, настолько и удивляясь всему тому... тому, что внутри застали... пока проводник Льва был теперь тот, который тогда там остался в мудрости тишины, и той одной, под достоинством сдержанности.
’... Наконец после определенного времени, которое Льву современное время умело сделать как одна настоящая малая вечность, в купе, в котором был размещен Лев, со стороны своих людей был сопровожден наконец и сам хозяин Земфир. И там, смешав ладони с Львом (при одном совсем крепком приветствии), как то добрые обычаи и у него полагают, хозяин Земфир через все то длительность одного такого момента был просто оглядывал (не разглядывал!) Льва... А потом, вручил Льву и слова. Были они окрашены целыми литрами довольства, и целыми литрами уважения, с тишиной чая, может быть чуть крепче, на несколько децилитров... одной той совсем не переполненной неожиданности... а и на конце с несколькими каплями чудесности...:
— Итак, вы действительно принц?
— Таково мне говорит фамилия. — был тем одним способом вполне искренне ответил Лев (как единственно и мог... или хотя бы умел)... но было в том действительно какого-то, и было бы кому... странного отблеска.
— Какое королевство предъявило вас нам? — хозяин Земфир был... проследил вопрос, который по всем тем словам, которые предшествовали, просто напрашивался. А Лев, понимая почти всю ширину того ему прямо направленного вопроса, передал ответ:
— Королевство любви. — который словно бы вдруг (а так и есть было), просто оживотворил всякое дальнейшее течение их разговора (принес ему душу, принес поэзию, принес игру, мелодию... принес дух) чтобы хозяин Земфир так и дождался того же, в словах:
— А так, значит... молодой принц. — которыми сменил ноту и для всех его предыдущих слов и для всех его будущих слов...
— Тогда, я предполагаю, что вы прибыли сюда, молодой принц, в мое скромное королевство, чтобы у меня просить руку моей молодой принцессы? ... ибо для Льва это были действительно те великие моменты... и для них, человек не может никогда достаточно подготовиться, потому он себе и без намерения позволил слишком много тишины... которую никако в тот момент ни смели себе задать и хозяин Земфир:
— Другая причина для торжественного посещения у нас невидима.
— дабы Лев на то... даже бы и осмелился перед тем одним, хотя и только ихним, но все же одним... патриарху, хоть перед свит всех его слов, который также бы принес и перед саму Лилиану:
— Прежде всего, все же... простите, мое намерение — подарить ей одну старую историю... и несколько... великих речей, которые да (и тогда его Лев был лишь уверенно, но ни наименьше дерзко, уже так... лишь сердцем серьезно посмотрел в глаза)... следуют еще большим обещанием. — а хозяин Земфир после того и несмотря на всю свою издавна довольно известную steadfastness, хотя уже, однако немного окрашенную ему той иначе уже давно некой характеристической (той от нетерпеливости... и нетерпения, всех тех неуверенных...) нервозом, поставил один такой вопрос (совсем его значениями и всеми его последствиями):
— Если ее полное имя... той молодой принцессы? — и подчиненный той его уже обще видимой и обще заметной растерянности. Да, спустились уже все те высокие тоны. А Льву была указана большая честь (хоть в глазах людей Земфира... и хотя это было и все же много шире.) ибо теперь уже действительно разговаривали как двое равных. А Лев тогда... словно открывает одну те двери... даже и ему до конца неизвестного мира, медленно и с вниманием (как иногда заходишь в какой-ли... тот некоторый мистический, и кто знает как все богатый, давно забытый подвал, освещенный лишь там какой-то одной той пыльной и под паутиной лампочкой, от той одной слабой, скромной оранжевой свет льности...)... передал один для него... оставшийся истинный и возможный ответ:
— ...ибо я ее познал под одним, всем другим именем... Тогда она звалась Лилиана фон Шенберг. — нота и так вод тогда действительно довольно побудила мысли хозяина Земфира... (а может быть и больше чем мысли) ибо ни одна девушка в его коммуне никогда не носила то и такое имя. И насколько он был тогда, ... самыми началами их встречи думал, что перед самими его глазами, на деле одно совсем особое ухаживание, теперь уже давно, да и широко... вдруг был действительно совсем смущен всей той их, одной совсем особой ситуацией. И несколько моментов в конце тех именоносных слов Льва, снова та одна горячая тишина разделяла слова Льва и патриарха, чтобы после всего, патриарх все же решил не терять многого от того, по его мнению, всякого великого и торжественного момента:
— ... (ибо уже бы быстро остановился но еще не произнес:) молодой принц, считаю, что ты достоин образа и дела моей молодой принцессы, и намереваюсь привести тебя точно перед самый мой порог... а ты мне сможешь представить перед всеми моими многими принцессами, ибо многие такие в моем королевстве существуют. Па если распознаешь среди всей той... прости мне... но богатой красотой, предложу ей, чтобы она тебе подарила от всего своего времени сколько ты будешь желать.
— Принимаю, господин патриарх. И из этой причины я вас попрошу сохранить эту мою картину, прежних шести лет, чтобы мне рука, может быть, не смогла коснуться ее, когда буду стоять перед всей вашей красотой. — да, вполне мудро и в какой-то прощаемой мере может быть и хитро, ответил тогда Лев. Да, да, чтобы после того принес одну ту весьма уже постаревшую картинку Лилианы пред те же глаза хозяина Земфира, после чего он все же в ней узнал кого-то своего... да, свою приемную дочь по имени Романа. А тогда он вспомнил и некоторых тех, ныне уже минувших событий, когда когда-то одна телевизионная команда готовила репортаж (для всех тех людей, которые живут по их мерам, одной тем вполне обычной жизнью повседневности) об одной его тогда посвященной интересной коммуне (...за их необычном социальном феномене...), в которой он тогда заявил перед глазами (тихих тогда...) журналиста, как его дочь Романа, его молодая принцесса и королева всем людям от его общины.
Но, теперь ему после всего, все же единственно не было ясно о каком том ее другом имени он говорил это теперь... тогда, Лев и где он вообще когда-либо и успел ее познать (или хотя бы встретить...), ибо их и ее образ жизни это никогда не было легко позволял. И он решил... чтобы все же после всего наилучшего, их личной встрече предоставить одно целое тому объяснение. Да, теперь, после всего... все же уже изменил свою предыдущую догадку о личном распознавании той же, но не сообщив ему то...... наложил, чтобы все присутствующие немедленно погрузились в поезд... что подразумевается, конечно, относилось и к самого проводника Льва и весь тот их все же тяжелый контейнер... чтобы поезд наконец бы и тронулся по направлению к той... его большой авлии.
И... Была это тогда, одна весьма гулкая ночь...
Когда та уже годами используемая композиция локомотива, и трех товарных вагонов с всего лишь одним пассажирским, снова нашлась в авлии хозяина Земфира. И после того как Лев своими элегантными туфлями уже ступил на ту слышанную... Земфирову землю, до слуха Льва как лишь внезапно, дошли те звуки разных экзотических песен, от тех... тех одной особенно мелодичных женских ритмов. Как и вся та орава детей, которые были еще одним раз снова... а по кой который раз, дождались даже целый поезд во всем дворе, и в самом конце во всей той симфонии звуков той большой Земфировой коммуны, была найдена и та всегда присутствующая вика рабочих, которые с утра и до того организовались в каком-то то, бесконечном исполнении всех своих, тех, от пота дел.
Но Лев все же более и более внезапно удивился, когда увидел... и наконец понял, что люди Земфира действительно встретили его как одного, того некоего принца...’
Да, о том его прибытии весть разнеслась скоростью гораздо большей скорости поезда. Просто, это были такие люди...’
... Перед ним был поставлен... был разостлан тот один пестрый саронг, каких-то тех всегда глубоко и таинственно теплых узоров с далекого юго-востока. И вскоре, сопровождаемый всей той всегда веселой детворой и теми темными и сияющими глазами (на самих ним известным способом...) многих удивленных девушек той одной усаженной там тропы... которые сами себя проложили по пути к большому белому дому, который еще вчера лишь он наблюдал издалека, там сквозь ночь... с того там некого окружающего холма (постояншего от всякого того избытка из старого кирпичного завода)... был и нашел перед той одной широкой и как-то всегда теплой домом, что некоей походила на один большой и просторный шатер и при всей той в ней земле и при всей той в ней, кирпиче. Да, сегодня действительно был перед ней...
А по тем одним старым обычаям у хозяина Земфира, большие разговоры всегда велись традиционно у зажженной «великой огонь», как люди Земфира, называли костер, в котором в некоторые, для них особые случаи, жгли там за большой белой дом, которая иначе была и сама резиденцией хозяина Земфира.
И так, ... после того как так очень тепло и по-большому был принят в резиденции Земфира — пока все то время ‘Королева большой семьи Земфира’ готовилась к встрече с ним — Лев вскоре наконец и нашелся и перед большим огнем.
Вокруг него тогда начал собираться почти весь мир Земфира. Да, все те, кто в эти минуты имел возможность освободить себя от дела. А ближе всех к тому новоприбывшему принцу поставил себя снова подросток мира Земфира... ибо еще ждалось... чего-то ждалось.
А были то действительно самые младшие среди них, во всем том королевстве Земфира. И они окружили Льва как только свободная и радостная дети умеют, и раскидывали свои взгляды всюду вокруг, но больше всего по Льву, пока все то время друг друга в том только им свойственном, том одном особом детском удовольствии отталкивали друг друга... и от того некого... просто из какого-то легкого ветра... были рассыпаны те всякие еще невинные детские улыбки (ибо такова их натура: да, находили они многое (что) в то же время и для восхищения и для подсмеха). А те их вечно неспокойные детские глаза, в которых как-то одинаково (как и у их взрослых), словно бы горел металл, пока по своей воле были глядели на принца из какой ли то ему неизвестной и особенной страны... с тем одним действительно романтическим значением, умывали фигуру Льва.
И еще какое-то время, пока перед ним еще там где-то за глазами смешивались искры, что вырывались из той там большой огня, со всеми теми искрами, что сыпались и из глаз людей Земфира (...ибо просто такова их натура...), Лев как-то забыл на весь другой окружающий мир, ибо в его сердце тогда тоже горела одна огонь, и притом гораздо большая и чем та Земфирова большая огонь. Но и несмотря на то пламя, что разгорелось в его душе, Лев все же и несмотря на то, все же чувствовал и одну дрожь силы железной стужи, какую обладают лишь те леса там вверху на далеком востоке с далекого севера. А та такая стужа его с момента на момент умела сжимать сердце до границ остановки крови... но именно тогда чтобы он мог бы и задрожать от страха, который бы в тот момент, столкнулся с каждой его надеждой, нечто там...Где-то... что-то в земфировском огне треснуло. И это просто проломило мысли Льва, и весь его взор вновь вернулся в тот свежий ночной воздух и во всю эту оживленную округу вокруг него. И пока искры все еще... изредка мелко или крупно, сыпались из того, одним деревом зажженного вечернего огня, в котором, судя по всему, горел один огромный дуб (да, словно тот некий тогда еще великий древний бог, а по преданию... нынешнего дня, падший ангел, просыпал из огня эти самые искры, дабы, может быть, и напугать сердце Льва, которое теперь, сегодня, здесь... горело сильнее, чем тот самый дуб...), тем самым самым торопливым и таинственным шагом приближалась Романа, молодая королева Земфира и его единственная официально признанная дочь.
А взгляды всех присутствующих колебались о том, кому же скорее предаться: Романе или Льву. О, и так они же и показывали Льву, что ее стопы все ближе и ближе подкрадываются, чтобы он, однако, как-то и из-за чего-то... не замечая их, и со всей своей тревогой... достоинственно поднялся — словно увидел перед собой тот, тот для него всегда убедительный взгляд, который по его мнению... Лилиана... да, всегда носила.
И... Да, и дождался он одного похожего, но этот теперь, словно выпущенный из тех самых глаз, которые как-то так сияли... словно те там некие жемчужины из тех самых далеких раковин под вечно тропическими морями. Весь от огня, похожий на ром, но зрелый, словно чьи-то... все те тягостные годы. А он устроился под той самой такой косой, которая из-за чего-то была так черна, как ночь без какого бы то ни было месяца. Да, и та угольная коса была единственной короной этой королевы и того ее, и ему, и многим прекрасного лица... действительно, какой-то более видимой и как в этот раз Льву казалась каким-то гораздо более темным, чем он (сегодня... для него) только что совсем видел (да, все это было как-то для него теперь уже крайне потрясающе... было... как-то, просто страшно!), ...
А оно, может быть, и было темнее лица Лилианы, потому что этой девушке, на которую Лев сейчас смотрел, то некое, там... на том месте, как бы вечно степное солнце над той... вечно ветреной регией, тем... своим вечно гневным и тайно жарким хребтиком, одело кожу той самой цветом какао, или, может быть, цветом кофе... (а может быть, это была насилие со стороны тех самых тогда совершенно новых технологий, на которых, может быть, лишь ли... Романа настаивала, чтобы своей и этой одной внешней и телесной манерой еще более уприродилась как тот самый полнокровный член Земфировой общины... — но это, впрочем, принадлежит тем неприличным кабацким рассказам... и не из этого романа... место).
... И, Земфирова королева протянула ему сейчас свою руку цвета кофе, чтобы после того, как он поклонился и поцеловал душистую ладонь, она тоже поклонилась и произнесла одни размеренные, но поддерживаемые достоинством слова:
— Я — Романа, дочь Земфира Яновича... и у некоторых признана и как королева этого одного маленького и непризнанного, но честного и гордого королевства. — которые тогда просто ослепили глаза Льва.
— Я — Леон, принц, и еще не имею своего королевства, но вот я пришел теперь... в твое, чтобы найти девушку, которой не успел сказать, какие великие чувства я обрел к ней. — ответил был Лев, одним тем же, как ни;;, дрожащим голосом... всем затопленным от чрезмерных чувств... (...еще и то теперь где-то там дирижирует смущенные мысли?)
— Ужель во мне видишь ту девушку, юный принц? — спросила Романа тем самым действительно достойным, но открытым и нежным, единственным каким может быть, который существует, вопросом. (Да, не могло быть иначе. Он должен был и это знать.)
— К моему глубочайшему сожалению из-за чего-то... я не имею той уверенности в себе, сколько имею в... этот твой нынешний облик. Это так странно... как-то сбивающе. — да, сердце всегда понимает истину (и в нем всегда есть память)... много раньше слов и много раньше ума, и никакой дикий полынь не может это остановить. Да, именно такой сок Романа выпила еще давно:
— (она не сказала «но», но словно как-то слышалось, что сказала): Я ношу этот образ уже девятнадцать лет. —
...но Лев вскоре был бы ошеломлен своей собственной правдой такими своими словами (потому что из-за чего-то большего, чем они, все еще было слишком рано)...:
— Да... столько лет обладает и Лилиана в своей жизни. — о, как велики были эти все слова дивной печали (ибо они не принадлежат ни ему... ни ей). Но, может быть, она знает, откуда все это приходит:
— (И она не сказала «из-за чего-то», но все было так, будто сказала): Верю, что не была бы посвящена в своем первом году жизни моему великому отцу Земфиру со стороны незнакомой госпожи в белом, чтобы, может быть, и я твою Лилиану взирала теми глазами, которыми и ты видишь. — ... одна боль встретила другую. Да, она уже сейчас многого распознала и еще больше поняла, но он из-за чего-то не... или не мог... или не захотел. Да, он из-за чего-то...:
— Прости меня, но я должен снова спросить тебя об этом. Ты действительно, до конца уверена, что никогда до сих пор не носила имени Лилиана в своей жизни, в своей жизни, королева этого одного действительно достойного королевства? — словно хотел посетить в себе все то, что могло бы хоть в какой-то будущности... снова ожить, (только) теперь уже, вне сомнения, ненужную надежду...
И она ему снова передала тот самый, ранее им же в глубине предчувствованный ответ:
— Уверена я в этом ровно настолько, насколько уверена сейчас, что говорю с тобой, влюбленный принц. Судьба так захотела, чтобы я и твоя возлюбленная носили лишь один и тот же облик.
А Лев в тот момент малость понял. И оттуда пришло и это совсем трудное... и для каждой другой минуты чувствительное вопрос (...ибо так много в нем было деликатного):
— Позволишь ли ты мне, однако, хоть свою дружбу, если бы я пожелал так? — но в ней осталось и тогда еще от твердой честности (ибо да, она научилась, что всегда потом тужит... только, там где-то в тайне):
— (но) если бы я и сделала это, ты бы скоро понял, что мое общество приносит лишь печаль. — чтобы передать ему доброе намерение и совет девушки, которая умеет всегда мерить время, которое ей принадлежит. (...и разве она не понимает сердце под эмоциями...). Да, лицо было всегда самым медленным на нем. (Где же это сейчас обрушилось?) И из-за этого сердце ему часто, почти всегда... на каждом начале, оставалось в тишине. Но она же, тем самым каким-то прекрасным мягким улыбанием:
— Буду искренней... Мне жаль, что ты не нашел свою королеву, но юный принц, твое сердце принадлежит другой. — еще раз призвала к своим предыдущим словам. Ибо... да, просто были такие факты (: нет, это была не она! Это был лишь;; какой-то маслин.). Он, Лев, и далее передавал тишине каждую роль своих слов, пока через душу: словно исходило какое-то, какое ли то живое грязь... — и может быть, только еще и это было от золотого отсвета. И ничего там больше не могли сделать все эти внутренние слезы... А взгляд (его ведь редко когда скрывал...) в той тьме сопровождали печальные взгляды земфировских людей, по многим своим широтам, недовольных тем, что не обрели своего принца.
А какое-то время тишину насыщало то вечное теплое потрескивание дуба, который, вот... вон там нагорает, а мрак в глазах Льва лишь на мелкое отрывал... просто грызли искры, которые как-то так... фыркали из той... огня, что раскалывал дуб там...
И внезапно, после того как поняла, что тишина достаточно сказала, Романа протянула свою руку Льву и прервала была всю тишину словами:
— Единственное, что я еще могу тебе предложить, — это этот вечер, устроенный в твою честь...
Романа обладала грациозными движениями и тем самым заметным словарем одной королевы, ибо господин «патриарх» позволил ей высокое образование даже в том одном великом далеком мировом городе. Ибо там он имел своих близких родственников...
... — Спасибо. — сказала тогда Романа, приняв ее теплую руку.
И после того как они разместились на свое место там, в том большом дневном зале той большой белой дома,
Начался (же) один необычный роскошный и немного таинственный танец всех тех, некоторых в том искусных девушек из Земфировой коммуны...
И... Пестрое... много пестрого (тогда было) перед глазами Льва. Но и много более бледного было во всей его... и все больше и в их окружении... А внутри него все теперь было (стало) вновь мутно.
... Обладал он теми особенными дальневосточными ритмами. Босоногие и милые сердцу девушки ступали по коврам всех тех дальневосточных и тех некоторых вечно глубоко теплых узоров... Да, просто шагами писали по всем тем и таким-то тактам, таким ритмам.
А. По завершении (всего того) танца... господин Земфир, постучав в какие-то там чаши сильных цветов, объявил свои, по многому судя, краткие слова:
«Как эта встреча двоих молодых, но на великом, осужденных людей, о которых я искренне надеюсь... о которых мы искренне надеемся, что их в будущем ожидает большое счастье, не осчастливила ни одного из них, предлагаю вам, друзья мои, есть и пить, дабы им и той силой, которую даст нам еда и питье, помогли превозмочь то же.»
И как (была) начался вечер,
Лев все больше начал чувствовать, как какая-то, какая то творение, материя души начинает (сейчас) одолевать и тело. Да, она пускала пока, то свое еще хрупкое корень — которое он еще тогда не умел срубить — в его под какие ли то все большие яды... в закипевшую кровь. Ибо (из-за чего-то?) она обладала одним... нежным, хотя и тем самым каким-то ядовитым прикосновением. И пока ему все больше начинала давить и каждую пору, а также и души? Или же только тела... она, однако, более всего лишь жаловала ту его чрезмерную тоску... нежели что-либо иное... хотя только так (может быть как-то и коварно) придавая ей значение.
И одни лишь взгляды Романы, так... лишь изредка рассекали (то, такое...) корни. Но он же и быстро снова набирал сопротивление... даже на те ее одни сказочно теплые и прекрасные взгляды.
И пока Лев еще был на какое-то время обменивался с Романой печальными взглядами, полными грусти... Чью ли то милость искал он? И много безгласных слов теперь... (было тогда). Дабы помириться со своей тоской.
... Но сердце их было жилистым (разве иначе бы и нашли в таких-то небывалых рассказах?..). Но всё более они обижались и сами взгляды, обижались и звуки, обижалась и еда, и опустело каждое питье. И всё ему как будто только внезапно... и вдруг побледнело в его глазах. Всё унесла снова новая даль... которой словно не было видно конца.
И Романа чувствовала так же особенно глубокую тоску... ибо не удалось осчастливить одного чудесного парня (так она видела Льва) и это снова из-за той одной причины большей, чем она сама. Но и при этом, своим зеркалом жизни, малыми годами, все же умела... или хотя бы удавалось) заметить (если и не видела), как он никогда не обретет никакую счастье ни каким образом... в ее объятиях, и она как и сам Лев, только ждала тот момент, когда этот вечер, на котором еще были боди присутствены, скоро найдет свой конец.
И после того как все это было и случилось,
Лев, хотя и был приглашен на то же, (все же) не желал дождаться утра в доме Земфира, и был он отпровожден тем способом, каким и был встречен... ибо они там действительно увидели в нем что-то то княжеское...
Да, Земфир для нужд их возвращения в этот раз подарил и свой локомотив и целый свой собственный вагон, чтобы они, с услугой его людей, снова добрались до той самой периферии того вечно нового полуостровного города... Да, туда и только все до того места, докуда и сам Земфир имел разрешение передвижения этим своим всяким одним особым транспортным средством.
А уже, перед самым отъездом Льва из Земфировой коммуны, уже на том самом входе в земфировский вагон... под восходом луны, которая только всходила под тем еще слишком влажным небом, Романа подарила Льву тот нежный, но сильный поцелуй в самый уголок, сразу же рядом с его теперь уже побледневшими и уже давно промерзшими губами, при этом ему (только лишь) прошептав королевски изысканно:
— Это тебе мой подарок, который ты должен тщательно тратить, пока не найдешь ту свою настоящую королеву. — подкрепив все те свои слова одним своим прекрасным и приглушенным улыбкой, который словно бы потом была только подписала еще тем одним... тем морганием вечно вечерних сияющих, а теперь уже и столь влажных своих глаз (что себе редко позволяла — ибо слишком хорошо знала, что может быть полезным, а что все может быть вредным людям вокруг нее...), и поверх всего... еще громко сказала:
— Будь сильным, сладкий принц, что бы ни случилось. — не подозревая, быть может, что и будущие дни смогут показать, что эти ее, такие слова были пролиты впустую... (или просто в чрезмерную ширину... и чрезмерную глубину.)
Но, вскоре сета, та краткая композиция снова тронулась...
а Земфировая, для Льва, теперь уже несчастно зачарованная усадьба была уже начала исчезать с ночного вида. Какое-то время ему еще только в глазах была все еще та большая огонь, что еще горела там... за резиденцией Земфира, словно бы она... в конце утихла.
И проносились мелкие утренние сани,
Когда Лев уже прощался оттуда на периферии Города от той некой вечно большой, глубины со своим водичком до той еще одной... короткой, но несомненно сладкой заблуждения... и гораздо большей тоски... И тогда он ему направил те единые... слова человека действительно давно потерянной жизни:
— Прости, друг. Похоже, что я больше не умею ничего хорошего сделать... — но Лев собрал и в нем немного сил для того, чтобы в ту же самую такт, еще оставшуюся, чтобы своему досадному проводнику, хоть и в заблуждении был... через какие-то уже более подавленные слова... но все же сказал:
— Нет, я все же не верю, что так... а из-за чего-то верю, что я и я, как и вы, рожден под той одной такой ночью, без луны... ибо вы знаете, на какой-то странный manier мне казалось, что мы все же смогли дойти... до одной полной крови (с всей глубоко занесенной, глубоко задуманной с сердцем, которое не сказало: о, как ты одинока земля, кровь того архангела...). — ибо да, может быть это была одна яловая утешение... (но так было только на первый слух... и на первый взгляд).
А проводник Льва до той большой, но всей от какой ли святости, заблуждения, его эти слова дождался лишь с одним тихим кивком в знак согласия, хотя и очень немного, от всех этих слов Льва, понял... или может быть только... и принял. Ибо, да... он не был, и не мог быть осведомлен со многими всеми теми до всех этих, предыдущих событий... и многими чужими годами. И потому поверх всего сам сказал (хотя и было много в его тихих словах...):
— Держись, мой молодой друг. Все же скоро придет и твой поезд.
А Лев в тот момент, не предприняв много от таких слов, все же позволил шепот и для себя, и для себя... и той своей снова уснувшей надежде:
— Может быть... — но тот человек...: хотел ли он еще только один раз взглянуть ему в глаза... или может только хотел и для Льва и для себя громко говорить сквозь дождь:
— Хочет, верь мне. Может быть, немного опоздал... но жди его. Ибо ты еще очень молод и еще имеешь шанс стать человеком по каждой ширине... — но Лев тогда, словно бы (после всего и все же) должен был откашляться... ибо так сильно, сильно ему теперь спалось, сегодня... и только это еще было сказал:
— Но я всему благодарен. — да, ответил Лев и для своего кратковременного спутника, и для себя, и для всех других, а после того он скоро уже разместился в такси и через несколько исчез для того уже давно несчастного человека из каждого вида...
И тогда он его в последний раз увидел. Больше никогда не встречались.
...Сквозь окна автомобиля, и глазами Льва с собой перевиралась вся та светлая ночь, которую тогда могла предложить эта метрополия. И пока картины, освещенные ими при теперь уже сильно пьяными мечтами Льва, как бы проносились, как-то похожие (на ту) скорости перемотки жизненного фильма... ибо душе Льва, теперь уже почти истощенной, из-за чего-то, совершенно отвечала такая скорость движения автомобиля. (Да, чувствовал он, даже, предчувствовал, что бы, может быть, и закричал от боли, если бы такси только на момент тогда остановилось.)
О, весь тот огромный город напротив него был тогда, однако, даже неестественно как-то неестественно спокоен. И в один момент, пока он там проезжал мимо одного из тех самых святых зданий в этом городе, он даже увидел одну молодую влюбленную пару, которая по инерции повседневности спешила переходить пешеходный переход, там сразу наверху, там в близкой дали перед ними... и в тот момент вскоре, он так внезапно решительно поручил, но отрезанно сказал таксисту, чтобы там... сада же остановил транспорт... сразу там, где еще по стороне чтобы бы позволили лишь те одни легкие шаги, пусть даже перед их автомобилем.
Роман Жемчужина - V глава, Боль
© Copyright: Лев Афанасьин, 2026
Свидетельство о публикации №226051600120
Свидетельство о публикации №226051600120
Рецензии